9

Несколько дней после визита Стенбока Катина жизнь текла по-прежнему, а потом резко изменилась, как по мановению волшебной палочки. Сначала пришел слесарь и починил замок на двери ее комнаты. Когда Катя попыталась сунуть ему денег, он с достоинством произнес «уплочено» и удалился, так и не открыв Кате имени ее таинственного благодетеля.

Больше не приходилось, затаив дыхание, вставлять ключ в строго определенной позиции, и Катя даже удивилась, насколько проще и легче стало от этого жить.

Прошло еще несколько дней, и Катю вызвал к себе главврач с известием, что вопрос о ее восстановлении в институте решен положительно, ей осталось только отвезти документы в деканат. Главврач говорил с ней так весело, так энергично тряс руку, будто сбывалась его собственная мечта, и Катя чуть не расплакалась от счастья.

График работы дежурной сестрой позволял ей учиться, что называется, без отрыва от производства, и главврач больницы устроил так, что она не просто восстанавливается, а идет доучиваться по специальной путевке, с обязательством вернуться в туберкулезную больницу в качестве врача.

Это было прекрасно во всех отношениях. В отличие от большинства других студентов Катя знала, где будет трудиться и по какой специальности. Работа медсестрой давала ей не только деньги, молоко и талоны на питание, но и обширную практику в области, которую она ощущала своим призванием.

В общем, профессиональная жизнь складывалась как нельзя более удачно (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить). Правда, из-за учебы она не сможет помогать Вере в отделении, но, во-первых, иногда все-таки сможет, а, во-вторых, два года учебы пролетят очень быстро.

Немножко пугала сама идея возвращения туда, откуда прогнали, но эти люди больше не будут ее сокурсниками. Она придет в совершенно новый коллектив, под новой фамилией, никто и не вспомнит, что она внучатая племянница Тамары Петровны Холоденко.

Правда, теперь она жена высокопоставленного медицинского начальника Стенбока, и очень может быть, что своим восстановлением в институте она обязана ему. Александр Николаевич молчит, не признается, но все же скорее да, чем нет, усилиями одного только главврача вопрос не решился бы так быстро и легко.

«За кумовство исключили, кумовством восстановили, – ухмыльнулась Катя, – диалектика».

Странная вообще штука это кумовство. Сколько она уже трудится в туберкулезе, никому не интересно, чья она жена, хотя фамилия Стенбок известна каждому медработнику в городе. Без сомнения, в коллективе знают, что она не просто однофамилица, но никто не вопит, что она барыня и занимает чужое место. Наверное, это вообще так: когда люди заняты серьезным делом, важно только то, как ты работаешь, исполняешь свои обязанности или нет. А если оклады большие, а заняться особенно нечем и реальной пользы людям никакой, тут и начинается выяснение, кто чей муж, кто чей сын, кто брат, кто сват, кто русский, кто еврей.

Интересно, будет ли к ней особое отношение в институте? Избежать косых взглядов и шепотков за спиной, что Стенбок пропихнул свою жену в обход всех божьих и человеческих законов, можно только одним способом – учиться хорошо и отлично, а для этого надо освежить знания, слегка потускневшие из-за вынужденного перерыва.

У Таточки была неплохая библиотека, но книги были в основном по хирургии щитовидной железы, а общую хирургию она попросила выслать ей в Горький, или, как она по старинке говорила, Нижний. Тата соскучилась не только по лечебной, но и по преподавательской работе и пошла читать лекции в медицинское училище рядом с домом. О том, что эти книги понадобятся Кате, она не думала из суеверия. В работе Таточка была невероятно дотошна и предусмотрительна, а в обычной жизни исповедовала принцип, что чем тщательнее готовишься к событию, тем меньше вероятность, что оно произойдет.

Катя записалась в библиотеку возле дома. Там был довольно скудный перечень медицинской литературы, но основные учебники, к счастью, имелись. Сначала Катя брала их домой, но вскоре пристрастилась заниматься в читальном зале. Уютная тишина, нарушаемая только легкими шагами библиотекаря и шелестом книжных страниц, настраивала на серьезный лад, и Кате казалось, будто она сама становится взрослее и серьезнее.

Знакомые страницы учебников вызывали иногда острые и горькие воспоминания. Однажды она открыла схему кроветворения и вдруг будто перенеслась в прошлое, в день, когда, глядя в аудитории на эту самую картинку, украдкой посматривала на Владика и мечтала о том, как он ее полюбит. И была уверена, что впереди огромная жизнь, полная подвигов и чудес.

Глядя в учебник, Катя будто снова переживала те мгновения, но теперь они были отравлены предательством и больно ранили ее.

В читальном зале, на виду у строгой библиотекарши, рядом с пожилым рабочим, читающим газеты, беззвучно шевеля губами, рядом с такими же студентами, как она сама, было легче. Дома, наедине с собой, она бы обязательно заплакала, а на людях ничего. Просто переворачивала страницу.

Таким же чудесным образом, как ее превращение из медсестры в студентку, изменилась и обстановка в квартире. Однажды соседки встретили ее со службы так радостно, будто она была их родной дочерью, вернувшейся из опасной командировки.

– Катя, добрый день, – пела Лидия Ильинична, – ты как, чайку попьешь после смены, покушаешь или сразу отдыхать?

– Вот твой столик, Катенька, пользуйся на здоровье, – вторила Галя.

Стол был не только очищен от Галиной посуды, но и тщательно вымыт, а посредине гордо стоял Катин примус, до сегодняшнего дня отбывавший ссылку на балконе вместе с соседскими ржавыми тазами и прочими негодными к употреблению, но очень ценными предметами.

От изумления Катя не находила слов. Эти ласковые речи произносили те же самые люди, теми же самыми ртами, которыми они обзывали ее туберкулезницей и грозились выслать на сто первый километр. Удивительная метаморфоза.

– В чем подвох? – хмуро спросила Катя и в ответ услышала дробное подхалимское хихиканье.

Соседки наперебой принялись уверять ее, что подвоха никакого тут нет и быть не может, они всегда относились к ней очень хорошо и никогда не хотели обидеть. Катя просто их неправильно поняла, все-таки Тамара Петровна выписалась, и Катя живет теперь одна, а у них в квартире главный принцип, чтобы все по справедливости, чтобы у всех было поровну времени и места на общей площади.

– Ты у нас девочка молодая, неопытная, – приговаривала Лидия Ильинична, стискивая Катину руку горячо и страстно, – да что там говорить, я сама такой была, еще помню, как в этом возрасте остро все воспринимаешь. Много что кажется обидным…

«Мне не кажется», – хотелось сказать Кате, но она только растянула губы в примирительной улыбке и в полном недоумении прошла к себе.

Тата утверждала, что у Кати логический ум, и, пораскинув этим самым логическим умом, она решила, что тут тоже не обошлось без Стенбока.

Совершенно непостижимо, каким образом он укротил соседок, но простым совпадением их внезапное раскаяние объяснить было тоже нельзя.

«Просто не муж, а фея-крестная», – проворчала Катя, пытаясь убедить себя, что это неправильно и такая назойливая забота ей неприятна. Ей все равно было приятно, и сознание того, что она кругом обязана Стенбоку, почему-то ее не тяготило.

Однажды она засиделась в читальном зале допоздна. Белые ночи давно кончились, только что прошел дождь, и в воздухе царила та пьянящая легкость, которая побуждает людей делать то, о чем они давно мечтали, но считали глупостями.

Катя вышла на улицу. Последние капли дождя падали с деревьев как слезы.

Подошел трамвай, в свете его фонаря влажный воздух искрился радугой, а вагоны светились уютно, как окна дома, где все друг другу рады.

Трамвай остановился, и Катя вдруг, неожиданно для самой себя, вошла в него и доехала до дома Стенбока.

«Зачем я это делаю?» – подумала она с любопытством исследователя, вошла под арку в узкий двор-колодец и принялась вычислять, какое из окон принадлежит Стенбоку. Задача не простая, ведь в прошлый раз она, конвоируемая милиционером, не запомнила даже, в каком этаже он живет.

Но прежде, чем она поняла, зачем вообще этим занимается, Александр Николаевич помог ей с решением, отворив створку окна и высунувшись чуть ли не по пояс.

– Катя, вы? – крикнул он.

– Я.

– Что вы тут делаете? Что-то случилось? Почему не поднимаетесь?

– Я просто гуляю.

– Одну секунду!

Стенбок исчез.

Не успела Катя подумать, какая она дура, не дает человеку спокойно жить, как дверь тяжело и глухо хлопнула, и во дворе появился Стенбок, в шерстяном свитере с высоким воротом совсем на себя не похожий.

– Катя, что-то случилось? – повторил он.

Она поспешила заверить, что у нее все в порядке.

– Тогда что? Почему вы здесь? К чему эта перевернутая сцена на балконе? Вам, между прочим, совсем не полезно гулять после дождя. Коли уж работаете в туберкулезе, так извольте соблюдать режим. Вы не замерзли? Поднимемся ко мне, я дам вам чаю.

Катя не стала жеманиться и пошла вслед за ним.

Усадив ее на хлипкий плетеный стул, Стенбок пошел ставить чайник. В комнате ничего не изменилось с тех пор, как Катя была тут с милиционером, только газеты на столе лежали свежие.

– Стакан у меня по-прежнему один, – сказал Александр Николаевич, – так что пить чай будем по очереди.

– Вот я дура, – вырвалось у Кати.

– Простите?

– Да дура безмозглая! Всю голову сломала, как вас отблагодарить, а надо было просто принести вам посуду!

– Во-первых, не надо, а во-вторых, за что благодарить? Я вас не понимаю, Катя.

– Как это за что? За все! Вы столько для меня сделали, а я для вас ничего.

Стенбок усмехнулся:

– Простите, Катя, но у нас с вами несколько разное общественное положение, соответственно и разные возможности. Когда вы будете большой начальницей, тоже что-нибудь сделаете для меня.

– А если не буду?

Стенбок пожал плечами:

– Придется стать, если не хотите остаться у меня в долгу. Но если говорить серьезно, Катя, я очень вас прошу не думать об этом.

– Это невозможно, Александр Николаевич, когда вся моя нынешняя жизнь создана вашими благодеяниями.

Стенбок принес из кухни кипящий чайник и блюдечко с колотым сахаром. Он заварил Кате чай прямо в стакане, прикрыв его сверху блюдечком. Посуда была чистая, но от всего этого так остро веяло казармой и тоской, что Кате захотелось немедленно испечь пирог и постелить поверх газет хотя бы маленькую салфеточку.

– Может быть, вам станет легче, Катя, если я скажу, что эти, как вы называете, благодеяния мне ничего не стоили? – вдруг спросил Александр Николаевич.

– Важен результат, – буркнула Катя, – вы многим рисковали…

– Почти ничем, – перебил ее Стенбок с досадливым жестом, – а вы умеете хранить тайны, Катя?

Она пожала плечами:

– До сих пор мне никто не поверял никаких тайн, но, думаю, да.

– Я так и полагал. Немножко приоткрою вам завесу, чтобы не присваивать себе чужие лавры, но никому, ладно?

Катя кивнула:

– Вам известно, что после убийства Сергея Мироновича поменяли всю верхушку органов?

Она нахмурилась, не понимая, к чему этот вопрос.

– Так вот, в новом руководстве НКВД оказался мой близкий друг и боевой товарищ, – продолжал Стенбок, сильно понизив голос, – которому ничего не стоило сделать так, чтобы вас перестали вербовать в агенты и вообще забыли о вашем существовании.

Катя сглотнула:

– Зачем же мы тогда с вами расписывались?

– Затем, Катя, что ради случайной девочки он бы не стал напрягать силы. А выручить из беды жену товарища – святое дело.

– Тата поэтому так легко отпустила меня обратно в Ленинград? Она знала?

Стенбок кивнул:

– Пришлось рассказать ей, потому что она со своей хирургической смекалкой не поверила в эффективность фиктивного брака, простите невольный каламбур.

– Зачем же вы нас тогда отсылали из города?

– Существует такая вещь, как время прохождения команды, а мой товарищ, фамилию которого я вам, естественно, не назову, почти всесилен, но не всемогущ. Если бы вас успели арестовать, то дать делу обратный ход он бы уже не смог.

– И с соседками тоже через него?

– Конечно. Я объяснил, что мы хотим сохранить комнату для Тамары Петровны, а соседки нас выживают и мы боимся доноса. Но слесаря я вызвал сам. Лично сам.

Катя встала:

– Александр Николаевич, получается, из-за меня вы обязаны вашему товарищу так же, как я обязана вам, а я вам даже не жена в полном смысле слова. Зачем вы брали на себя такое бремя? Ради чего?

Он тоже поднялся:

– Вы знаете, Катя, меня воспитывали так, что я с пеленок знал – смысл моей жизни в служении. Я служил своим идеалам – они рухнули. Служил женщине – она погибла. Служил ее идеалам – они рассыпались. У меня осталось только одно служение – прекрасной деве. Сознание, что я выручил вас из беды – лучшая награда для меня.

– Вы забыли главное служение, – буркнула Катя, которой сделалось неловко от таких речей.

– Какое?

– Наше дело. Медицину. Спасать людей от смерти – это вечное служение, идеал, который никогда не рассыплется и не рухнет.

– Н-да?

– Ну конечно, Александр Николаевич! Вы разве сами не видите, как здорово в академии организована лечебная работа? И все благодаря вам!

– Вы мне льстите.

– Сами знаете, что нет. Поверьте, чтобы чувствовать, что вы живете не зря, вам совсем не обязательно скакать вокруг меня в виде Дон Кихота.

Стенбок захохотал так, что Кате захотелось с ним целоваться. «Что за бред?» – одернула она себя, но не помогло. Так и тянуло прильнуть к этим обветренным веселым губам. И он это поймет, если она тоже засмеется.

Поэтому Катя с преувеличенным вниманием уставилась в окно.

– Что ж, Катя, раз так, и вы больше не хотите чаю, давайте я вас провожу не как рыцарь печального образа, а как старший товарищ, – сказал он, отсмеявшись, – пойдемте, скоро ночь, а в это время года они уже холодные.