11

Катя не ждала гостей, после отъезда Таточки никто ее не навещал, поэтому сообразила, что два звонка это к ней, далеко не сразу. Побежала открывать, но Галя ее опередила, перехватила в коридоре и, сладостно улыбаясь, сообщила, что к Кате пришел «мужчина».

«Неужели Стенбок?» От этой догадки сердце Кати как-то неожиданно екнуло, и она, поблагодарив Галю, на секунду вернулась к себе, пригладила волосы, поправила воротничок и только после этого вышла в кухню, где возле входной двери стоял Владик как ни в чем не бывало.

Катя даже оторопела от изумления и… Да, и разочарования.

Галя и Лидия Ильинична у своих кухонных столов неубедительно притворялись, что готовят.

– Чему обязана? – спросила Катя сухо.

Он достал из-за спины букетик цветов, от злости она не разглядела, каких именно.

Она завела руки за спину и покачала головой:

– Прости, не могу тебя пригласить. Не могу и не хочу.

– Ты должна меня выслушать! – воскликнул Владик и шагнул вперед, будто она разрешила ему войти.

Катя испугалась, что он сделает скандал. Александру Николаевичу абсолютно все равно, с кем она встречается, он при каждой встрече подчеркивал, что у нее нет перед ним никаких обязательств в этом смысле, но почему-то ей была невыносима мысль, что он узнает о том, что к ней, как теперь говорят, «ходят мужики». А судя по напряженным спинам соседок, он об этом обязательно узнает, если только еще раз когда-нибудь к ней зайдет.

Она решительно вытолкнула Владика на лестницу. На ту самую лестницу, по которой он спускался, не оборачиваясь, после того как предупредил, что их с Татой завтра вычистят из института, и стоя на которой она готова была отдать все на свете, лишь бы только он обернулся.

– Как у тебя только наглости хватило прийти сюда! – прошипела она, решив, что сейчас как раз тот случай, когда можно забыть о хороших манерах и говорить откровенно.

Они остановились у широкого арочного окна в пролете лестницы. На подоконнике виднелись следы от папирос, несколько окурков были заткнуты в щели оконной рамы. Везде было полно пепла, но Кате не хотелось видеть в этом никакого символа, только обычную подъездную грязь.

Владик смотрел на нее печально.

– Как увидел в деканате списки восстановленных, так чуть не обалдел от радости! Тут же к тебе побежал! – воскликнул он с воодушевлением, никак не вязавшимся с его тусклым спокойным взглядом. – Помнишь, как мы мечтали, как ты восстановишься, будешь по моим конспектам заниматься…

– Я не сделала того, что ты от меня требовал, когда мы мечтали, – буркнула она, – так что конспектами своими можешь подтереться.

– Ах, Катя, я ведь до сих пор люблю тебя, – сказал Владик сдавленным голосом, – тогда смалодушничал, растерялся, но на следующий же день опомнился, прибежал к тебе на работу, а сказали, что ты уже уволилась.

Катя пожала плечами.

– Все можно еще вернуть!

– Нет, нельзя, Владик!

– Позволь мне тогда быть твоим другом!

– У меня есть друзья.

Владик взял ее за руку, крепко стиснул и вдруг приложил к своей груди. Что-то театральное почудилось Кате в этом движении. Только заплеванная лестница придавала сцене реалистичности, а никак не его жесты и слова.

– Катя, Катя, ты просто не понимаешь! Ты не знаешь всего…

– Конечно. Никто не знает всего.

– Всего, что касается тебя и Тамары Петровны. – Владик перешел на шепот, тоже показавшийся Кате искусственным. – Поверь, если бы ты знала, что творится в руководстве института, какие там дела, ты бы поняла, что я спасал тебя. Спасал, как мог! Только благодаря мне вы с Тамарой Петровной живы и на свободе.

– Неужели?

Владик сжал Катину ладонь еще сильнее:

– Конечно, тебе трудно поверить… Ну бросился бы я на твою защиту, и что было бы толку? Только сгорел вместе с тобой! Даже хуже, пришили бы нам какую-нибудь группу и сослали нас с тобой, Тамару Петровну и до кучи еще человек пять.

– Ты преувеличиваешь.

– Нисколько. Раз заступаюсь, значит, вы мои друзья, раз друзья, значит, подельники, раз подельники, то замышляем…

– Все, все, я поняла, – перебила Катя.

– Сейчас, если хочешь выжить, надо действовать с умом, а показное благородство ни к чему хорошему не приведет.

«Увы, он прав», – с этой неприятной мыслью Катя взглянула на Владика внимательнее. За то время, что они не виделись, он возмужал и стал еще красивее. Мышцы сделались мощнее и крепче, в лице исчезла детская пухлость черт, они стали четче, чеканнее. Теперь перед нею был не юноша, а молодой мужчина. Как знать, вдруг и душа его изменилась, окрепла?

– Ты не представляешь, как я был рад, увидев тебя в списке! – Владик поднес ее руку к губам и поцеловал.

«Господи, нафталин какой-то! – Катя отняла руку, скрипнув зубами от неловкости. – В кино что ли подглядел, в фильме про деградацию высшего общества?»

С некоторым злорадством она вспомнила, что после суточного дежурства от целуемой руки еще довольно ощутимо должно нести карболкой.

– Владик, – сказала она, – если ты действительно хочешь мне добра, прошу тебя, не приходи сюда больше.

– Хорошо, Катя. Я знаю, ты думаешь, что я виноват перед тобой, поэтому все будет как ты хочешь.

– И в институте, если мы встретимся, тоже, пожалуйста, делай вид, будто мы незнакомы. Нам не нужно общаться.

– Но послушай…

– Владик, я верю, что ты делал мне добро, и хочу отплатить тем же. Я – чуждый элемент на птичьих правах, меня еле-еле восстановили и в любую секунду могут выкинуть обратно. А ты комсомольский вожак с прекрасными перспективами, тебе надо заботиться о своих… Как они, кстати?

Он посмотрел с недоумением:

– Что?

– Как мама и сестра?

– Ах, это! Все по-прежнему. Я просто не думал, что тебе это интересно.

– Рада слышать, что не хуже.

Владик снова взял в руки букетик, который положил на подоконник, с сомнением отряхнул его от папиросного пепла. Катя улыбнулась, увидев этот неожиданно естественный и простой жест:

– Не надо их мне, выброси по дороге.

– Я не прошу, чтобы ты сразу переменила свое мнение, – шепнул Владик, – со стороны я действительно выглядел, наверное, не очень красиво, но, поверь, я бы с легкостью оправдался перед тобой, если бы мог тебе все рассказать.

– Так расскажи.

– Это не моя тайна.

Катя поморщилась. «Помоги человеку, который просит о помощи, – наставляла ее Тата, – когда просит денег, тоже дай, если у тебя есть. Но если просит доверия и любви, посылай подальше. Как можно дальше. Порядочный человек ни за что не станет просить о таких важных вещах, а тем более требовать».

– Все, Владик, мне пора. Я устала после дежурства.

Владик пытался удержать ее, но Катя оттолкнула его руку, быстро вошла в квартиру и захлопнула дверь.

– Товарищ из института, – сказала она соседкам, которые делали вид, будто Катин гость их совершенно не интересует, – хочет, чтобы я вступила в студенческий театр, но у меня нет на это времени.

– Правильно, Катенька! Ты все-таки замужняя женщина, – заметила Лидия Ильинична не без яда, – хоть и живете вы раздельно, но негоже тебе на сцене выступать.

– Вот и я так думаю, – улыбнулась Катя и прошла к себе.

Странное дело, визит Владика занял не больше четверти часа, а чувствовала она себя так, будто полдня вагоны разгружала. Наверное, соприкосновение с подлостью всегда дается тяжело.

Пришел тут тень на плетень наводить, какие-то тайны мадридского двора ради ее же пользы! Гадость, глупость! Неужели это правда? Неужели надо поверить, что все так и есть, что существует… собственно, что? Какой дамоклов меч Владик отвел от ее головы? Ему сказали выступить на собрании с обличительной речью, чтобы выкинуть Катю и Тамару Петровну, он выступил. Сказали обработать ее, чтобы согласилась стать осведомительницей, – он обработал. Все!

Когда над ней нависла реальная опасность, защитил ее Александр Николаевич, а вовсе не Владик. И Стенбок не стал наводить никакой таинственности, а просто сначала молчал, а потом честно признался, что у него есть связи в самой верхушке НКВД. Фамилию не назвал, но это понятно почему.

Неужели Владик уверен, что она такая дура и поверит в его таинственные тайны? Теперь ей, разумеется, наплевать, а все же неприятно, что она произвела на него такое впечатление.

С другой стороны, ничего удивительного, она ведь простила его однажды. Поверила… Правда, тогда он говорил, что предал ее ради матери и сестры. Наверное, так часто врет, что уже не помнит, кого и когда какими сказками кормил.

Ну да, единожды солгавший, кто тебе поверит… Похоже, верно и обратное: единожды поверивший, тебя можно обманывать снова и снова!

Катя встала и заходила по комнате. Господи, как же тяжело жить в атмосфере тайн, недомолвок и умолчаний! Как трудно верить, а еще труднее не верить! Будто идешь в темноте на огонек, который мелькает то там, то здесь.

Ведь хочется, так хочется думать, что Владик хороший человек! Что он действительно не мог поступить иначе… Хочется если не ради него, то ради своей первой любви. Прожить жизнь в уверенности, что это было великое чувство к хорошему человеку, просто их разлучили трудные времена. Или не разлучили?

Не так уж трудно верить в то, во что хочется. А уж девушке поверить в то, что ее любит мужчина, в которого влюблена она, вообще ничего не стоит. Что бы там Владик ни творил, какие бы ни стояли перед ним задачи, но он пришел к ней после того, как она серьезно его подставила. Наверняка у него были крупные неприятности, когда она в последний момент отказалась сотрудничать. Но вот он здесь, с букетиком. И жестами провинциального трагика. И почти через полгода после ее разговора с энкавэдэшником.

Только ведь ложь всегда можно принимать за правду, если сказать себе, что ты слишком подозрительная и циничная, вот тебе и мерещится.

Да уж, лучше мешки таскать, чем сомневаться в людях!

Вдруг нахлынуло прошлое, как вещи из старого шкафа, который набили до отказа и долго не открывали. Катя будто заново переживала то светлый, почти детский восторг, который она чувствовала при виде Владика до того, как стала с ним встречаться, то чудесный миг первого поцелуя. Потом резко окуналась в тягостные воспоминания о его предательстве, как она заставляла себя простить, как ломала в самой себе что-то важное, что не позволяло это сделать.

Что ее тогда остановило? Не надо лицемерить перед самой собой, только нежелание Владика жениться официально. Если бы он сделал предложение, она бы его приняла.

А вдруг он сейчас готов? Надо прямо сказать, если ты меня так любишь, дорогой товарищ, то давай распишемся. Она формально замужем, ну и что? Стенбок будет только рад избавиться от своей фиктивной жены, ведь он первым не предлагает развод исключительно из благородства.

Вдруг Владик согласится, и начнется тогда у нее настоящая семейная жизнь… Настоящий муж, а там, как знать, и настоящие дети. От такого отца они должны быть красивыми.

Просто надо будет немножко поработать над собой, слегка сместить прицел. В военной системе есть такие таблицы замен. Если для полноценного питания бойцов не хватает какого-то продукта, в этих таблицах указано, чем и в каком количестве его можно восполнить. Например, творог заменить на рыбу, говядину на яйца и так далее.

Вот и ей придется всю жизнь считать малодушие осторожностью, предательство – дальновидностью, а приспособленчество – разумным поведением.

И жить не с человеком, а с эхом собственных чувств.

Бррр! Катю аж передернуло от такой перспективы. Это все равно что соглашаться всю оставшуюся жизнь с утра выпивать стакан водки и целый день ходить под мухой.

Черт возьми, она разумный человек, и ей давно все ясно. Она любила не Владика, она любила любовь. Владик имел к ее чувствам примерно такое же отношение, как икона к настоящему Богу.

Лучше раз и навсегда признать, что сглупила и влюбилась в ничтожество, чем всю жизнь цепляться за свою гормональную бурю взросления.

С этой мыслью Катя успокоилась, быстренько умылась холодной водой и решила прогуляться, чтобы выгнать из памяти странный визит из прошлого и пережитого.

Было еще не слишком поздно, и она дошла до Невского, который в головах ленинградцев никак не хотел становиться проспектом 25 Октября.

Она брела бесцельно, просто чувствовала себя хорошо среди людей.

– Катя? – вдруг окликнули ее.

Обернувшись, она увидела Гуревича.

– Лазарь Аронович!

– Катенька, как я рад вас видеть! – Гуревич галантно взял ее под руку, и они неспешно зашагали в сторону Невы. – Как вы?

– Ничего, работаю, восстановилась в институте.

– Поздравляю! Что ж, милости прошу ко мне, – он улыбнулся, – я с большим удовольствием сдержу свое обещание и научу вас всему, что знаю сам.

Она потупилась:

– Простите, Лазарь Аронович, но я выбрала другую специальность. Точнее сказать, она выбрала меня.

– Какую же? – спросил Гуревич сурово.

– Фтизиатрию.

– О, это благородная стезя! Хотел отругать вас, что хороните свой талант, но раз вы идете в туберкулез, то не буду. Только будьте осторожны и внимательны к своему здоровью.

Гуревич рассказал, что вообще жизнь идет своим чередом, только у Воиновых прибавление семейства, и, если бы Катя их навестила, они были бы очень рады.

На том и простились, так легко, будто Лазарь Аронович и не спасал ее вместе со Стенбоком и Павловой. Ни словом, ни жестом он не дал понять, что знает о ней больше других.

«И когда я знакома с такими хорошими людьми, у меня еще хватает глупости думать об этом слизняке Владике, – хмыкнула Катя, помахав Гуревичу из окна трамвая, – еще я что-то адвокатствую! Еще выбираю, что мне делать, жить жизнь или мечтать мечты!»

Только вернувшись домой и выпив чаю с булочкой, Катя сообразила, что Владик не мог увидеть ее фамилии в списках восстановленных, ни случайно, ни нарочно, ведь она значилась там по имени мужа. Екатерина Стенбок. Разве что в деканате были так любезны, что приписали урожденная Холоденко. Чего они, конечно же, не сделали.

Он знает, что она замужем? Откуда? Сообщили на работе, когда он туда приходил? Возможно, только он сказал, что был у нее на службе на следующий же день, а тогда там никто не знал, что она вышла замуж, и тем более не знали за кого. Стенбок открыл это за несколько дней до ее возвращения из Нижнего, который теперь Горький.

Но если он знает, что она замужем, и все равно приперся, значит, знает и то, что брак фиктивный. Откуда, когда этого не знают даже Воиновы! Да что там Воиновы, Татьяна Павловна не знает, а уж она-то обладает поистине энциклопедическими знаниями о личной жизни половины Ленинграда. «Или расхожее клише, – весело спросила Катя у самой себя, – что каждый юноша мечтает завести роман с замужней женщиной, действительно работает? Допустим! Но тогда бы он ловил меня на работе или в институте. Если юноша открыто является в дом к семейной даме с букетом цветов и наглой физиономией, можно заподозрить, что его истинная цель не роман, а чтобы муж спустил его с лестницы. Нет, Владик если знает, что я замужем, то знает и то, что не по-настоящему. Интересно откуда? И зачем он вообще приходил на самом деле?»