12

Мура не хотела идти с соседкой в прокуратуру, но раз обещала, то надо выполнять. Это правило жизни она заучила твердо, и Нину старалась приучить, что, не давши слова – крепись, а давши – держись. Виктор волновался, что дочь растет неумехой и растяпой, заставлял Муру, чтобы она приучала Нину к домашним делам, когда вся семья собиралась за столом, заводил длинные поучительные рассказы о детях своих сослуживцев, которые с пяти лет сами стирают, подметают и готовят полноценные обеды для обессилевших на службе родителей. Муре не было дела до достижений этих домоводческих вундеркиндов. Пусть дочка подметет пол всего лишь раз в году, не страшно. Но если уж она обещала этот самый раз, то должна выполнить любой ценой.

Были у Муры серьезные подозрения, что соседка, не желая ее обременять, улизнет за справкой сама, поэтому пришлось напомнить ей, что они вместе идут в прокуратуру сначала утром на кухне, а потом позвонить в операционную.

Тут уж Воиновой стало не отвертеться, и в назначенный час они вместе вышли из академии и направились за справкой.

Погода стояла хорошая, поэтому решили дойти пешком.

Шли весело, солнечный ветерок ласково трепал им волосы, играл с легким шелковым платьем Воиновой. Вода Невы искрилась так, что больно было смотреть.

На сером военном корабле развевались флаги расцвечивания.

Мура сняла пиджак, осталась в юбке и ситцевой блузке, но все равно было жарковато.

На мосту Воинова остановилась, будто бы отдышаться. Мура не стала ее торопить, вдруг осознав, что, может быть, Элеонора видит город в последний раз, понимает это и хочет наглядеться.

Она встала чуть поодаль и изо всех сил сжала кулаки, моля сама не зная кого о том, чтобы все кончилось хорошо и они вернулись домой вместе.

– Пойдемте, Мария Степановна, – Элеонора предложила ей руку.

Так они и двинулись дальше, будто настоящие подруги, которых у Муры никогда не было. Не было девичьей юности с подружками, прогулок под ручку, легких платьиц и глупого смеха… И легких сладких слез первой любви тоже не было. Сразу боль настоящей потери, которую она ни с кем не могла разделить.

Но что роптать на судьбу, когда это был ее собственный выбор. Всегда ей было интереснее с отцом, чем с девчонками, которых она считала отсталыми дурами с мелкобуржуазными интересами, даже в те дни, когда понятия не имела, как пишется «мелкобуржуазный» и что оно означает. Зато она была занята самым важным делом на свете, борьбой за счастье всего человечества, взрослые доверяли ей свои тайны, тут уж, знаете ли, не до ленточек, альбомчиков и цветочков.

Не было в юности всех этих глупостей, и тогда это казалось совершенно неважным, а теперь не хватает.

– Послушайте, Элеонора Сергеевна, – спросила она тихо, – а вы мне доверяете?

Воинова нахмурилась:

– К чему такой вопрос?

– Я в последнее время лезу в вашу жизнь довольно бесцеремонно, вмешиваюсь в ваши личные с Константином Георгиевичем дела, вот, в провожатые навязываюсь. Со стороны, наверное, выглядит, будто я к вам втираюсь в доверие.

Элеонора только плечами пожала, и они прошагали молча почти целый квартал.

– Не буду скрывать, Мария Степановна, я думала об этом, – наконец сказала Воинова. – Только решила, пусть лучше я вам доверюсь и обманусь, чем наоборот.

– Сейчас такое время, что надо быть очень осторожным.

– Если никому не доверять, зачем вообще жить тогда?

– Скоро все пройдет, – сказала Мура твердо, хотя совсем не была в этом уверена, – все наладится.

– Да, но не все доживут до этого прекрасного момента. Ну вот, Мария Степановна, дошли. Тут есть прекрасный садик с удобными скамеечками, я буду рада, если вы меня там подождете. Только вот не знаю, сколько времени займет процедура…

Мура сказала, что с удовольствием посидит на солнышке, это гораздо лучше, чем томиться в кабинете, а эффективность в принципе одна и та же.

– Подожду, – сказала она, усаживаясь на скамейку и подставляя лицо ласковым солнечным лучам, – позагораю, будто в отпуске.

– Мария Степановна, если я через час не вернусь…

Мура засмеялась:

– За час они только вспомнят, что вы вообще от них хотите, поверьте старой бюрократке. До конца рабочего дня подожду, а там уж буду действовать по обстановке.

Элеонора вдруг крепко пожала ей руку и быстро пошла к темной арке, похожей на распахнутую пасть.

«Как же мы докатились до такого, – вздохнула Мура, – власть народа, власть для народа, а в госучреждения идешь как в последний бой».

Она огляделась. Закрыла глаза, но солнце проникало сквозь тонкую кожу век и не давало задремать. Минут через десять Мура заскучала, поднялась со скамейки и вышла на улицу. Только она приблизилась к дверям прокуратуры, дежурный милиционер посмотрел так выразительно, что Мура скорее отошла к соседнему зданию, где жались несколько женских фигур, бледных, как призраки, и неуместных в ясный солнечный день.

Если она будет прогуливаться перед прокуратурой, то милиционер ее арестует, а если отойдет далеко, то разминется с Элеонорой. Пришлось вернуться в садик. Скамейка была уже занята пожилыми дамами в ажурных соломенных шляпках, и Муре показалось неловко нарушать их тет-а-тет.

Она подошла к горячей от солнца железной двери в подвал и стрельнула папироску у курившего там человека, одетого как бурлак со знаменитой картины.

Почему-то вздохнув, он угостил ее и поднес спичку, на которой в лучах солнца совершенно не было видно огонька, так что сразу и не поймешь, почему папироса разгорелась. Руки у него были красные, одутловатые, с черными ногтями. Грязь въелась так глубоко, что стала уже и не грязью вовсе. Муре захотелось посмотреть на его ладонь, на мозоли, которые уже никогда не пройдут. «Семнадцать лет советской власти, а у рабочего человека все еще такие руки, – вздохнула она, – разбитые, раздавленные тяжелым трудом. Что он может этими руками, что ими чувствует? Хочется ли вообще кого-то приласкать такой рукой? Как вообще возьмешь на руки новорожденного сына, когда знаешь, что у тебя пальцы как терка?»

Человек еще раз вздохнул и вернулся в подвал. Дверь за ним тяжело ухнула.

Мура затянулась, чувствуя, как от крепкого табака закружилась голова. Или это не от табака, а оттого, что она снова подумала о Гуревиче и их поцелуе?

Эти воспоминания приходили внезапно и били под дых, так что у Муры подгибались ноги.

С того вечера им ни разу не удалось поговорить наедине, и не случайно. Мура теперь не засиживалась, уходила со службы минута в минуту, вместе с секретаршей, чтобы Гуревич не мог поймать ее в кабинете одну.

Когда они сталкивались в коридоре, темное иконописное лицо Лазаря Ароновича вспыхивало радостью, он останавливался, а Мура, наоборот, ускоряла шаг, невнятно ответив на его приветствие, и сжимала кулаки, чтобы не обернуться.

Мура знала, что им нельзя было целоваться. Запрещено со всех сторон. Она замужем, и этого аргумента абсолютно достаточно, чтобы не сближаться с посторонними мужчинами. Это табу для любой уважающей себя жены.

Не о чем больше думать, но ведь есть и еще один запрет. Она – руководящий работник, секретарь партийной организации, ей нельзя крутить романы с сотрудниками. Даже если бы она была свободная женщина, все равно нельзя. Это противоречит коммунистической морали и вообще некрасиво.

И все же несмотря на двойной запрет Мура знала, что, если Гуревич снова поцелует ее, она не сможет сопротивляться.

«Как оголенный провод, – мрачно думала она, затягиваясь горькой папиросой, – как нам рассказывали на занятиях по технике безопасности. Если схватился за провод, то отпустить уже не сможешь, и тот, кто придет тебя спасать, тоже к тебе приклеится. Магнитное поле или что-то в этом духе. Надо брать палку или надевать резиновые сапоги, а голыми руками ничего не выйдет. Просто нельзя оставаться с Гуревичем наедине никогда и ни при каких обстоятельствах, и очень быстро он сам все забудет. А может, и уже забыл, а все его томные взгляды мне просто мерещатся. Скорее всего, так. Я вижу любовные страдания, а он думает, где взять хороший нож для удаления катаракты. Может, он вообще пьян был тогда. А что? Устал до полусмерти в операционной, потом накатили с Воиновым по рюмке коньяка, вот и расслабился, позволил себе. Потом пошел домой, выспался, отдохнул и успокоился. Подосадовал, конечно, на кой черт я к ней полез, но увидел, что дама не требует объяснений, и как гора с плеч. И почти точно то, что кажется мне влюбленным взглядом, это всего лишь благодарность за мою сдержанность. Да, если так, то лучше всего. Пусть этот поцелуй останется прекрасным воспоминанием только для меня одной».

Затянувшись последний раз, Мура выкинула окурок в урну.

Пожилые дамы ушли, но и солнце тоже укатилось в другие дворы.

Мура накинула пиджак на плечи на манер бурки, села на опустевшую лавочку и приготовилась задремать, но тут в скверике показалась Элеонора. Она шла как пьяная, нетвердыми шагами, озираясь по сторонам, будто впервые видела и этот двор, и поднявшуюся ей навстречу Муру.

– Что случилось? – Мура попыталась поймать ее взгляд. – Вам не дали справку?

– А? – переспросила Воинова, как глухая.

– Справку.

– Все в порядке. Вот она. – Элеонора похлопала по своей сумочке. Рука ее ощутимо дрожала.

– Давайте присядем.

Не слушая возражений, Мура усадила ее на лавочку. Давешний рабочий снова вышел из подвала покурить, Мура подбежала к нему и, конфузясь, протянула рубль и попросила еще папиросу.

– Понимаем. – Он дал ей две папиросы и коробок, а деньги не взял.

– Возьмите, пожалуйста, – попросила Мура, – тут место такое… наверное, часто просят покурить.

Он сунул рубль в карман брюк, а она вернулась к Элеоноре. Курить не хотелось совершенно, но она понимала, что так Воиновой будет легче успокоиться.

Губы у соседки были совершенно белые, а рука с папиросой так тряслась, что пепел падал на платье.

– Все хорошо, Мария Степановна, – после нескольких глубоких и прерывистых затяжек Воинова заговорила почти своим обычным голосом, – представьте себе, этот Малиновский оказался очень приличным человеком. Дал справку безо всяких проволочек, а копию подшил в дело.

– И что хорошего?

– Теперь, если в управлении лагерей не ответят, где Сонина мать, она сама нас найдет, когда освободится.

Мура погладила Элеонору по плечу:

– Конечно, мы будем надеяться, что дело как-нибудь пересмотрят и справедливость восторжествует…

– Как же, ждите!

– А я и жду, – Мура примирительно улыбнулась, – рано или поздно жизнь вернется в нормальную колею, только на сегодняшний день ваши паспортные данные фигурируют в деле злостной террористки. Это опасно.

Воинова отмахнулась:

– Не нагнетайте. Дело закрыто и сдано в архив. Подписано – и с плеч долой, как говорил Фамусов. Кто там будет копаться в старых бумажках? Тем более что, если приспичит нас арестовать, они и без паспортных данных прекрасно обойдутся.

Мура промолчала. Пожалуй, архивную пыль глотать действительно никому не хочется, но ради того, чтобы раскрыть троцкистский заговор и выявить разветвленную сеть шпионов и заговорщиков, можно постараться.

– Операция прошла успешно, Мария Степановна, не волнуйтесь, – Элеонора попыталась улыбнуться, – пациент скорее жив…

– Почему же тогда на вас лица нет? – спросила Мура без обиняков.

– Что?

– Вы слышали вопрос.

Элеонора поморщилась. Медленно выпустила дым и долго смотрела, как он поднимается и исчезает в голубом, но уже начинающем тускнеть ясном небе.

– Это никак не связано с Сонечкой, Мария Степановна, – наконец сказала она. – Просто я случайно встретила там одного человека. Человека, с которым у меня связаны очень плохие воспоминания и которого там никак не должно было быть.

– Он вас обидел?

Элеонора покачала головой:

– Нет. Я надеюсь, что он вовсе меня не узнал, а еще больше надеюсь, что сама ошиблась. Просто само воспоминание такого рода, что необходимо его забыть, если хочешь жить дальше. Как яма для мамонта. – Она сухо и коротко засмеялась. – Выкопали первобытные люди, замаскировали ветками, а потом забыли, где она, да сами в нее и свалились. Ладно, Мария Степановна, простите, если напугала вас. Мне казалось, я лучше умею держать себя в руках.