13

Элеонора не чувствовала времени, в прокуратуре оно сгустилось в один плотный невыносимый миг, но на улице оказалось, что прошло больше часа, и рабочий день близился к концу. Павлова хотела пойти сразу домой, но Элеонора не могла нести своим такую тяжелую и грязную ношу. Не могла целовать Сонечку, сына, говорить с мужем теперь, когда прихотливая судьба заставила ее вспомнить, кто она на самом деле есть. С трудом, как оглушенная, подбирая слова, она сказала, что надо обязательно показаться подчиненным, чтобы они не подумали, будто появилась такая мода сбегать с работы по своим личным делам.

Павлова никак не хотела оставить ее в покое, довела почти до самого оперблока и сказала, что через час зайдет, чтобы вместе идти домой.

Элеонора проворчала, что она уже взрослая и умеет переходить улицу, но забота соседки… нет, не удержала ее, конечно, от самоубийства, потому что мыслей таких у нее не было, но от полного отчаяния уберегла.

Ее мутило от омерзения. Как сквозь вату выслушав бодрый доклад Любочки, что за время ее отсутствия жизнь в операционной текла своим чередом, она села в своем кабинетике и стала ждать Павлову. Девчонки, кажется, заметили, что с ней что-то не так, но у Элеоноры не было сил играть свою привычную роль.

Минуты проносились одна за другой, а она сидела, глядя в окно и не понимая, что происходит за ним.

Час в прокуратуре вдруг стал разворачиваться, разбухать в памяти, как крупа в воде.

Она боялась идти. Из суеверия не стала собирать мешок, но все же положила в сумочку смену белья и зубную щетку. Понимала, что могут и не выпустить, но не ходить тоже было нельзя: если не оформить документы должным образом, Соню у них в конце концов отберут.

Был неприемный день, и Элеонора с трудом узнала холл и лестницу без толпы на ней. На вахте ее действительно ждал пропуск, и она поднялась в уже знакомый кабинет.

Там сидели оба сотрудника. Малиновский листал пухлый скоросшиватель, а Николаенко шуршал оберточной бумагой. От его стола пахло домашней котлетой.

При виде ее Малиновский улыбнулся и указал на стул. Элеонора села, почтительно сложив руки на замке своей сумочки.

– Вы пунктуальны, товарищ, – сказал Малиновский с радостью, как всегда бывает рад человек, делающий доброе дело, – и я тоже не подвел. Вот, по всей форме, будьте любезны.

Он подал ей узкий лист бумаги, который Элеонора не глядя убрала в сумочку. Проверять значит обидеть этого в сущности неплохого парня, к тому же ей не хотелось видеть официальное подтверждение страшной судьбы родителей Сони.

Поблагодарив, она хотела встать, но Малиновский протянул к ней руку:

– Позвольте еще раз ваш паспорт, товарищ.

Элеонора подала. Он снова старательно и с удовольствием списал ее данные на какую-то бумажку.

– Ну вот и славненько, – улыбнулся он, – сделал справку, что вам выдана справка. Она будет подшита в дело, и теперь если вдруг Корецкую освободят раньше отбытия срока…

– Всенепременно освободят! Они же все оказались в лагере по ошибке, – вдруг ухмыльнулся со своего места Николаенко, – все до одного.

Элеонора вздрогнула.

– В общем, товарищ, если мать начнет искать своего ребенка, в деле теперь есть информация, кто его взял, не волнуйтесь больше об этом. Но для очистки совести вы можете еще подать запрос в управление лагерей.

– Может, и ответят, – Николаенко снова вмешался в разговор, – может, по почте пришлют, а может, и сами на дом принесут, так тоже бывает. Но вообще очистить совесть никогда не лишнее.

– От всего сердца благодарю вас, товарищ Малиновский, – сказала Элеонора, поднимаясь. Ей хотелось пожать руку молодому прокурору, но это был бы, наверное, слишком театральный жест.

Малиновский тоже вежливо привстал.

«Наверное, из хорошей семьи мальчик, – вдруг подумалось ей, – воспитанный, с идеалами. Хотел стоять на страже закона, карать преступников, защищать обездоленных, а вместо этого оказался проводником жестокого безумия. Понимает ли он это? С каким чувством возвращается домой после напряженного трудового дня?»

– Спасибо, – улыбнулась она и пошла к двери.

Тут встал и Николаенко. Взял чайник набрать кипятку и, видно, не заметил, что Элеонора тоже выходит, или просто не посчитал нужным обратить на это внимание, но так или иначе, а они столкнулись в дверях. На секунду всего столкнулись, Николаенко буркнул: «Куда вы лезете, гражданка!» – и отпихнул ее.

И тут Элеонора его узнала. Это был тот самый конвоир, который изнасиловал ее, когда она сидела в тюрьме.

На негнущихся ногах она вышла в коридор и заставила себя посмотреть вслед Николаенко.

Да полно, он ли это? Столько лет прошло… Пятнадцать, почти половина жизни.

Показалось, померещилось, зло не может быть таким обыденным. Носить пушистые усы и обедать ароматной домашней котлетой за рабочим столом. Оно не может ходить за кипятком и пить чай, добродушно вмешиваясь в разговор сослуживца. Зло другое.

Только ведь насиловали ее так же обыденно. Это была не жертва, не служение злу, а просто удовлетворение потребности, такое же, как поедание котлетки с чаем.

Зная, что отсюда надо поскорее уходить, пока выпускают, Элеонора стояла возле двери на лестницу не в силах сделать ни шагу.

Николаенко возвращался с кипятком, мурлыча что-то себе под нос, веселый, видно в предвкушении обеда. Уже взявшись за ручку двери кабинета, он вдруг обернулся и посмотрел Элеоноре прямо в глаза.

Ее окатило ужасом, но даже в полном смятении чувств она заметила, как лицо его дрогнуло. Неужели тоже узнал?

В каком-то тумане она вышла из прокуратуры. Наверное, если бы не Павлова, так и брела бы по улицам города, не желая вспоминать, кто она и что.

И все-таки он ли это? Теперь, когда отпустил первый шок, это кажется немыслимым, невозможным. Тогда ее спасли другие конвоиры. Точнее, почти спасли. Напали двое, один, этот самый Николаенко, успел, второй нет. Ее отвели к большому чекистскому начальнику, который теперь, наверное, тоже расстрелян или в лагерях. Он уговаривал, чтобы она заявила, но Элеонора отказалась. Насильников тогда без долгих проволочек расстреляли бы, а она не хотела проливать чужую кровь. Зато тот начальник разобрался с ее так называемым делом, и ее выпустили, а иначе, наверное, тоже расстреляли бы. Она только попросила тех двоих конвоиров немедленно уволить, чтобы от них не пострадали другие женщины, и чекист обещал.

Не сдержал обещания?

Или ей все-таки померещилось? Пятнадцать лет, пятнадцать лет прошло, а лицо своего обидчика она видела минут пять, а то и меньше. К тому же он хорошенько приложил ее тогда головой об стол.

И его узнавание тоже померещилось. Как он мог узнать ее через пятнадцать лет? Она ведь наверняка была не первой девушкой, которую он насиловал в подвале. Но первой, с которой его поймали… Или не его?

Только он это или нет, не важно. Важно, что память вернула то, что пятнадцать лет хранилось в самом дальнем углу, в самом темном чулане, и Элеонора встретилась наконец сама с собой – обесчещенной и грязной.

Столько лет она притворялась честной и добродетельной матерью семейства, но притворство никогда не сделает тебя тем, кем ты хочешь быть. Измениться можно, только если принять себя такой, как есть, признать свои ошибки и покаяться.

Без этого вся твоя добродетель – грубый грим, который смоется от первого дождя, смажется от первой пощечины.

Она должна была признаться Косте во всем, прежде чем выходить за него замуж. Не только в том, что была любовницей Ланского, но и в этом тоже. Почему она решила, что имеет право оставить при себе эту постыдную тайну?

Элеонора будто провалилась во времени в тот день, голова гудела так, будто ее только что снова ударили об стол, и реальность виделась размытой.

Пришла Павлова, Элеонора покорно позволила увести себя домой, покорно отпустила Надежду Трофимовну, покорно спросила, обедал ли Петр Константинович.

Соня потянулась к ней, но Элеонора не взяла ее на ручки, как обычно, не расцеловала круглые щечки и макушечку. Сейчас ей было страшно трогать девочку своими руками.

Она обожала Сонечку. С тех пор, как они взяли ее, и до сегодняшнего дня Элеонора была счастлива. Казалось, эта малышка сделала неважными все тревоги и заботы. Любя девочку как родную дочь, Элеонора в то же время надеялась, что мать каким-то образом отпустят и она воссоединится со своим ребенком. Такая разлука не пугала ее, не заставляла меньше любить Соню. Каждую свободную минуту она старалась проводить с девочкой, почти совершенно отказалась от ночных дежурств, заступая только в случае крайней необходимости. К счастью, такое случалось крайне редко. Сестры в ее оперблоке все были молодые, жадные до работы, и только радовались лишним сменам.

Участковый педиатр, симпатичная женщина средних лет, находила Соню совершенно здоровым ребенком и советовала поменьше «приучать к рукам», а ночью, если та проснется и начнет хныкать, вообще не подходить. Поплачет, мол, и перестанет, и следующую ночь уже проспит спокойно. А то так и будете укачивать, сами глаз не сомкнете. Элеонора признавала научную правоту данного подхода, но приучала и укачивала самым злостным образом. Вообще почти не спускала Соню с рук, так ей казалось, что между нею и малышкой возникает настоящая родственная связь. Теперь же ей вдруг показалось, что она каким-то образом осквернит малышку, если прикоснется к ней.

Павлова, видно, сообразила, что с ней что-то не так, но приставать с расспросами не стала. Вместо этого молча нагрела воды для ванны и сказала, что раз уж выпал такой редчайший случай, что она пришла со службы вовремя, а погода стоит прекрасная, то отведет детей и Полкана в Ботанический сад. Элеоноре стоит отдохнуть после такого напряженного дня.

Что ж, она покорно проводила детей и покорно легла в ванну.

Легче от этого не стало. Элеонора яростно терла себя мочалкой, но вода и мыло не принесли ощущения чистоты.

Остальные обитатели квартиры еще не вернулись, и Элеонора надраила полы у себя и в местах общего пользования. Этот рецепт она почерпнула у Любочки, которой мама всегда говорила, что, если тебе плохо или не знаешь, чем заняться, помой полы.

Похоже, Любочкина мама знала жизнь. От сияющего кафеля и чистого паркета действительно немного полегчало.

Закончив, Элеонора устроилась в бельевой комнате с папироской, взяв ее из Костиной аварийной пачки, которую тот хранил за печной трубой. Табак оказался очень сухим и горьким.

– Лелька? А где дети?

Она так погрузилась в отчаяние, что не заметила, как пришел муж.

– Павлова повела их Ботанический сад. – Элеонора поднялась с табуретки. – Сейчас разогрею ужин.

– Сиди, сиди! – Костя легонько нажал ей на плечо. – Так устал, что, пожалуй, одного чаю выпью. А ты что куришь-то?

Она пожала плечами.

Костя с досадой махнул рукой:

– Леля, прошу тебя, не кури!

– Я так, дух перевести после тяжелого дня.

– Не кури, пожалуйста! Это очень вредно!

– А ты что ж?

– Я пристрастился, когда думал, что и так умру, – улыбнулся он, – а когда выжил, то оказалось, что бросить очень трудно.

– Особенно с твоей работой.

– Или силы воли просто не хватает, будем честны. Я тебя очень прошу, Лелечка, не надо! Сама не заметишь, как втянешься.

– Ну так что ж? Будем вместе курить.

– Нет, Леля, не будем! Я не хочу думать, что ты от курева заболеешь! Хотя бы от этой тревоги избавь меня пожалуйста!

Она молча потушила папиросу. Костя волнуется о ней, но что будет, если она сейчас признается ему во всем? Облегчит душу, как на исповеди. Только Костя не священник, а муж, и ему придется принять на себя тяжелый и грязный груз. Ведь у него нет больше выбора жениться или не жениться на опозоренной девке. Теперь выбор другой, и правильного решения не существует.

Имеет ли она право мучить его, чтобы очистить свою душу?

Тут чем дольше раздумываешь, тем хуже.

– Костя, – сказала она, как в воду прыгнула, – мне нужно тебе признаться.

– В чем? – Он обернулся. – Тампоны забыла посчитать?

– Что? А, нет, не по службе.

Он молча смотрел на нее, ожидая, пока она скажет, что хотела. Еще можно было струсить, признаться в том, что забыла купить капусты. Элеонора встала, выглянула в кухню, и, убедившись, что там никого нет, плотно закрыла дверь.

– Помнишь, Костя, во время Гражданской войны я недолго сидела в тюрьме?

Он кивнул.

– Но я никогда не говорила тебе, что, пока я там была, меня изнасиловал конвоир. Прости, я обязана была тебе сказать…

– Нет, не обязана, – жестко перебил он.

– Короче говоря, не сказала.

Он молчал, только взял ее за руку и крепко стиснул.

– Костя?..

– Ты поэтому оттолкнула меня, когда я приехал в командировку? – спросил он хрипло.

– Да. Но я потом побежала на вокзал и всю ночь там провела, надеясь снова тебя встретить.

– А я улетел на аэроплане. Я ведь, дурак, понял тогда, что с тобой случилось что-то плохое, но не знал, как к тебе подступиться, а надо было просто взять тебя за руку и не выпускать.

– Или лучше забыть совсем и жениться на нормальной девушке.

– Но я на тебе хотел. И видишь, судьба нас в конце концов соединила.

– Я должна была тебе во всем признаться прежде, чем она это сделала.

Костя молча вышел, но быстро вернулся с валерьянкой. От острого запаха Элеонору замутило.

– На-ка, выпей, – Костя протянул ей мензурку.

– Лучше водки.

– Пей-пей.

Она повиновалась:

– Спасибо.

Костя взял мензурку у нее из рук и поставил на подоконник, как раз на глубокую извилистую трещину, похожую на реку Нил.

Элеоноре показалось, что он хочет остаться один и перекурить эту новость, и она направилась к двери, но Костя быстро обнял ее и прижал к себе:

– Если честно, Леля, я не знаю, что тебе сказать…

– Да что тут скажешь.

– Я люблю тебя вместе со всем, что с тобой было, вот и все.

Элеонора покачала головой:

– Ты заслуживал лучшего.

– Ты дура, что ли, Леля? Я любил тебя и хотел быть с тобой.

– Ты просто хорошо ко мне относился. Как к человеку.

Костя вдруг отстранил ее и внимательно посмотрел в глаза, держа за плечи на вытянутых руках, как дальнозоркий человек читает газету:

– Знаешь что, Леля? Давай начистоту! – сказал он отрывисто. – Я не знаю, что сказать, чтобы тебе стало легче. Нет таких слов, чтобы бывшее сделать не бывшим.

– Нет.

– Но старые раны зарубцовываются.

– Или гноятся всю жизнь.

– Если не убрать осколки.

«Осколки, что это в переносном смысле, – вдруг подумалось Элеоноре, – старые обиды? Тайны друг от друга? Неотданные долги? Неисполненные обещания? Кто знает…»

Освободившись из Костиных рук, она села на табуретку, безвольно опустив плечи, опустошенная и слабая. Костя обнял ее, прижал к себе, так что голова ее уперлась в его впалый живот, и щекой она почувствовала грубый шрам сквозь ткань рубашки.

– Это прошло, Леля, давно прошло.

– Костя, а когда ты меня полюбил? – невнятно спросила она в этот шрам.

Рука Кости сильнее надавила ей на спину:

– Как когда? Всегда… Как тебя увидел, только сразу этого не понял.

Элеонора вскочила с табуретки:

– Подожди! А Лиза?

– А что Лиза?

– Ты же был в нее влюблен!

Костя с улыбкой сложил большой и указательный палец, оставив между ними крохотный зазор:

– Самую чуточку. Мы с ней просто весело проводили время.

– Как это?

– Ну она была, знаешь, как бы это теперь назвали, передовая девушка для своего времени, да и я тоже, что греха таить, по молодости в этом смысле являлся большим вольнодумцем. Подожди, а она разве что-то другое тебе рассказывала про нас?

Элеонора покачала головой:

– Нет. Она как раз говорила, что просто развлекается с тобой перед замужеством. Но я была уверена, что ты любишь ее по-настоящему.

– Прости, что тебе пришлось стать поверенной наших тайн. – Костя вздохнул. – Я тогда был нехорош, любить одну, а спать с другой казалось мне чем-то дерзким и прогрессивным.

– Ты был просто молод.

– И глуп.

– Как и я.

– Ты и сейчас молода.

– Но, Костя, если ты меня любил, почему не признался сразу, как Лиза вышла замуж?

Он хмыкнул:

– Как ты себе это представляешь? Мы служили вместе в госпитале, я знал, что ты влюблена в этого… в другого, короче. Если бы я полез к тебе со своими чувствами, ты запросила бы перевод, а зная тебя, перевод был бы в самое пекло.

– Не запросила бы.

– Ну так перестала бы мне доверять, тоже ничего хорошего. Я ждал, что война вот-вот кончится, а она, видишь, растянулась еще на столько лет…

– Столько времени потеряно, потому что мы все решали друг за друга… Наш первый ребенок мог бы появиться на свет еще до октябрьской революции.

Костя что-то посчитал на пальцах и засмеялся:

– Не до, но прямо тик-в-тик. Не жалей, Леля, время не потеряно. Я все равно воевал тогда и не мог быть с тобой рядом.

Тут в кухне раздались шаги, хлопнула дверца буфета. Со второй смены пришла Пелагея Никодимовна.

– Пойдем, Лель, встретим наших ботаников, – сказал Костя.

Они вышли на улицу. Сгущались сумерки, от домов шло тепло, набранное ими за этот долгий солнечный день. Вдалеке сгущались тучи, и даже в темнеющем небе было видно, как дождь идет где-то над Финским заливом. Порыв ветра, закрутивший подол платья Элеоноры, подсказал, что скоро принесет сюда тучи и дождь на своих крыльях.

– Погода портится, – сказал Костя, – а какой ласковый был денек.

– Успели бы наши.

– Сейчас вернутся. Павлова – человек ответственный.

– Слушай, Костя, раз уж у нас с тобой пошел такой разговор, – Элеонора крепко сжала его руку, – чтобы уж совсем не осталось ничего неясного… Если ты любил меня, как ты говоришь, то почему ты написал то письмо Лизе?

Он посмотрел непонимающе:

– Какое письмо? С тех пор как она вышла замуж, я с ней больше не общался.

– То письмо. Когда тебя, помнишь, положили на операцию?

– Я думал, ты его не нашла.

– Нашла.

– Ну тогда ты должна была понять, что оно для тебя.

– Я его не читала.

– Тогда почему решила, что оно Лизе?

«А в самом деле почему?» – удивилась вдруг Элеонора.

– Наверное, я так была уверена в твоих чувствах к Лизе, что мне в голову не пришло, что ты писал мне. Да и зачем было мне писать, когда я все время была рядом?

Костя вздохнул:

– Логично, конечно. А если бы я умер, прочитала бы?

Элеонора нахмурилась:

– Не уверена.

– Ну извини, – Костя развел руками и засмеялся, – у меня тогда не было под рукой конверта, и вообще мне казалось, в том контексте нельзя было подумать, что письмо адресовано кому-то другому. Знаешь, я, наверное, тогда поэтому и не сдох. Потому что ты со своей щепетильностью так никогда бы и не узнала, что я тебя любил, а бог не мог такого допустить. Что ж, теперь обязательно куплю конверт и напишу, чтобы после моей смерти ты точно его прочла. Оно лежит в моем ящике стола, да ты найдешь, когда придет время.

Элеонора ничего не ответила. Зачем говорить, что до смерти еще очень далеко, когда вот она, бродит рядом. Может подъехать ночью на черном воронке, может поразить внезапной болезнью. Все может быть. Но сейчас они идут, держась за руки, и знают, что тот, кто умрет первым, продолжится в том, кто останется. А когда не станет обоих, где-то еще они отразятся вместе, отзовутся эхом торопливых шагов по мостовой, рассыплются солнечными зайчиками по Неве, упадут каплями дождя на чьи-то губы.

Сейчас она узнала, что Костя любил ее, а не Лизу. Но разве это важно теперь, когда они давно стали одним целым? Давно стали, а поговорить откровенно решились только сегодня. И ничего, не страшно, ведь так никогда и не бывает, чтобы между двумя человеческими существами было все абсолютно ясно.

Тут из-за угла показался сначала Полкан, потом Павлова с колясочкой, а вслед за ней сын с Ниной. Их оживленные голоса разносились далеко по улице, только слов было не разобрать. О чем они спорили, что волновало их, бог весть…

И Элеонора будто оттолкнулась от прошлого, оставила наконец его позади со всем хорошим и плохим, со всеми ошибками и горькими сожалениями.

Только поздно вечером, уже в постели, Костя тихо спросил у нее, почему она именно сегодня решила ему признаться.

– Потому что я встретила своего насильника в прокуратуре.

Костя приподнялся на локте:

– Ты была среди преступников?

– Нет, зачем же? Он прокурор.

Он нахмурился:

– Лель, а ты не ошиблась?

– Надеюсь, что да. Но мне показалось, что он тоже меня узнал. И это плохо.

– Через пятнадцать лет?

Она вздохнула:

– Если бы я не подала виду, он бы тоже, наверное, подумал, что ему просто померещилось. Только у меня на лице, похоже, все было написано, да и имя, как на грех, редкое. Имя мое он, наверное, с тех пор запомнил, все-таки я в каком-то смысле спасла ему жизнь.

– В каком?

– Чекисты предлагали мне написать заявление, а я не стала.

– Почему?

Элеонора пожала плечами:

– Теперь уже трудно понять. Просто знала, что этого нельзя делать. Или чекистские руки не годились для настоящего правосудия, или тогда кровь вообще слишком легко лилась… Бывает такое, знаешь, что поступаешь правильно, но не знаешь почему.

– Прости меня, Лелька! – вдруг сказал Костя.

– За что?

– Я должен бы сам убить его. Но я не смогу.

– Костя, если бы ты на это пошел, мне стало бы только хуже. И вообще, вдруг я ошиблась, и это не он.

Соня завозилась в кроватке, чмокнула губами. Они затихли, но девочка вдруг протяжно вздохнула, повернулась на другой бочок, подняв коленку, будто собралась бежать. Одеяльце сбилось, и Элеонора встала, укрыла Соню и осторожно поцеловала в макушку.

– Ну что, Леля, тебе полегче? – шепнул Костя, когда она вернулась в кровать.

Элеонора кивнула.