14

Гуревич сказал, что Воиновы рады будут ее видеть, но Катя медлила с визитом, хотя очень любопытно было поглядеть на прибавление. Воиновы всегда считали ее только «хвостиком» Таточки, а один только хвостик кому интересен?

Потом, непонятно, кого она будет изображать в гостях, воспитанницу наставницы Константина Георгиевича или жену его друга? Весь вопрос, знают ли Воиновы истинное положение вещей? Пока она работала в академии, Стенбок всегда держал дистанцию даже с теми, кого искренне уважал, и вряд ли с тех пор что-то изменилось. Зачем бы он стал откровенничать о своей семейной жизни? Тем более жена Воинова находится в опасной близости к Татьяне Павловне, которая по информативности приближается к газете «Правда», а в отдельных случаях даже превосходит ее.

С другой стороны, жизнь Александра Николаевича после женитьбы так мало изменилась, что нетрудно задуматься, а все ли так с этим браком? Он нигде не бывает вместе с женой, по-прежнему чаще ночует на службе, чем дома, и счастье еще, что его соседи по квартире не работают в академии и вообще не связаны с медициной, иначе вся врачебная общественность уже знала бы, что счастливый муж живет один.

Первое время можно отговариваться, что им так удобнее, что они подыскивают хорошие варианты обмена и живут каждый у себя, чтобы соседи не захватили комнату. Год так потянут, допустим, а дальше-то что? Правда рано или поздно выяснится, и высокопоставленный товарищ Стенбока поймет, что его обвели вокруг пальца. Тогда как минимум дружбе конец, а что еще может произойти, Кате не хотелось даже думать.

Надо или разводиться, или изображать счастливую пару, подумала Катя, и решительно сняла с антресолей чемодан с детскими вещами, которые Таточка хранила в качестве ее приданого.

Набралось не много. Несколько платьиц, которые Катя не помнила, да красное плюшевое пальтишко с пуговичками из слоновой кости, которое она не хотела носить, потому что ей жалко было слонов. Тогда Таточка сказала, что кость это так только говорится, на самом деле пуговички делаются из бивней, когда они у слонов выпадают, как у детей молочные зубы. Правда это или нет, Катя до сих пор не знала. Нашлись еще крохотные ботиночки, достав которые Катя долго и с тоской смотрела на свои длиннющие ступни. Зачем они так вымахали, было совершенно непонятно и очень обидно.

Не бог весть что, но все же лучше, чем ничего.

К вещам Катя присовокупила набор игрушечных чашек. Чинная игра в чаепитие не слишком привлекала маленькую Катю, поэтому игрушечный сервиз уцелел полностью и вполне годился для подарка.

«Хоть как-то отплачу Воиновым за их доброту. – Катя с удовольствием упаковала детские вещи в оберточную бумагу и перевязала веревочкой. – Но сначала надо уточнить один момент».

Настроение у нее было прекрасное. Занятия в институте должны были начаться через неделю, но ей уже выдали студенческий билет.

Приказ о ее восстановлении подписан, она уже знает номер своей группы и расписание занятий, так что имеет полное право снова называть себя студенткой.

Как хорошо, что у нее новая фамилия, а в лицо ее, наверное, никто не помнит, и она не станет для преподавателей той самой Холоденко, которую вычистили в прошлом году. И той самой внучатой племянницей той самой Холоденко, которую тоже вычистили, опять же не станет. Правда, теперь она жена того самого Стенбока, что, наверное, тоже не очень хорошо.

Ну хотя бы преподы не будут чувствовать неловкости, что единогласно тянули руки за ее исключение. То есть те, у кого есть совесть, а остальным-то наплевать.

Катя распахнула шкаф. Острый глаз и твердая рука, необходимые для успешной хирургической работы, отлично послужили Таточке и в портновском деле. Она обшивала Катю с ног до головы, переделывая свои старые наряды, и все они получались настоящими произведениями искусства и сидели как влитые, и раньше Катя их носила с удовольствием, но теперь вдруг стало ясно, что, как настоящим произведениям искусства, место им в музее, а не на живом человеке.

«Н-да, – ухмыльнулась Катя, прикладывая к себе шелковое платье с кружевной пелеринкой и оборочками, – для Атоса это слишком много, для графа де Ла Фер слишком мало».

Впрочем, сезона платьев осталось недели три, месяц от силы, а там на выручку придет плащ, потом пальто, которые у нее стандартные и скромные. На работе она полностью переодевается в форму, в институте тоже будет в белом халате, никто и не заметит несовершенства ее туалетов.

Деньги, главное, есть. Стенбоковские лежат в неприкосновенности на дне шкатулки, и с зарплаты у нее почти каждый раз получалось откладывать, так что Катя считала себя вполне состоятельной женщиной. Можно потратиться на обновки к первому сентября, только это надо искать, выстаивать в очередях, на что нет ни времени, ни сил, ни желания.

Как говорит Тата, пока молодая, хоть мешок из-под картошки надень, все равно хороша!

И все же, собираясь к Стенбоку, Катя не стала надевать мешок, а тщательно выбрала синее шелковое платье в горошек, при переделке которого Таточкина фантазия взяла отпуск.

Это скучное платьице с отложным воротничком и узким поясом сидело на ней без единой морщинки, выгодно подчеркивая тонкую талию.

К нему Катя взяла синюю же ленту, заплела косу, но тут же сообразила, что замужние, хотя бы и формально, дамы кос не носят, и быстренько соорудила на затылке кичку.

Решив, что выглядит солидно и строго, Катя сунула ноги в тщательно вычищенные туфли и отправилась к Стенбоку.

Открыла ей пожилая дама в очках и сухо сказала, что Александр Николаевич на службе и что в непредвиденных случаях лучше звонить ему по телефону.

Катя поблагодарила, подумав, что это действительно было бы лучше, но Стенбок почему-то не посчитал нужным дать ей свой номер.

У дамы она спрашивать постеснялась.

Можно было отправляться домой, но Кате вдруг показалось очень важным, чтобы Александр Николаевич увидел ее сегодня такой, в нарядном платьице и туфельках.

Она пешком пошла в академию, загадав, что если встретит Стенбока по дороге или застанет на рабочем месте, то все будет хорошо, а если разминется с ним, то тогда не очень.

В окне его кабинета горел свет, и Катя только сейчас заметила, что пока она шла, совсем стемнело. Лето с его белыми ночами прошло, приближалось темное и хмурое время.

Катя испугалась, что ее не пустят, но вахтер внизу в ответ на ее робкое «Я к Александру Николаевичу» только милостиво кивнул, мол, проходи.

Быстро миновав пустой полутемный коридор, Катя оказалась под дверью Стенбока. Почему-то вспомнилось, как они зимой, в дни траура по Кирову, приходили сюда с Воиновым делать Александру Николаевичу новокаиновую блокаду, когда тяжелое ранение, полученное в Гражданскую войну, напомнило о себе.

Действительно ли ей тогда показалось, что их судьбы связаны, или она нафантазировала себе это уже потом, после всего, что случилось дальше?

Катя медлила, не решаясь постучаться, но тут дверь распахнулась сама и так резко, что чуть не ударила ее по лбу.

– Господи, Катя! – воскликнул Стенбок. – Не ушиб?

– Все в порядке.

– Слава богу! Что ж вы притаились?

– Только подошла.

Он пожал плечами:

– Что ж, если вы ко мне, входите.

Катя сказала, что дело у нее минутное, и, если Александр Николаевич собирался домой, можно поговорить на ходу.

– Как угодно.

Выйдя на улицу, он предложил ей руку. Катя приняла.

Приятно было с ним идти, как настоящие муж и жена, и, может быть, прохожие думают про них «красивая пара».

Стенбок молча шел рядом, приноравливаясь к ее шагам, и ни о чем не спрашивал.

– Я просто хотела узнать насчет нашей с вами конспирации, – наконец решилась Катя, когда молчание слишком затянулось, – мы ведь должны перед кем-то изображать счастливую семью или необязательно?

– Вопрос не праздный, Катя, – кивнул Стенбок, – и очень хорошо, что вы пришли, ибо я сам хотел говорить с вами об этом. Как вы посмотрите, чтобы приходить вместе со мною на торжественные вечера? В последнее время они вошли в моду, и я, увы, по своему общественному положению обязан на них бывать, и бывать с женой, буде она у меня есть.

– Хорошо, Александр Николаевич. Только, если можно, предупреждайте заранее, чтобы я могла поменяться дежурствами.

– Обязательно, Катя. Правда, там царит атмосфера такой густой пошлости, что, боюсь, вы разведетесь со мною после первого же вечера.

– Ничего, потерплю, – засмеялась Катя и спросила, насколько Воиновы в курсе дела.

– Надеюсь, что заблуждаются на наш счет так же, как все остальные. Если Павлова по-соседски не проболталась. А к чему такой вопрос?

– Хочу навестить, поздравить с прибавлением. Я ведь обязана им очень многим.

Стенбок вздохнул:

– И вы считаете, что лучшей благодарностью будет принести туберкулезную палочку в дом к маленькому ребенку?

– Но я всего лишь работаю в туберкулезе, а не болею!

– Вы это попробуйте объяснить молодой матери.

– Но Элеонора Сергеевна медицинский работник, а Константин Георгиевич вообще профессор. Они прекрасно разбираются, кто заразный, а кто нет.

– Ах, Катя, Катя, – покачал головой Александр Николаевич, – когда у вас появятся свои дети, вы поймете, как сейчас ошибались. Страх за близких на корню убивает все медицинские познания.

«Интересно, как дети у меня появятся в фиктивном браке», – подумала Катя с неожиданной горечью, а вслух сказала только:

– То есть мне не нужно ходить к Воиновым?

– Не нужно. Поймите правильно, Элеонора Сергеевна любит вас и будет очень рада видеть, но своим появлением вы доставите ей несколько часов тревог, пусть и совершенно напрасных.

Что ж, в логике ему отказать было нельзя.

– Хорошо, Александр Николаевич, я не пойду. Хотя, знаете ли, в экстренной операционной такое бывает… Туберкулезная палочка это вообще цветочки по сравнению с тем, что они сами таскают в дом.

– У нас очень строго соблюдается асептика и антисептика, используются новейшие дезсредства, я лично за этим слежу, – процедил Стенбок.

– Ладно, ладно, раз вы такой стерильный, – вдруг расхрабрилась Катя от обиды, что ее считают неподобающей гостьей в приличном доме, – может быть, заберете у меня детские вещи и сами отнесете Воиновым? Скажете, от нас обоих, от вас и вашей заразной жены.

Стенбок хмыкнул:

– Почему бы и нет? Вот, кстати, ваш трамвайчик. Поехали.

Оказавшись в комнате у Кати, Стенбок первым делом придирчиво огляделся вокруг.

– И где ваше усиленное питание? – спросил он грозно.

На этот вопрос Кате ответить было нечего. Питания в доме не было, ни усиленного, никакого.

– В столовой, – буркнула она.

– Где орехи? Где мед?

Катя пожала плечами.

– Вы не бережете себя, едите столовскую баланду, подвергаете себя дополнительному риску, а потом самым безответственным образом хотите общаться с маленькими детьми!

– Я нормально ем. Просто сегодня…

– И в прошлый мой визит тоже было просто сегодня! – Стенбок прохаживался по комнате, заложив руки за спину, будто в своем кабинете распекал нерадивых подчиненных. – Тоже я пришел, а в доме шаром покати!

– Но мы заранее не договаривались с вами, что тогда, что сейчас, – пискнула Катя, как тот самый нерадивый подчиненный.

– Вот именно! Два случайных дня, и оба раза в доме ни крошки! Не кажется ли вам, многоуважаемая студентка медицинского института, что на основании этого исследования можно сделать научный вывод о вашей безалаберности?

– Ну в принципе да…

– Не в принципе, а что, мне каждую неделю приходить с проверкой? – гремел Стенбок. – Или водить вас на рынок за ручку? Или самому приносить вам необходимые продукты? Так у меня, знаете ли, много других занятий. А вот как я, пожалуй, поступлю! Я напишу Тамаре Петровне.

– Не надо, пожалуйста.

– А что прикажете с вами делать, когда вы элементарных вещей не понимаете? Напишу, пусть возвращается из Нижнего и сидит тут с вами, раз не воспитала в вас ответственности и привычки к самостоятельной жизни.

– Не надо, – повторила Катя, – она там так счастлива. И вообще она уже старенькая, ей вредно жить в одной комнате с палочкой Коха.

– Я не говорю, что у вас палочка Коха. Но обязательно будет, если вы и дальше…

– Александр Николаевич, я все поняла.

– Хорошо. Но предупреждаю, что если в следующий свой визит застану столь же удручающую картину, то Тамара Петровна немедленно все узнает. Давайте ваши вещи, я еще успею сегодня занести их Воиновым.

– Может быть, чаю?

– Нет, спасибо.

Катя открыла буфет, показать, что у нее есть сушки и немножко леденцов, и вспомнила об унылом холостяцком быте своего законного супруга.

– Постойте, Александр Николаевич, я ведь обещала вам чашку. Возьмите, пожалуйста, выберите, какая вам больше по душе.

– Спасибо, не нужно.

– Правда, возьмите, пожалуйста. Что посуда зря стоит… Вот красивая, с корабликом, вам как раз подойдет.

– Спасибо, нет, – отрезал Стенбок, и Кате вдруг сделалось обидно почти до слез.

– Да что ж это, вы мною брезгуете, что ли? – не сдержалась она. – Боитесь пить из туберкулезной посуды? Дома обдайте кипятком да протрите спиртом, и все, никакой опасности. Да если уж на то пошло, то я вообще никогда не пользовалась этой чашкой.

Стенбок поморщился:

– Катя, ну что вы такое говорите… Просто у вас ценный фарфор, наверняка фамильный, Тамаре Петровне точно не понравится, если вы разбазарите его.

– Да-да, отговорки. А сами думаете, зачем я вообще пошел в гости к этой заразной.

– Катя, что за глупости.

– Тогда выбирайте чашку.

– Повторяю, мне не нужно.

– Брезгуете, – повторила Катя упрямо, сама не зная, зачем злит несчастного Стенбока. Такое чувство у нее бывало разве что в детстве, когда плачешь и вроде бы понимаешь, что не о чем, а остановиться все равно не можешь.

– Ничуть.

– Ну как же, чай пить в моем доме вы отказываетесь, к посуде боитесь прикоснуться, и страшно подумать, что будет, если вам придется меня поцеловать!

Стенбок внимательно посмотрел на нее:

– Зачем же мне придется это делать, Катя?

Он нахмурился, и Кате стало стыдно.

– Ладно, Александр Николаевич, простите меня, пожалуйста, – сказала она, – я работаю в туберкулезе, а вы брезгливый человек, ничего в этом нет такого обидного. Теперь я очень хорошо понимаю, что от этой напасти лучше перестраховаться.

Она взяла со стола пакет для Воиновых и подала Стенбоку. Тот молча принял пакет у нее из рук, подержал немного и зачем-то положил обратно на стол.

Прежде чем Катя успела что-то понять, он взял ее за плечи и осторожно, но решительно припал губами к ее губам.

Это был настоящий поцелуй, от которого подкашиваются ноги и сердце хочет вырваться из груди.

Катя закрыла глаза, чувствуя, как вся переливается в него, в сухие соленые губы, в ладони, в сердце, бьющееся рядом с ее сердцем сильно, горячо и трепетно. Вдруг оказалось важным, необходимым ощутить кожей не шершавую ткань кителя, а голую человеческую кожу…

Не сразу она поняла, что Стенбок отводит от себя ее руки.

– Катя, – сказал он, отдышавшись, – ради бога, простите меня.

Катя молча смотрела на него, не понимая, как это они снова стали двумя отдельными людьми.

– Простите, – повторил Александр Николаевич, – но русскому офицеру нельзя вот так вот прямо в лоб говорить, что он чего-то боится.

– Ах, так дело в этом.

– Да, в этом.

– Тогда могли бы просто попросить, чтобы я в вас плюнула.

– Да, так было бы лучше.

Стенбок снова качнулся к ней, но тут же отступил.

Катя, наверное, еще не пришла в себя, потому что никак не могла понять, что делать дальше. Возмутиться его дерзостью или, наоборот, сказать: «Стенбок, я твоя жена, и как хочешь, а сегодня ты отсюда не уйдешь».

Но смелости хватило только погладить его по стиснутой в кулак ладони.

– Катя, – сказал он тихо, – вы мне очень нравитесь, это правда.

– И вы мне…

– Я вижу, Катя. Мне кажется, нам с вами хорошо вместе и при других обстоятельствах мы могли бы быть счастливы. Но сейчас будет огромной ошибкой, если мы поддадимся обаянию минуты и позволим нашим чувствам вырасти во что-то большее.

– Почему?

– Начать с того, что получится, будто я вас обманул. Если я обещал фиктивный брак, значит, таким он и должен оставаться.

– Александр Николаевич, это еще глупее, чем боязнь туберкулезной палочки. Жизнь меняется каждую секунду.

– Вот именно. Но кое-какие константы остаются. Например, наша разница в возрасте. Вы – юная девушка, вступающая в жизнь налегке, а я уже отмахал половину пути да нажил такой багаж печалей, что он не войдет в двери семейного дома. Вам нужен ваш ровесник, такой же чистый юноша, как вы.

– Александр Николаевич, жизнь так устроена, что по большей части живешь не с тем, кто нужен, а с тем, кто есть рядом, – буркнула Катя. Ей не хотелось рассказывать, что чистый юноша у нее уже был и что после этой чистоты до сих пор не отмыться.

– Забавно, Катя, что вы учите меня, как устроена жизнь, – улыбнулся Стенбок, – но по существу возразить вам нечего. Я мог бы вам дальше расписывать, как через двадцать лет я буду стариком, а вы еще молодой женщиной, и как тяжело вам будет вытирать слюни или что похуже у немощного деда, но суть не в этом. Главное, Катя, что я бывший граф и белогвардеец и об этом рано или поздно вспомнят.

– Ну так если вспомнят, то не будут разбираться, по-настоящему мы с вами женаты или нет.

Стенбок пожал плечами:

– Надеюсь, успеем развестись. Фиктивный брак все же проще расторгнуть, чем резать по живому. И вы не солжете на собрании трудового коллектива, когда скажете, что давным-давно не живете с мужем, так что о его вредительской деятельности не имеете ни малейшего понятия, и он человек вам совершенно чужой и чуждый.

– Вот это точно будет неправдой, – буркнула Катя, – вы мне больше не чужой.

– И вы мне не чужая, Катя. Вы такая не чужая, что даже не можете себе представить. Именно поэтому я хочу, чтобы вы были счастливы, чтобы впереди у вас была интересная полнокровная жизнь, а не ссылка или лагерь.

– Да почему обязательно так? Нет, Александр Николаевич, поймите, я нисколько не навязываюсь вам, но все-таки надо принимать решения исходя из того, что есть, а не из того, что может случиться. А может и не случиться, между прочим. Сейчас волна от убийства Кирова схлынет, и снова будем жить как жили.

Александр Николаевич саркастически приподнял бровь:

– Вы сами-то в это верите, Катя?

– Ну конечно!

– Блажен, как говорится… А вы газеты читаете?

– Честно говоря, нет.

– А мне приходится. И мне кажется, что когда все советские граждане единогласно голосуют за смерть, нормальная жизнь еще не скоро наступит. Надеюсь, впрочем, что я ошибусь в своих прогнозах.

– И я надеюсь.

Стенбок подошел к двери, не глядя, автоматическими движениями пригладил волосы, поправил воротничок и взялся за ручку.

Катя молчала. Она уже знала, что не существует волшебных слов, чтобы в последнюю секунду заставить остаться человека, который хочет уйти.

А Стенбок, может быть, этого не знал, поэтому медлил.

– Хотите совсем начистоту, Катя? – спросил он тихо. – Без всяких отговорок?

Она кивнула.

– Все дело в том, что я потерял жену. Вы знаете об этом.

Катя снова кивнула.

– И я больше не хочу становиться уязвимым.

С этими словами он ушел.