15

Мура проводила заседание партактива со смутным чувством, будто что-то не так. Чего-то не хватало в привычных до оскомины речах, в постных лицах, на которых при упоминании Сталина включался, как лампочка, казенный восторг.

Сегодня не было желающих вступить в партию и никого не требовалось переводить из кандидатов в члены, поэтому заседание проходило особенно скучно.

Секретарь ячейки неврологического отделения произносил стандартную речь о бдительности и настоящей коммунистической правде, которая должна восторжествовать над узкой личной правдочкой.

Слова были знакомые по передовицам газет и журналу «Большевик» и от частого повторения будто утратили смысл. Как детская игра, когда произносишь какое-нибудь слово много раз подряд все быстрее и быстрее, рано или поздно перестаешь понимать, где оно начинается, где заканчивается и что означает.

Или как в церкви раньше. Кто там понимал слова молитв, но в нужные моменты все крестились и верили в бога и жизнь вечную.

Разве так было в партии прежде? Собрания большевиков даже назывались веселее, не заседания, а сходки. Может быть, наверху, среди корифеев как-то иначе говорили, посолиднее, а папа всегда так называл. Да как бы ни называли, а с такими рожами точно не сидели. Горячились, спорили до хрипоты, ругались, иногда страшно, иногда обидно, иногда весело. Кипел самовар, разлетались с тарелки бублики, пепельницы щетинились окурками, как ежи, локоны выбивались из причесок, и барышни нетерпеливо заправляли их за ухо.

Мура тогда ничего не соображала в марксизме и тонкостях революционной борьбы, но по оживленным лицам, радостным голосам, даже по ироническим усмешкам старших товарищей становилось совершенно ясно, что здесь происходит что-то очень хорошее и важное для всех людей на земле.

Глядя на нынешнее сборище, она никак этого не могла подумать. Даже в очереди к зубному врачу люди веселее.

Докладчик кашлянул, и Мура на всякий случай одобрительно кивнула ему.

Коммунистическая правда, надо же…

Конечно, надо понимать, что речь идет не о правде, как верном описании реальности, а о правде выбора, правде идеи.

И все же коробит это выражение, тревожит, будто есть в нем какая-то смутная угроза. Как-то раньше правда в прилагательных не нуждалась.

Докладчик закончил, сорвав жиденькие, но обязательные аплодисменты.

Мура предложила товарищам высказаться и задать докладчику вопросы, но товарищи совершенно одинаково потупились, как ученики, не выучившие урока, и пришлось завершить собрание коротким стандартным напутствием о том, как в условиях обострения классовой борьбы по мере развития социализма необходимо крепить ряды и выявлять врагов.

Только когда коллектив потянулся к выходу, Мура поняла, что не так. На заседании не было Елены Егоровны.

Как же она сразу не поняла, что сегодня ее не бесит сладкая улыбочка и поза прилежной ученицы, в которой Елена Егоровна записывает все ее слова в блокнотик! Даже дышалось свободнее, честное слово…

Но что случилось с верной большевичкой? Муре не слишком хотелось в это вникать, но зная, что Антипова скорее умерла бы, чем пропустила заседание, она спустилась в терапию и там узнала, что Елена Егоровна сегодня не вышла на службу без объяснения причин.

– Что же вы? – попеняла Мура. – У вас товарищ отсутствует, а вы даже никого не послали узнать, в чем дело? Вдруг она больна, вдруг нужна помощь? Разве это по-нашему, по-большевистски?

Красноречивое молчание было ей ответом.

Пришлось Муре самой топать домой к Елене Егоровне. Та жила довольно далеко, на Загородном, и после двух пересадок на трамвае Мура впервые в жизни подумала, что автомобиль с шофером пришелся бы сейчас очень кстати.

Немного поплутав в дворах-колодцах, она наконец поднялась по темной лестнице с выщербленными ступеньками к нужной квартире и позвонила. Открыл растрепанный молодой человек в круглых очках.

– Кто вы? – спросил он, щурясь.

– Я с работы товарища Антиповой.

Он вышел из квартиры на темную лестничную клетку почти наощупь.

– Вам не надо сюда ходить, – прошептал он, доставая папиросы из кармана брюк.

Мура уже все поняла.

– Надеюсь, это ошибка, – сказала она тоже очень негромко.

Молодой человек только пожал плечами. Кажется, он не был сильно удивлен, а может быть, успел уже свыкнуться с такими ошибками. Кто он Антиповой? Для мужа слишком молод, для агента подслеповат.

– Извините, – сказала Мура и сбежала по темной, пахнущей сыростью лестнице на улицу, где тоже сделалось совсем темно.

Арест Антиповой так потряс Муру, что она забыла сесть на трамвай и пошла домой пешком. Почему-то лезли в голову всякие посторонние мысли, всплывали детские воспоминания, будто мозг защищался, не хотел думать про страшное.

Тут она бегала ребенком, разносила документы по квартирам, где с благоговением произносились те имена, которые сейчас ошельмованы, объявлены врагами, а имени Сталина никто даже не упоминал.

Как могло все так круто перемениться? Ладно, жизнь, но сама история революции изменилась почти до неузнаваемости, хотя еще двух десятилетий даже не прошло с этого великого события.

Она была ребенком, но детская память цепкая, и в отличие от дворянских, например, детей, она не жила в счастливом неведении. Подготовка революции была частью, да что там частью, смыслом ее жизни. Сама многое видела, и папа объяснял, так что знает она, как все на самом деле было. Знает, а все ж таки порой хочется поверить официальной истории, той, что печатается в брошюрах и книгах, льется из репродукторов, мелькает на киноэкранах. Такая стройная, логичная и красивая история, что просто не может быть ложью. А что собственная память мешает, так это ничего. Память может ошибаться, а родная партия – нет.

Задумавшись, Мура все ускоряла и ускоряла шаг, и вдруг поймала себя на том, что почти бежит, обгоняя прохожих. Остановилась, перевела дух и пошла вровень с другими людьми.

Итак, Антипову взяли. Это первый арест коммуниста в их учреждении. К ним НКВД вообще редко наведывался, за последний год забрали только профессора Добужинского, но он был бывший дворянин и никогда не состоял в партии.

Его арест с последующей ссылкой был несправедлив, но хотя бы не выбивался из общей логики событий. Бедняга попал в «Кировский поток». Это как будто была необходимая мера социальной защиты, срочно «требовалось очистить ленинградский воздух от зловонного троцкистско-зиновьевского дыхания», как поэтически выразился представитель обкома, пригласивший сам себя на общее собрание коллектива академии, но Муре казалось, что не воздух очищают доблестные чекисты, а жилплощадь. В связи с убийством Кирова произошла большая замена кадров, начальство почти все приехало из других городов, вот и позаботилось освободить себе хорошие квартиры.

По старым заплесневелым понятиям это несправедливо, но, с точки зрения коммунистической законности и морали, как говорится, вопросов нет.

Берут бывших оппозиционеров, даже тех, кто давно разоружился перед партией и сам забыл, что когда-то был троцкистом, а органы помнят все. Слава богу, в подведомственном ей учреждении таких нет. Старые доктора по большей части беспартийные, а у немногочисленных большевиков с дореволюционным стажем просто времени не хватало на теоретизирование. Они просто лечили людей невзирая на их финансовые возможности и помогали товарищам по партии, не вникая в детали. А молодняк пошел вступать уже при Сталине. С одной стороны, фракционность тогда уже запретили, а с другой… Мура поморщилась. Неприятно было так думать, и все же ее не покидало чувство, что люди теперь хотят в партию не ради народа, а ради самих себя. Произносят святые слова, а в голове повышение по службе, кресло начальника, которое тебе не светит, если ты не коммунист, талоны в закрытый распределитель, и самое сладкое – возвышение над букашками-беспартийными и возможность указывать им, как жить. Какие уж тут фракции, какая оппозиция!

Елена Егоровна точно ни в чем подобном не была замешана, никогда и ни при каких обстоятельствах. Она хотела только одного – стать начальницей, и больше ни на что ее мозговая деятельность направлена не была. Надо уничтожить и расстрелять троцкистов – отлично, значит, надо уничтожить и расстрелять. Наверное, она бы лично пустила пулю в голову любому оппозиционеру, если бы это ей позволило продвинуться по службе и если бы ей дали наган.

Почему первой арестовали именно ее – непостижимая загадка.

По логике вещей начать должны были с самой Муры, у нее более подходящая биография для террористки, все же и военный опыт имеется, и дореволюционный партстаж, то есть в теории она могла примкнуть к какому-нибудь вредному ядру, а навыки бойца помогли бы осуществить диверсию. Не идеологическую, такую как игнорирование хулы на Кирова, а самую настоящую. Завод какой-нибудь взорвать или поезд пустить под откос. В крайнем случае отравить больничную еду. Скромненько, конечно, зато эффективно и не покидая рабочего места. Хотя в последнее время больничные повара с этим сами прекрасно справляются, без помощи террористов.

Короче, немножко фантазии, и из секретаря парторганизации Марии Степановны Павловой можно вылепить настоящее чудовище. А Елена Егоровна что? С какой стороны ни возьми, мелкая правоверная рыбешка, разве что чуть пронырливее других.

Неужели поводом для ареста послужили слова Муры на бюро? Черт, как не хочется признавать, но, похоже, так и есть. Или это не она говорила, а Розалия Станиславовна? Мура нахмурилась, припоминая. Кажется, она просто сказала, что диверсия – это лишать город прекрасных врачей из-за напраслины вздорной бабы, а Розалия развила тему, мол, а вдруг эта баба не вздорная, а совсем наоборот? Вдруг это не злопыхательство, а продуманный план по срыву медицинской помощи населению? Получается, Мура увернулась от удара, и он пришелся по Антиповой. Прилетел бумеранг, сказала бы она, если бы поддалась злорадству.

Наверное, получив стенограмму заседания бюро, органы там у себя в Большом доме растерялись. Как это, люди обсуждали смерть Кирова и никого за это не наказали? Непорядок, не должно так быть. Мура вроде бы оправдалась, не подкопаешься, да и старая большевичка Карпова заступилась за нее, а она авторитет. Пока еще священная корова революции, надо ее беречь, после чисток не так уж много их осталось.

Врачи вроде бы действительно хорошие, нужные, и на бюро ясно сказали, что их арест – диверсия против трудового народа. Мало ли что, конечно, говорят, но кто знает, как все повернется, вдруг и правда арестуем докторов, и сами окажемся диверсантами. Слово-то сказано! Большой, конечно, соблазн отпустить всех с миром да забыть эту глупость, но сигнал есть, а мы не отреагировали. Что начальство скажет по этому поводу? Не хочется даже думать. Поэтому разоблачим-ка мы террористку Антипову, которая ложным доносом хотела дезорганизовать лечебную работу в академии. Раз она доносчица, так быстро нам всю свою сеть сдаст, и заступаться за нее никто не станет.

Впрочем, сейчас следовало не размышлять над чекистской логикой, а думать, что делать дальше. Как должна реагировать партийная организация на арест своего члена? Самое простое – ничего не знать. Официально никакого извещения об аресте не поступало, а секретарь парторганизации не ясновидящая. Мало ли куда человек исчез? Через несколько дней ее уволят за прогулы, Мура проведет заседание ячейки, выберут нового парторга, и все. И будто никогда Антиповой и не было на свете. Если вдруг Елену Егоровну отпустят, то она принесет справку, что сидела в тюрьме, значит, отсутствовала по уважительной причине, и ее восстановят на работе. А у Муры заболит голова о том, нужно ли восстанавливать в должности парторга человека, на которого упала тень подозрения. В чем? Да какая разница в чем, упала, и все.

Или сейчас нужно забежать впереди паровоза? Созвать собрание, раструбить на весь свет, как доблестные чекисты выявили хитро замаскированного врага, возблагодарить их за спасение от страшных диверсий, призвать утроить классовое чутье и удесятерить бдительность, а напоследок восславить товарища Сталина?

А потом выяснится, что Антипова вообще не арестована, а, например, умерла. Ведь подслеповатого молодого человека можно было в принципе понять как угодно.

Мура вздохнула. Насколько же легче был порядок, когда паршивую овцу сначала исключали из партии и только потом арестовывали. Тогда все понимали, что партия действительно состоит из лучших людей и борется за чистоту своих рядов, а теперь что ж? Не грозная сила, а какая-то слабоумная старуха, не видит врага у себя под носом.

Или вообще ни о чем не думать, а спихнуть ответственность на партячейку? Пусть сами выясняют, что случилось с их вожаком, сами созывают собрание, сами составляют резолюцию, а Мура только подпишет. Ведь нельзя зажимать инициативу с мест, дорогие товарищи! Ну да, когда надо исполнить очередное идиотское указание сверху, тут про инициативу с мест мы даже не вспоминаем, а как принять самостоятельное решение, так вот она, тут как тут.

Нет, если она хочет сохранить остатки самоуважения, придется решать самой. Посоветоваться с вышестоящими товарищами, с той же Розалией Станиславовной, но решение принять лично.

Только вот какое? Мура прикидывала то так, то эдак и гнала от себя простое и страшное понимание, в котором арест Антиповой исключал все сомнения.

До сегодняшнего дня можно было еще убеждать себя, что все не напрасно. Троцкисты и прочие оппозиционеры мечтают захватить обратно утраченную власть и ради этого готовы на все, в том числе на сотрудничество с иностранной разведкой, на диверсии, на террористические акты. Можно было поверить, что враги и шпионы проникли в самое сердце нашей родины, в Кремль, и устроили там заговор, чтобы убить самого товарища Сталина.

В это было проще поверить, чем в то, что людей хватают просто так, ни за что ни про что, и уже в тюрьме фабрикуют им нелепые обвинения, и делают это не какие-то белогвардейские оккупанты, не бандиты, а родной НКВД, тот самый орган государственной власти, который обязан обеспечить безопасность советских граждан.

До сегодняшнего дня можно было спрятаться, как улитка в раковине, за формулой: «У нас зря не сажают! Раз взяли, значит, было за что!» Но Антипову посадили именно зря, и Мура точно знала, что брать ее было не за что. Елена Егоровна недалекая интриганка и склочная баба, но в тюрьме она сидит совершенно напрасно.

Теперь чекисты начнут «разматывать клубок». В какую сторону он покатится?

От этой мысли Мура зачем-то рассмеялась. На первый взгляд кажется, что если Антипова враг, то Мура и Гуревич с Воиновым честные граждане, но это только на первый. Как-нибудь увяжут чекистские следователи этот антагонизм. В нынешнее время, когда хочется служебного роста, раскрыть разветвленную шпионскую сеть – пара пустяков. Раз стоят их имена в одном ряду, то и сидеть им в одной тюрьме. Очень логично.

За такими горькими размышлениями Мура не заметила, как дошла почти до самого дома. Она остановилась на перекрестке, собираясь перейти улицу, но вдруг, неожиданно для самой себя, развернулась и пошла к дому Гуревича.

Что двигало ею, она и сама не знала.

Поднявшись по знакомой лестнице, Мура постояла немного, но все же надавила на кнопочку звонка. Сразу захотелось убежать, как шалят иногда дети, но Муре вдруг стало весело, что она еще способна на такие глупости.

Гуревич открыл быстро, и глубокие вертикальные морщины на лбу сразу разгладились, когда он увидел, кто стоит за дверью.

– Машенька… – сказал он.

Мура едва не обернулась, чтобы посмотреть, кто стоит у нее за спиной, но на площадке больше никого не было, и она вошла в дом. Она никогда не была Машенькой, даже в детстве.

– Я к вам по делу, Лазарь Аронович, – бросила она сухо, – но лучше пусть люди считают, что для того, о чем вы подумали.

– Разве я о чем-то думал, Мария Степановна, – улыбнулся Гуревич, распахивая перед нею дверь своей комнаты.

Она вошла. Книг, кажется, стало еще больше, а на узкой кроватке постель была смята. Поймав ее взгляд, Гуревич быстро расправил одеяло.

– Я уже лег, простите…

Только тут Мура заметила, что он одет в пижаму.

– Это вы простите, что я без приглашения, да еще так поздно… Сколько сейчас?

Гуревич взял с подоконника будильник и поднес к глазам:

– Половина девятого. Совсем не поздно. Это я лодырь, все свободное время провожу в кровати с книжкой. – Он отошел к Муре за спину. – Мария Степановна, если вы будете так любезны секунд тридцать посмотреть в окно, я оденусь.

– Не беспокойтесь, ради бога, – воскликнула она с досадой, – я правда по делу. Сейчас расскажу, и спите дальше. Ну если сможете, конечно.

– Хорошо, Мария Степановна.

Гуревич с грохотом придвинул табуретку поближе к Муре, сам сел на кровать.

– Весь внимание, Мария Степановна.

– Антипову взяли, – сказала Мура вполголоса.

– Это которая донесла на нас с Воиновым? – Лазарь Аронович равнодушно пожал плечами. – Сочувствую, конечно, но не могу сказать, что шокирован и сильно огорчен.

– От нее один шаг до вас.

Он поморщился.

– Правда, Лазарь Аронович.

– А до вас, Мария Степановна?

– У меня индульгенция от Карповой. Знаете такую?

– Что-то слышал.

– Ну вот она заступилась за меня, а с вами надо что-то делать.

– Что? Профилактически убить?

– Давайте серьезно, Лазарь Аронович! Вы можете попросить о переводе?

Гуревич ничего не ответил.

Мура вдруг подумала, как странно они выглядят со стороны, мужчина и женщина, оба еще молодые, смотрят друг на друга потухшими глазами и ничего не делают такого, к чему располагает полутемная комната и почти разобранная постель.

Под пижамой Лазаря Ароновича угадывалась впалая грудь, и весь он казался юным, беззащитным и слабым.

– Попросите, товарищ Гуревич, – сказала Мура с нажимом, – скажите, что ли, что ленинградский климат для вас вреден.

Он улыбнулся:

– На Крайнем Севере, конечно, лучше.

– Ну что вы хотите покорять Арктику, быть на передовых рубежах. Да мне кажется, никто вас и спрашивать не станет, специалиста вашего уровня везде с руками оторвут. Подерутся еще за вас.

Гуревич пожал плечами.

– Правда, уезжайте, – продолжила Мура. – Что вас тут держит – должность, комната? Стоит ли ради этого рисковать свободой, подумайте!

– Вы так говорите, будто предлагаете мне перейти границу, – хмыкнул Лазарь Аронович, – а я ведь человек военный, и, если получу новое назначение, всем заинтересованным лицам будет прекрасно известно, где я и что, а НКВД работает в любой точке нашей необъятной родины. Захотят – арестуют и там, только покатаюсь по стране туда-сюда.

– Вы недооцениваете человеческую лень. Это надо будет выяснять, где вы, запросы писать, согласовывать с местным отделом ваш арест, этапировать сюда… Слишком много лишних движений. Если бы вы еще были настоящим террористом и могли вывести на руководителей организации, был бы какой-то смысл напрячься, а так проще выбрать новую жертву или вообще копать в другую сторону.

– Произвол в действии.

– Вот именно.

– Допустим, переведут меня, а там своя Антипова. От всех не набегаешься.

Мура нахмурилась:

– Давайте не будем от конкретных задач переходить к философским вопросам. Сейчас вы в опасности, а как там дальше сложится, бог весть.

Гуревич рассмеялся так радостно и беззаботно, будто ему сейчас не надо было решать свою судьбу, и Мура тоже улыбнулась.

– А Костя что? – спросил он, резко оборвав смех.

– С ним тоже буду сегодня говорить.

– Ладно я один, а у них дети и Полкан. Как они поедут на Север или Дальний Восток?

– На поезде, – отрезала Мура, – и лучше, знаете ли, в купе, чем в теплушке под конвоем.

Гуревич поднялся и, заметив, что такие важные вопросы нельзя решать без штанов, попросил ее постоять у окна, пока он оденется.

– Да я уж пойду, Лазарь Аронович, а вы думайте. – Мура тоже поднялась.

– Подождите, Мария Степановна! – Гуревич крепко взял ее за руку. – Подождите! Я хотел главное у вас спросить. Если я получу новое назначение, вы поедете со мной?

– Что?

– Маша, дорогая моя, давайте поедем вместе!

В растерянности Мура вырвала руку и села на табуретку. Гуревич стоял неподвижно, такой худой и растерянный в своей пижаме. Глаза светились на узком темном лице. Что-то надо было сделать простое, закурить, выпить воды или хотя бы ущипнуть себя за руку, чтобы понять, что она до сих пор жива и не спит. И то, что происходит сейчас, действительно происходит.

Каким-то не своим хриплым голосом она спросила, нет ли у Гуревича папирос.

Он молча натянул форму прямо поверх пижамы и вышел.

Не объяснившись, не признавшись в любви, сразу предложил поехать вместе. И то правда, к чему слова, когда их так тянет друг к другу. Уже год прошел, как они были на озере, и с тех пор каждая встреча была счастьем. Несколько разговоров, одна общая тайна и один поцелуй, вот и все. Разве этого достаточно, чтобы бросить свою благополучную жизнь и кинуться в неизвестность? И разве нужно что-то еще?

Гуревич вернулся с каплями дождя в жестких волосах.

– Зарядил, – сказал он весело.

Только тут Мура взглянула в окно и увидела, что действительно зарядил.

Вода, шумя, летела с неба стеной, отрезав их от мира.

Гуревич достал из-за пазухи пачку сигарет и спички:

– Не успели промокнуть.

Мура открыла форточку. Шум дождя усилился, в комнату потянуло чистотой и надеждой.

Она поскорее закурила, отгоняя этот дурманящий аромат. Для пепла Гуревич принес маленькое блюдечко со сколотым краем и выцветшей незабудкой. Цветочки еще светились небесно-голубым, а листики совсем стерлись, остались только легкие контуры.

Встал рядом с нею, и некоторое время они оба молча смотрели, как кипят во дворе лужи. Соседний дом растворялся в дожде и темноте, но теплый свет окон как маяк сигнализировал о том, что там люди и жизнь.

– Так что, Машенька, поедем?

Рука Гуревича легла на ее талию. Мура вздрогнула.

– Вы, наверное, знаете, что я вас люблю, – сказал он, на этот раз без всякого вопроса.

Господи, как же ей хотелось просто кивнуть! Просто молча кивнуть и остаться, пока не кончится дождь.

Отрезанной от мира стеной воды узнать, каково это – быть с человеком, который тебя любит и которого любишь ты. Всего на секунду узнать… Глотнуть счастья, как утопающий воздуха, а потом спокойно идти ко дну.

Мура решительно убрала его руку:

– Лазарь Аронович, вы знаете, что я замужем.

– Поэтому ничего вам раньше и не говорил.

– И дальше не надо было.

– Вы счастливы? Простите за такой вопрос…

Она отмахнулась:

– Это уже не важно. Счастье-несчастье, просто общая жизнь. Главное, Лазарь Аронович, у меня дочь. Как я с вами поеду? Она не захочет бросить тут все, школу, друзей, а с отцом я ее тоже не оставлю.

Гуревич кивнул:

– Понимаю, Мария Степановна. Я зря это сказал.

– Да, зря.

– Просто вы так резко, с порога предложили мне полностью переменить жизнь, вот я и рискнул сделать то же самое.

– Разойтись с мужем это не просто переехать.

– Верно, – Лазарь Аронович вздохнул, взял коробок спичек и несколько раз подкинул его в ладони, – ну что ж, Мария Степановна, спасибо за предупреждение, но, раз вы остаетесь, я тоже никуда не поеду.

– Вы сильно рискуете, Лазарь Аронович.

Он пожал плечами:

– Возможно. Я человек трусливый и с удовольствием бегаю от опасностей, но не тогда, когда товарищи не могут убежать вместе со мной. Как я оставлю вас тут одну?

– Но мне ничто не угрожает. Я же вам говорю, за меня поручилась сама Карпова.

– Ой, не верю я в силу заступничества, не верю. Время такое сейчас, сегодня заступается, а завтра глядишь сама уже сидит.

Мура закурила новую сигарету и сказала, что если вдруг ее возьмут, то он все равно ничем помочь не сумеет.

Внезапно Лазарь Аронович взял ее за плечи и крепко стиснул, она и не ожидала такой силы от его тонких рук.

– Ну хорошо, хорошо, если вы верите в отъезд, уезжайте тогда сами! Берите семью и уезжайте! Покажите мне пример!

«Уедешь тут с Виктором, как же, – хмыкнула про себя Мура, – намекала уже, но он мертво вцепился в ленинградскую прописку, никакими силами не отдерешь от законных метров». Ей почему-то было стыдно признаваться Гуревичу, что она замужем за человеком, которому жилплощадь дороже свободы жены, поэтому она промямлила, что отъезд будет нарушением партийной дисциплины, а Виктора просто не отпустят с работы.

Гуревич посмотрел на нее своими темными печальными глазами:

– Понимаю, Мария Степановна. Я вольный казак, перекати-поле, подпоясался да пошел, а вам столько нитей надо порвать, чтобы тронуться с места… Но, может быть, лучше аккуратно их перерезать и спастись, чем сидеть и ждать, пока с мясом оторвут?

Мура кивнула и вдруг заметила, что за окном больше не слышно шума. Дождь прошел, оставив после себя только лужи да капли на листве, падающие на землю с таинственным и звонким стуком.

– Я пойду, Лазарь Аронович. Все сказала вам, делайте, как говорится, выводы.

– Провожу.

– Нет-нет, ни в коем случае. Мне тут десять минут быстрым шагом, а я не хочу, чтобы нас видели вместе.

Он не настаивал, и Мура побежала домой, где аккуратно обходя лужи, а где перепрыгивая, насколько позволяла узкая юбка.