16

Татьяна Павловна подтвердила Элеоноре, что Антипову действительно арестовали. Начальника терапии вызывали в Большой дом, так же как и товарищей Елены Егоровны по ячейке. Они возвращались бледные, вялые и опустошенные, но все-таки возвращались. О чем с ними там беседовали, оставалось тайной. Коллеги обходили эту тему, будто что-то неприличное, одна только Татьяна Павловна, чье любопытство было сильнее страха, спрашивала медсестер, о чем с ними говорили, но те отговорились подпиской о неразглашении.

Так никто и не знал, почему арестовали Елену Егоровну и в чем ее обвиняют.

Когда Мария Степановна предупредила о грозящей им опасности и посоветовала уехать из города, Элеонора с Костей не то чтобы не приняли ее слова всерьез. Дело было в другом: им тогда просто надо было бы свыкнуться с такой реальностью, в которой необходимо всей семье срываться с места и прятаться на просторах нашей необъятной Родины – и только потому, что кто-то что-то не то сказал, а кто-то не так понял.

Костя не хотел уезжать. Он достаточно поколесил по стране в Мировую и Гражданскую войны и теперь хотел жить в родном городе. Элеонора тоже предпочла бы остаться, но, как говорится в сказке, не хочешь добром, поведут поневоле.

Жаль терять любимую работу, родной коллектив (да, газетный штамп, но отражающий истинное положение вещей, сестры и доктора стали ей как родные, даже ехидная Руфина Михайловна, с которой они вечно обмениваются колкостями), обжитой дом, Петьке расставаться со школьными товарищами и собаководами, разлучать Соню с Надеждой Трофимовной, которая уже сделалась полноправным членом семьи, а по сути – ее главой. Очень жаль. Только ведь все равно разлучат, так не лучше ли на шаг опередить события и уехать в те же самые суровые края, только на правах вольных людей, а не политических ссыльных? В тех суровых краях, кстати, климат может быть даже поздоровее и полезнее для детей. Образование там, конечно, не такое, как в Ленинграде, ну так родители на что, да и потом, сейчас столько народу высылают, что неизвестно еще, где больше концентрация выдающихся умов, в Ленинграде или в суровых краях. Сонечка будет расти на свежем воздухе, да и Петру Константиновичу полезно повидать страну, посмотреть, как люди живут. Разлука с друзьями, особенно с Ниной, будет для него тяжела, но зато какое приключение его ждет! Костя без труда получит новое назначение. Это из глубинки люди десятилетиями ждут перевода в Ленинград, а в обратном направлении – только намекни. Договорить не успеешь, как окажешься на новом месте, в стране не хватает квалифицированных докторов. И она себе найдет работу без труда, если захочет. Или лучше будет воспитывать Сонечку. Немного жаль будет оставлять операционный блок, сестер, половину из которых она лично обучала, но, посмотрим правде в глаза, с появлением в семье Сони она работает гораздо хуже. Перестала брать ночные дежурства, перестала задерживаться на службе, вообще хуже чувствует пульс своего подразделения. По-хорошему, надо если не увольняться, то уходить со старшинства, пока не наделала беды.

Если они уедут добровольно, как свободные люди, то Сонина мать сумеет их найти. Они оставят новый адрес всем соседям по квартире и всем знакомым. Мать разыщет свою дочь, приедет и заберет. Но если их вышлют, то найтись будет сложнее, а если арестуют, то вообще невозможно. Петя уже почти взрослый, он не пропадет в детском доме, а Соне дадут новое имя и фамилию, и следы ее затеряются. Павлова бы взяла детей к себе, но ей муж не позволит, он человек, мягко говоря, слишком законопослушный.

Одно утешает: дети не пропадут. Советская власть позаботится о них, родителей, конечно, не заменит, но вырастит, выучит, даст, как теперь говорят, путевку в жизнь. Воспитанникам детского дома даже легче будет пробиться, чем официальным детям врагов народа.

И все же Элеонора думала, что будет лучше уехать из Ленинграда. У них есть довольно приличный запас денег, будет с чем обосноваться на новом месте. Когда человек свободный, руки есть и голова на плечах, то он где угодно организует свою жизнь.

Костя смотрел на это иначе, спокойнее. Особенно когда узнал, что его друг, а теперь, получается, и подельник Гуревич категорически отказался просить о переводе. Сказал, что судьба и за печкой найдет, и Костя с ним согласился.

Хорошо, сейчас они сорвутся куда-нибудь, а дальше что? Так и будут шарахаться от каждого куста? Гуревич не едет – и Павлова тоже всех взбаламутила, а сама, между прочим, никуда не собирается. Все спокойно сидят на своих местах, а они как дураки побегут, очень красиво! И умно. Наоборот, глупо драпать от НКВД, смеялся Костя. Если его возьмут здесь, то отправят в Сибирь, а если в Сибири, то куда? Он ведь уже в Сибири. Остается только лагерь или расстрел. А если говорить серьезно, то, когда его арестуют, Элеонора хотя бы останется в своей квартире, с работой и друзьями, которые помогут в трудную минуту. В Сибири же она окажется с двумя детьми совсем одна. Костя почему-то был уверен, что арестуют только его, а жену оставят на свободе.

Элеонора знала, Косте не было известно о том, что у нее сложились натянутые отношения с Еленой Егоровной, когда та служила операционной сестрой. Антипову очень раздражало, что ею командует какая-то там барыня из бывших людей, она постоянно жаловалась на нее в партком. Если Павлова не обращала на это внимания, то НКВД с удовольствием ухватится и разовьет Антиповские инвективы. В самом деле, эта линия ничуть не хуже террористической деятельности Кости и Лазаря Ароновича. Будет считаться, что те просто радовались убийству Кирова, как дети, а старшая сестра Воинова, в девичестве княжна Львова, угнетала трудовой народ и призывала к саботажу.

Так они день за днем медлили принять решение, и в конце концов стало казаться, что тревога была ложной. Гуревич спокойно оперировал, Павлова тоже ходила на службу как ни в чем не бывало, и в их собственной жизни не происходило ровным счетом ничего подозрительного.

Тревога за будущее растворялась в заботах и радостях настоящего. Соня взрослела, из прелестного младенца превращалась в маленького человечка со своим характером и представлением о мире. Ей было все интересно, всюду надо было поднести, показать, покачать на качельках. Нагулявшись вечером, наползавшись по полу, нарисовавшись мягким карандашом на куске старых обоев, Соня быстро засыпала в кроватке, как только Элеонора ее туда укладывала. Сама Элеонора тут же тоже валилась в кровать и проваливалась в сон, ни разу не вспомнив, что ночью за ними могут прийти. А утром, если Соня хорошо спала всю ночь, вскакивала по будильнику, переодевала теплую сонную девочку, мчалась варить кашку и была счастлива. Только расцеловавшись с Надеждой Трофимовной и добежав почти до самых дверей академии, она вдруг вспоминала, что случилось что-то очень плохое и радоваться больше нельзя. Что же произошло? Ах да, арестовали Антипову, а значит, скоро и до них с Костей очередь дойдет.

Но жизнь была так хороша, что арест казался чем-то несбыточным, как в детстве кажется смерть. Вроде бы она есть и обязательна для всех, но лично с тобой никогда не случится ничего плохого.

Теперь Элеонора лучше понимала людей, твердящих, что дыма без огня не бывает. Не только страх заставляет их повторять это заклинание и тянуть руку на собрании. Не только стадный инстинкт. Нет, просто человеку хочется быть счастливым и уверенным в завтрашнем дне. Хочется жить, растить детей, работать хочется в свое удовольствие и с полной самоотдачей, а для этого надо знать, что если ты ничего плохого не делаешь, то ничего плохого с тобой и не случится. Люди не боятся, они боятся бояться. Чтобы жить достойно, гораздо легче верить во врагов и великого Сталина, чем в то, что за тобой могут прийти каждую ночь.

Если бы Элеонора только могла, она бы и сама с большой радостью поверила передовицам газет.

После ареста Антиповой прошла неделя, и казалось, что гроза миновала. Павлова все это время была спокойна и приветлива, но ходила с каким-то стертым, неживым лицом, а теперь как будто пришла в себя и снова стала улыбаться. Элеоноре хотелось поговорить с ней, но Мария Степановна сказала, что пока лучше им общаться как можно меньше. Дома по-соседски еще можно, но в академии держать максимальную дистанцию. У НКВД везде свои глаза и уши, а ведь если люди дружат и часто встречаются, то ясно как день, что это они планируют убить товарища Сталина. В самом деле, как еще гражданам проводить досуг, как не за покушениями на любимого вождя?

И только Элеонора решила, что, наверное, обошлось и хорошо, что они с Костей никуда не уехали, как в квартире раздался телефонный звонок.

Она в это время собиралась с Соней на прогулку. Петр Константинович уже спустил коляску, а Элеонора с девочкой на руках остановилась перед зеркалом и на секунду задержалась, любуясь, какая у нее красивая дочка. Услышав звон, Элеонора решила, что уже ушла. Костя дежурит, стало быть, звонят не из клиники и это не вопрос жизни и смерти.

Она только шагнула к открытой двери на лестницу, как Соня, смеясь, сняла со своей головы панамку и бросила на полочку возле зеркала.

– Нет, друг мой, так не годится, – сказала Элеонора, – все приличные дети носят панамки, и даже мы с папой всегда ходим в шапочках на улице и на работе.

Телефон продолжал звонить. Поудобнее перехватив Соню, Элеонора свободной рукой подняла панамку.

Вдруг Павлова метнулась из кухни, как пантера, только фартук мелькнул парусом, и схватила трубку с таким радостным оживлением на лице, что Элеоноре сделалось неловко.

– Да, слушаю… Да, это я… – Павлова кивала, и лицо гасло, отмирало.

Свободная рука соседки на секунду сжалась в кулак и тут же бессильно повисла. Элеоноре показалось, что Павлова сейчас упадет в обморок, и она растерялась, что с Сонечкой на руках никак не сможет ей помочь. Посадить ребенка в коридоре было некуда, но Мария Степановна устояла на ногах.

Элеонора замешкалась в дверях. Хороший тон требовал идти как ни в чем не бывало, не обращая внимания на случайно подслушанный чужой телефонный разговор, но разве можно оставить человека, у которого только что выбили почву из-под ног?

– Что-то случилось? – спросила она, когда Павлова положила трубку на рычаги.

Та пожала плечами. Из кухни потянуло горелым.

Быстро передав Соню Марии Степановне, Элеонора подбежала к ее примусу, перемешала картошку на сковороде и прикрутила огонь. Вдруг ее замутило от запаха керосина и горелой картошки. «Травит где-то или бутыль забыли закрыть?» Времени выяснять не было, она широко раскрыла форточку и забрала Соню у Павловой, которая так и стояла возле телефона.

– Что случилось? – повторила Элеонора.

– Возможно, ничего. Скорее всего, ничего.

– Но вы так взволнованы… Простите, если лезу не в свое дело.

– Думаю, что все нормально, – голос у Марии Степановны был как у автомата, – идите на улицу, а то ребенок вспотеет и простудится. Вечером поговорим, если вы не против.

Она осторожно постучала к Элеоноре в десятом часу, когда та уже уложила Сонечку. Петр Константинович сидел за столом и решал задачки по математике, которые ему задали на лето и о которых он, как выяснилось, совершенно забыл.

Помощь Нины была с негодованием отвергнута, и ребенок страдал, но не сдавался. Хмурился, супил брови, стискивал голову ладонями и даже постанывал от усилий. Верный Полкан лежал, положив голову возле ног хозяина, сочувственно вздыхал и постукивал хвостом, как бы намекая, что обязательно помог бы, если бы только знал предмет.

Через плечо сына заглянув в тетрадку, Элеонора поняла, что ее математические познания примерно равны Полкановым, нечего даже и пытаться. И вообще лучше пусть Петр Константинович не решит эту задачу, зато хорошенько над ней подумает и тем самым разовьет свои мозги, чем получит готовый ответ.

Она осторожно поцеловала сына в макушку, поставила под его правую руку блюдечко с леденцами и выскользнула из комнаты.

Павлова повела ее в бельевую, которая постепенно становилась в квартире чем-то вроде исповедальни.

Там они почти потерялись среди мокрых Павловских простыней.

Мария Степановна достала папиросы и каким-то очень мужским жестом протянула Элеоноре раскрытую коробочку.

– Нет, спасибо, – Элеонора покачала головой, – Костя против того, чтобы я курила. Говорит, очень вредно для легких и сосудов.

– А я с вашего разрешения… – Павлова задымила, по-солдатски примяв мундштук. – Хотя мне тоже привыкать не с руки, ибо в тюрьме наверняка с этим делом будут перебои. Меня назавтра вызывают в Большой дом.

Элеонора машинально покосилась на дверь.

– Да-да, – усмехнулась Мария Степановна, – надеюсь, что поговорят и отпустят. Товарищей по ячейке Антиповой вызывали – и обошлось. И у меня, думаю, обойдется.

– Хотели бы взять, так пришли бы и забрали, – поддакнула Элеонора, хотя вовсе не была в этом уверена.

– Вот именно! Что ж я, совсем уж невелика птица, что за мной даже воронок не пришлют. Отпустят, отпустят, не сомневаюсь даже, но теплые вещи на всякий случай возьму. Отец, кстати, всегда на случай ареста держал под кроватью собранный мешок. Там такие у него шикарные валенки припасены были…

– И что же?

– Представьте себе, не посадили. А валенки моль сожрала, так он их никогда и не поносил. – Павлова поморщилась. – Что ж, придется мне перенимать отцовский опыт. На восемнадцатом году победившей революции.

– Знаете что, Мария Степановна, вы вещи лучше не берите.

– Да почему? Тут принцип простой, как в страховании жизни: лучше когда есть и не надо, чем когда надо, но нету. Если отпустят, так домой унесу, не устану.

– А вдруг они еще не решили, арестовать вас или нет? Вдруг сомневаются?

Павлова фыркнула:

– Думаете, они в чем-то сомневаются?

– Мало ли…

– Сидит энкавэдэшник, раздумывает, что же делать, арестовать меня – не арестовать, ногти все изгрыз в сомнениях, а тут хоп! Я с узлом, – засмеялась Павлова. – И он такой: а, ну раз она уже с вещами, то и отлично! Вопрос решен, зову конвой! Вы правы, психология!

– Я вообще-то из суеверия.

– Тоже аргумент.

– Мария Степановна, возьмите самое необходимое, то, что помещается в сумочку, а остальное дайте мне. Если вдруг вас не выпустят, я постараюсь вам передать.

Павлова поморщилась:

– Это же целая эпопея – отправлять вещи в тюрьму. Вон, вы на справку два рабочих дня убили, а тут вообще… С ума сойдете по очередям бегать.

Элеонора сказала, что пойдет завтра вместе с Павловой, и если станет ясно, что ее оставят в тюрьме, то попробует передать вещи через конвоира.

Павлова стала отнекиваться, убеждать, что прекрасно справится сама, но Элеонора напомнила про поход за справкой.

– Вы меня тогда поддержали, теперь я вас поддержу.

Павлова с досадой отмахнулась, мол, такими делами нечего считаться между хорошими людьми.

Элеонора вдруг подумала, как они выглядят со стороны: две женщины среди простыней, как под парусами, ждут сокрушительную волну, а хлопочут о житейских мелочах вроде теплых вещей. Смеются даже, будто это спасет.

– Товарищи по службе передавали мне продукты, когда я сидела, стало быть, за мной должок, – продолжала Элеонора, первый раз в жизни вспоминая самые мрачные страницы своей жизни без страха и тоски. – Это было в двадцатом году, и тогда я отделалась легким испугом, чека разобралась в моем деле и выпустила буквально сразу. Я даже испугаться не успела. Надеюсь, и с вами так же будет. То есть, тьфу-тьфу, просто поговорят с вами и сразу отпустят.

– Давайте-ка я чаю заварю, – сказала Павлова, – попьем с вами, пока можем.