18

Мура вышла на улицу как пьяная, как после боя, когда не сразу верится, что все кончилось, а ты жива.

Хотелось выпить, и Элеоноре Сергеевне, кажется, тоже. Вид у нее во всяком случае был странный.

– Вы будто призрака увидели, – сказала Мура, взяв ее под руку, а Элеонора кивнула рассеянно, а потом улыбнулась так радостно, что сразу помолодела лет на десять.

Кажется, им обеим надо было немного успокоиться, прежде чем возвращаться домой.

Мура отвела Элеонору к себе в кабинет и достала из шкафа бутылку настоящего коньяка, которую уже несколько лет хранила для самого особого случая.

– Пора, – сказала она, выкручивая пробку.

Рюмки нашлись пузатые и пыльные, но сил идти мыть не было, и Мура, понадеявшись на дезинфицирующую силу коньяка, просто протерла их салфеткой.

– Вы, наверное, дали подписку о неразглашении? – спросила Элеонора осторожно.

Мура чокнулась с ней, опрокинула коньяк в себя, как водку, и выдохнула:

– Естественно. Тайна следствия. Кругом тайны. Тайны и враги, враги и тайны.

– Да уж. – Элеонора пригубила. – Какой прекрасный коньяк, Мария Степановна.

– Еще по одной? Закусывать только нечем.

– Поддерживаю, – улыбнулась Элеонора, – но мне освежите самую чуточку. Надежда Трофимовна и так пересиживает с Сонечкой, а если еще я явлюсь домой под градусом, боюсь, она совсем откажется к нам ходить.

Мура капнула ей немножко в почти полную рюмку, да и себе налила на донышко.

Только они молча, без тоста, чокнулись, как в дверь робко постучали.

Элеонора с Мурой переглянулись. Они никого не ждали. Мура потянулась было спрятать бутылку, но тут же махнула рукой. Кто бы ни стоял за дверью, а ей стыдиться нечего.

На пороге показался Лазарь Аронович, как всегда медленно, сначала глаза, потом нос, потом весь целиком.

– Простите, я, кажется, помешал, – сказал он, не решаясь войти, – но сестры передали, что вы хотели меня видеть.

Мура кивнула. Она уходила отсюда навсегда, жгуче жалея, что не успела повидаться с Гуревичем и сказать, что любит его. А теперь вернулась, и, получается, хорошо, что не успела.

– Как только размылся, сразу побежал к вам. – Он нерешительно вошел и мягко прикрыл за собой дверь. – Но застал только запертый кабинет. Пошел домой, но подумал, вдруг что-то срочное, и решил все же вернуться.

– И, как видите, не ошиблись, – улыбнулась Элеонора.

– Вижу. А вы, случайно, не для этого меня приглашали, Мария Степановна? – Гуревич кивнул на бутылку коньяка.

– Можно и так сказать. – Мура указала ему на стул, а сама заглянула в шкаф. Рюмок больше не было, и она поставила перед Гуревичем кружку, из которой всегда пила чай.

Вспомнилось поверье, что пить из чужой посуды – узнать чужие мысли, и Мура подумала, что, если бы оно оказалось правдой, ничего страшного и даже хорошо.

Она встала, прошлась по кабинету, выглянула в приемную и, убедившись, что там никого нет, плотно закрыла дверь. Села рядом с Элеонорой, и они все трое сдвинули головы, как заговорщики. Почти шепотом Мура рассказала, что следователь, похоже, вызвал ее просто для галочки. Вопросы были самые стандартные, и на них были даны стандартные же ответы, что Антипова никогда не примыкала к оппозиции и вообще никак не давала поводов заподозрить в себе врага. О Гуревиче и Воинове не было и речи, больше того, тема убийства Кирова вообще не поднималась. Естественно, следователь не посвящал свидетельницу в детали дела, но разговаривал вполне доброжелательно, называл товарищем, а не гражданкой.

– А мы с вами повязаны, – подытожила Мура, – вы болтали черт-те что, а я вас покрывала. Поэтому думаю, что на текущий момент, если меня не тронули, то за вас с Константином Георгиевичем вряд ли возьмутся. Конкретно по этому делу, я имею в виду, ничего больше.

– Была б спина, будет и вина, – вздохнул Гуревич, – вы уж простите, Мария Степановна, что мы с Воиновым доставили вам столько волнений и хлопот, но кто ж знал, что так развернется…

– Теперь знайте и держите рот на замке! – отрезала Мура. – Если в этот раз обошлось…

– Да ничего не обошлось, Мария Степановна! – перебила Элеонора. – Все только начинается. Даже если Елену Егоровну взяли по другому делу, то она, простите, не тот человек, чтобы выручать товарищей, а с точностью до наоборот. Не хочу клеветать на несчастную женщину и желаю ей поскорее выйти на свободу, но боюсь, что компромат польется из нее как из рога изобилия. Если бы я верила, что это поможет, я бы и вправду уехала.

– Куда? – усмехнулся Гуревич. –  За границу не выпускают, а здесь найдут под любым кустом.

– Ладно, – Элеонора поднялась, – что гадать? Сегодня не посадили, и слава богу, еще один день впереди есть.

Гуревич с Мурой встали вслед за нею.

Вышли на улицу, и рядом с ними обоими Мура вдруг почувствовала себя такой молодой и радостной, как, наверное, никогда и не была в настоящей молодости.

Лазарь Аронович довел их до самого дома. Элеонора поспешила наверх, а Мура замешкалась на крыльце.

– Простите меня, Мария Степановна, – сказал Гуревич.

– Не берите в голову, – отмахнулась она, – доносчик не знает мук творчества, всегда найдет для своих произведений и тему, и слова. Вы бы с Воиновым промолчали, так наша доблестная Елена Егоровна прицепилась бы к кому-то другому.

– Я не об этом. Простите, что звал вас с собой.

Мура промолчала.

– Простите, – повторил Лазарь Аронович, – я не имел права говорить вам это.

– У меня дочь, – сказала Мура хрипло.

– Я понимаю. Только хотел сказать, что, если вам понадобится помощь, рассчитывайте на меня, как раньше. Не думайте, пожалуйста, что ах, раз он в меня влюблен, то неловко просить. Уверяю вас, очень ловко.

Мура улыбнулась:

– Лазарь Аронович, не забывайте, мы с вами подельники. Одной веревочкой, так сказать…

– Вот именно.

Гуревич крепко пожал ей руку и ушел. Мура открыла дверь на лестницу. По ней Петр Константинович с грохотом спускал коляску, а Константин Георгиевич шел с Сонечкой на руках.

Неизвестно, коньяк был виноват или теплый вечер, а может, слова Гуревича так успокоили ее, но наступил тот редкий момент в жизни, когда перестаешь тревожиться о будущем.

Откуда-то издалека прилетел аромат скошенной травы, пробился сквозь пыльный ленинградский воздух.

Вслед за Воиновым во двор выбежала Нина и очень ловко помогла ему усадить девочку в коляску.

Мура подошла, поцеловала дочь в макушку.

– Я с Петькой, ладно, мам?

– Конечно. Я с вами пройдусь, если вы не против? Или сама погуляю с Сонечкой, а вы идите домой, если хотите.

Воинов сказал, что не хочет, потому что ему после большого операционного дня надо размять ноги и проветрить голову, а компания Марии Степановны всегда приятна.

Так ли это было на самом деле, бог весть, но они шли, не чувствуя напряжения, которое всегда возникает между чужими людьми, когда им не о чем говорить.

«Не хочу домой, – думала Мура, – пока такое благостное настроение, ни за что не пойду. Там Виктор с порога заведет свою шарманку, чтобы я не общалась с Воиновыми. Всегда нельзя было, а теперь особенно, когда они взяли ребенка врагов народа. Теперь надо срочно просить отдельную квартиру, а пока шарахаться от них как от чумы, потому что они сами сядут и нас под монастырь подведут. Петька станет сыном врагов, а наша дочь – его ближайшая подруга, почти сестра. Как думаешь, Мурочка, отразится это на ее будущем? И так день за днем одни и те же вопросы. Ладно, если бы он только мне одной мозги сушил, это еще можно терпеть, но он уже с Воиновыми здоровается сквозь зубы. Однажды Элеонора Сергеевна попросила его спустить коляску, так он отказался. Хорошо, что я дома была, помогла, за что получила очередную лекцию, что не надо нарываться. Можно подумать, НКВД больше делать нечего, кроме как следить, кто кому коляски носит. Как же противно на него смотреть, когда он, проходя мимо Элеоноры, бормочет что-то неразборчивое себе под нос. Смелости не хватает даже раз и навсегда сказать, что он с Воиновыми больше здороваться не будет. Господи, как же я хочу его любить! Хотя бы уважать… хоть что-то бы сделал красивое и благородное, чтобы я гордилась своим мужем! Много-то мне и не надо, пусть бы только не вел себя как слизняк. Я бы тогда, наверное, не полюбила бы его, но хоть знала, что сохранила Нине достойную семью и достойного отца. Но меня от его подлости уже тошнит, и Нина скоро поймет, что он такое. Каково ей будет знать, что в ее жилах течет кровь жалкого труса? Или, черт знает, все сейчас так себя ведут, Виктор не особо выделяется… Ну да, опасно сейчас жить, только от всего не убережешься. Вот хоть Елена Егоровна, образец современной коммунистки. В голове вместо мозговых извилин – генеральная линия партии. Никаких тебе излишеств типа совести или просто ума, потому что см. В. И. Ленина: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи». Все! У партии есть, тебе уже не надо. В общем, человек Антипова так себе, а коммунистка выше всяких похвал. Никогда не спорит с руководством, рот открывает только чтобы процитировать передовицу «Правды», причем последнюю, потому что предпоследняя может уже оказаться вражеской вылазкой. Абсолютно ничего она себе не позволяла, а все-таки взяли! За что? Это роскошь по нынешним временам, когда родные и близкие понимают за что. Будем надеяться, что не за невольную мою клевету. Если бы за это, развили бы тему. А самое страшное, что следователю, похоже, наплевать. Сказали состряпать дело, он и стряпает, бумажки подшивает. Нужен протокол допроса партийного руководителя, пожалуйста, вот он, а что там написано, да какая разница! Если бы сегодня в кабинете меня принял психопат какой-нибудь, буйнопомешанный, снедаемый паранойей и манией величия, было бы не так жутко. Его бы скрутили и отправили лечиться в сумасшедший дом, а дело пересмотрели. Но в том-то и беда, что Большой дом – это не филиал психиатрической больницы. Нет, там сидят совершенно нормальные люди, даже хорошие по большей части. Верные мужья, заботливые отцы, добрые товарищи…»

– Константин Георгиевич, – тихонько окликнула она, когда они дошли до площадки, где днем курсанты занимались физкультурой, и медленно покатили коляску по пустой дорожке, – жена проведет с вами разъяснительную работу, но я на всякий случай продублирую. Пожалуйста, если будет такая возможность, уезжайте. Простите, что вмешиваюсь в ваши дела, тем более что вы имеете все основания подозревать меня в корыстных интересах…

– Это в каких же? – быстро перебил Воинов.

– Что я хочу завладеть вашей жилплощадью.

Воинов весело поднял брови:

– Слушайте, никогда не думал об этом… А вы хотите?

– Нет, конечно. Я нет, – поправилась она, внутренне ежась от стыда, – а Виктор не знаю. Во всяком случае он никогда не забывает, что у нас обоих есть право на дополнительную площадь.

Воинов пожал плечами:

– Что ж, спасибо за предупреждение.

– Правда, Константин Георгиевич, подумайте! Здесь вы уже… – Мура запнулась, не желая произносить вслух слово «замараны», – засвечены. Даже, знаете ли, странно, что следователь не раскрыл нашу троцкистскую ячейку, все ведь на ладони у него было.

– Хорошее дело никогда не поздно.

– Вот именно. Потом, простите, Константин Георгиевич, вы великолепный хирург, лучший в городе.

Он снова пожал плечами:

– Благодарю за комплимент, но к чему вы это?

– К тому, что лучший, но не единственный.

Они дошли до детских качелей. Петр Константинович с Ниной усадили Соню в стульчик и стали осторожно раскачивать, придерживая руками. Девочка хохотала, и Воинов с Мурой тоже засмеялись.

– Короче, – Мура не дала беззаботному детскому счастью сбить себя с курса, – в Ленинграде вам всегда найдут замену, а на Крайнем Севере – нет. Там попробуй арестуй единственного хирурга.

– К сожалению, в ваших словах больше правды, чем мне бы хотелось. А с другой стороны, одного взяли, другого прислали, чего с нашим братом церемониться?

– Пока этот другой доберется до места, половина населения уже от аппендицита перемрет.

– Не перемрет. Аппендэктомия – это такая операция, которую обязан уметь делать врач любой специальности.

– Подумайте, Константин Георгиевич, поразмыслите еще.

Он невесело усмехнулся:

– Так трудно поверить, Мария Степановна, что мы с вами воевали именно за это.

– Тогда были настоящие враги, и мы сходились с ними лицом к лицу.

– Я не сходился, Мария Степановна, – сказал Воинов, – я же врач. Я даже врагами-то их особенно не считал.

– Белогвардейцев?

– Ну да. И немцев тоже. Для меня все люди одинаковые.

Мура поежилась:

– Ну не скажите…

– Одинаковые, уж поверьте старому хирургу. Наверное, мне просто было немного легче понять это, чем другим, потому что я подкидыш и не знаю, кто я и откуда. Может быть, русский, может, еврей, может, немец, теперь уж никогда не узнать, и всегда есть риск, что моими врагами окажутся мои соплеменники.

– Но какая разница, кто вы по национальности, если вы давали присягу своей стране?

– Конечно, Мария Степановна, вы правы. Россия – моя родина, и я обязан ее защищать, но ненавидеть, например, евреев я абсолютно не обязан, потому что в любую секунду могу оказаться одним из них. Или я начну вопить на всех углах, что немцы скупые и тупые солдафоны, а тут появится нотариус с известием, что моя настоящая фамилия Миллер. И как я буду выглядеть тогда? – Он засмеялся. – Нет, для меня все люди равны, все одинаковы, все имеют право жить так же, как и я. То же самое и с вашей хваленой классовой борьбой. Меня вырастили представители всех классов и сословий. Богатые жертвовали на дом призрения, где я рос, потом на мое образование, бедняки ухаживали за мной, интеллигенция в лице Петра Ивановича наставляла меня в профессии. Все помогали мне стать тем, кем я стал, так что непонятно, кого я должен ненавидеть.

– При царе с миллионами людей поступали несправедливо, – сказала Мура, – а вам просто повезло, Константин Георгиевич.

Он кивнул и крикнул детям, чтобы не раскачивали Соню так сильно.

Девочка снова захохотала, и смех ее, казалось, полетел в самое небо.

Мура с Воиновым, не сговариваясь, посмотрели ввысь. Там, в уже осенней бархатной тьме лежал Млечный Путь, который редко когда можно увидеть в Ленинграде.

Одни звезды сияли крупные, как вишни, другие сливались в облака, и Мура замерла перед этим вечным величием.

– Знаете, Мария Степановна, – тихо сказал Воинов, – когда я вспоминаю, что мы летим на крохотном шарике в вечной пустоте, защищенные от нее только легким облачком газа, мне не хочется никого убивать, а хочется видеть в людях не врагов, а товарищей по нашему опасному путешествию.

Дети стали снимать Сонечку с качелей, и Мура на всякий случай подошла ближе, подстраховать, но Петр Константинович с Ниной управились ловко, как заправские няньки.

«Нина, наверное, хочет братика или сестричку, – улыбнулась Мура, – да и я бы не отказалась… Если бы только выйти замуж за Гуревича… Но что мечтать о счастье, когда не знаешь, будешь ли завтра жива!»

– Пойдемте домой, Мария Степановна, – мягко окликнул ее Воинов, – уже поздно.

– Да, – сказала Мура, наклоняясь и прижимая к своим щекам крохотные ручки Сонечки, чтобы согреть, – поздно.