19

Начался учебный год. Как Катя и думала, ее возвращение в институт прошло совершенно незамеченным. Третий и четвертый курсы почти не пересекались из-за разных расписаний, так что Катя довольно редко видела своих бывших товарищей по учебе, а когда они все-таки встречались, то здоровались равнодушно, без радости, но и без особого презрения. Преподаватели никак не давали понять, что помнят Екатерину Стенбок как Катеньку Холоденко, и это было хорошо. Плохо было другое – Тамару Петровну Холоденко тоже, казалось, никто не помнит. На кафедре, где она проработала всю жизнь, не осталось никаких следов доцента Холоденко. Ни фотографий, ни статей, ни методичек – все это было убрано со стендов. Ученики Тамары Петровны бывали в доме и прекрасно знали ее внучатую племянницу, и в прежние времена радостно приветствовали, порой даже с оттенком флирта, так что юной Кате становилось слегка не по себе. Теперь они не здоровались первые, а в ответ на Катино приветствие холодно кивали, как незнакомой студентке.

Что ж, Катя на них не обижалась. Единственным человеком, оказавшим ей теплый прием, оказался, как это ни странно, профессор Бесенков. Увидев Катю на территории института, он на всех парусах ринулся к ней с криком: «Катенька, как я рад вас видеть! А как поживает дражайшая Тамара Петровна?»

Катя отвечала на крепкое рукопожатие могучей профессорской руки, выслушивала поздравления с возвращением на студенческую скамью, и ей делалось невыносимо стыдно, что они с Таточкой, мягко говоря, недолюбливали этого человека и считали его виновником своих бед. Это казалось очень логичным, ведь их вычистили сразу после того, как Таточка разнесла в пух и прах новый учебник Бесенкова, но, видимо, все-таки post hoc ergo propter hoc не всегда ergo.

В самом деле, если бы Бесенков устроил их опалу, зачем бы он сейчас бросился к Кате как к родной?

– Обращайтесь ко мне запросто, Катенька, не стесняйтесь. – С этими словами Бесенков последний раз встряхнул ее руку и величаво проследовал по своим профессорским делам.

Катя долго смотрела ему вслед, улыбаясь. Давненько она не встречала обычной человеческой приветливости.

Теперь следовало как-то искупить, что они долго думали про Бесенкова плохо. Да, он по-прежнему тупой как валенок, тут двух мнений быть не может, но получается, что тупой человек совершенно не значит плохой человек. Просто его легче запутать.

Катя немножко боялась, что на работе примут ее студенчество в штыки, ведь старшей придется подстраивать график дежурств под ее расписание, и зачем такие сложности ради сестры, которая через три года получит диплом и уйдет из оперблока. Однако обошлось. Старшая сказала, что видеть, как молодежь тянется к знаниям, всегда приятно, а если Катя возьмет себе преимущественно ночные смены, то пожилые сестры будут очень довольны, ибо чем старше человек, тем больше ему нравится безмятежно проводить ночи в собственной постельке.

Вера Малышева радовалась за Катю, как за себя самое, хоть и лишалась на какое-то время помощницы. Первого сентября Катя пригласила ее в гости, и они очень мило посидели с бутылочкой вина. Немножко посмеялись, чуть-чуть всплакнули о том, что у обеих первая любовь не стала счастливой, но быстро вспомнили, что молоды, жизнь продолжается и многое в ней еще произойдет, и хорошее и плохое.

Катя чувствовала, что Верочка могла бы стать для нее первой в жизни настоящей задушевной подругой, с которой не страшно и не стыдно делиться самыми глубокими переживаниями. Однако неопределенность с ее замужним положением мешала девушкам сблизиться по-настоящему. Официально Катя была замужем и, чтоб не подвести Стенбока, не имела права никому рассказывать, что брак фиктивный. Даже Верочке она не могла доверить чужую тайну, и той, наверное, было обидно, что Катя не представляет ее своему высокопоставленному мужу, а приглашает только в комнату, которую сохраняет для Тамары Петровны. Эта двусмысленность угнетала Катю, и она все чаще думала, что надо им с Александром Николаевичем или жить по-человечески, или развестись.

Как ни странно, меньше всего Катиной учебе радовалась Таточка. Прислала длиннющее письмо, где только в первых строках поздравила Катю с восстановлением, а дальше писала о том, как женщине важно не погрязнуть в работе. «Ты видела меня полностью поглощенной хирургией и видела счастливой, – писала Таточка, – но ты не видела меня молодой, не знала, как я большую и лучшую часть своей жизни провела в любящей семье. Я никогда не была одна и одинока. В сущности, Катя, в свои семьдесят пять я впервые живу сама. Сначала были родители, потом брат со своею семьей, потом у меня осталась ты. Бог не сподобил меня выйти замуж, но он не дал мне изведать одиночества, я всегда была окружена родными и близкими людьми. Ты же, дорогая моя, начинаешь свой взрослый жизненный путь одна. Не говори, что у тебя есть я, повторяю, мне семьдесят пять лет, скоро помирать, и если ты сейчас схватишься за перо и начнешь строчить, что у меня вся жизнь еще впереди, то тогда я не знаю, чему тебя учат в медицинском институте. Сейчас я здорова и в ближайшее время не собираюсь на тот свет, но посмотрим правде в глаза: я недолго буду с тобой рядом и не хочу, чтобы после меня ты осталась совсем одна. Не прячься от жизни в учебе и работе, Катенька! Не лишай себя душевного тепла и семейного уюта».

О Стенбоке Таточка в этот раз почти не упоминала, только в последних строках просила передать ему при случае привет.

В ответном письме Катя обещала это сделать, но с оговоркой, что случай скоро не предвидится.

Ей было немножко стыдно, что не рассказала Таточке про последние встречи с Александром Николаевичем, но рассказать было бы еще стыднее, особенно про поцелуй. Как такое доверить бумаге? Нет, решительно невозможно.

Наверное, она бы написала все как есть, если бы поцелуй Стенбока значил для нее чуть-чуть меньше.

Странное дело, она не была влюблена в Александра Николаевича, он в нее тоже, их брак являлся чистейшей формальностью, и тем не менее Катя чувствовала себя несвободной не только формально, но и внутренне. Порой на скучных лекциях она отвлекалась, разглядывала новых сокурсников, и, странное дело, они не производили на нее ровно никакого впечатления. Ни в кого из них не хотелось ей влюбляться, кажется, она стала если не слишком замужняя, то уж точно слишком взрослая для подобных глупостей.

Стенбок ее отверг (да-да, надо смотреть правде в глаза, она почти нагло предлагала ему себя, а он не согласился), но благодаря ему она узнала, что такое настоящая дружба между мужчиной и женщиной, такая дружба, которая, наверное, бывает и без брака, но счастливый брак без которой точно невозможен.

В общем, Кате не хотелось быть ни с кем, несмотря на все Таточкины увещевания. И одинокой она себя совершенно не чувствовала. У нее есть Таточка, есть близкая подруга Вера, даже Александр Николаевич тоже, в конце концов, у нее есть! Пусть совсем немножко, самую капельку, но, когда она о нем думает, на сердце становится тепло.

Единственное, о чем Катя по-настоящему жалела, это что ее скоропалительное увольнение и отъезд разрушили начинающуюся дружбу с Элеонорой Сергеевной. Катя привязалась к этой женщине, как к старшей сестре, и хотела бы чаще видеться, но у той достаточно хлопот и без новой подруги. Она сейчас поглощена приемной дочерью, вся в детских заботах, и ей не нужна ни сама Катя, ни принесенная ею туберкулезная палочка (пусть даже и воображаемая, но Стенбок прав, когда у тебя маленький ребенок, боишься всего). Катя знала, что Элеонора Сергеевна помнит ее и хорошо к ней относится, и этого пока достаточно.

Самое же главное, она скоро станет врачом, а врач никогда не бывает одинок.

Как минимум не имеет столько свободного времени, чтобы это заметить.

Катя летала как на крыльях между институтом и работой, при всякой возможности бежала помогать Вере в отделении, уходила из дома первая, возвращалась последняя, так что, если соседки снова ополчились на нее, она об этом не знала.

Не исключено, что это и были те самые прятки от жизни в работе, от которых предостерегала ее Таточка.

«А ну и ладно, – отмахивалась Катя, – если человек живет себе интересно и радостно и на пользу людям, так что еще от него требуется, в конце концов?»

Она совершенно забыла о Владике, о том, что вообще существует на свете такой юноша и учится он в том же институте, значит, вероятность их встречи немножко больше нуля.

И они встретились в хирургическом корпусе, Катя шла на лекцию, а Владик стоял возле дверей в операционный блок, очень красивый в белом халате и шапочке. Стоял по-хозяйски, так, что сразу было ясно, он не простой студент, а важное лицо.

Заметив Катю, кивнул спокойно, как чужой, она ответила тем же и обрадовалась, что он больше не числит ее среди своих знакомых.

Потом они еще несколько раз сталкивались, обмениваясь короткими кивками. Несколько раз Катя видела его в обнимку с Ларисой Мурзаевой и не почувствовала ничего, кроме тревоги за девушку.

Они с Ларисой учились в разных группах, были знакомы очень поверхностно, и Лариса голосовала за Катино исключение вместе со всеми, но все же Катя не хотела ей зла.

Совесть подсказывала, что надо бы подойти к новой пассии Владика и предупредить о том, что он, возможно, осведомитель НКВД, а опыт собственной влюбленности возражал, что девушка ни за что не поверит в такую гадость.

Когда любишь человека, то не веришь даже железным доказательствам, а когда вообще ничего нет, кроме слов и смутных подозрений…

С точки зрения простой человеческой порядочности она тоже не была уверена, что правильно лезть в чужую личную жизнь. Очень хотелось обсудить это с Верочкой, но тогда пришлось бы рассказать ей всю историю от начала до конца и открыть чужие тайны, чего нельзя делать даже человеку, которому доверяешь на все сто процентов.

Так что посоветоваться было не с кем, Катя сомневалась, но все же переступила через свои сомнения и страх выглядеть идиоткой и заставила себя подойти к Ларисе, когда встретила ее одну в читальном зале. Та сидела со стопкой журналов и что-то сосредоточенно конспектировала в блокноте. Катя вспомнила, что Лариса была не просто круглой отличницей, а подающей надежды ученой и активно занималась на кафедре микробиологии. И господи, с каким удовольствием Катя сейчас обсудила бы с нею свойства туберкулезной палочки… Но приходится говорить о том, о чем приходится.

Тихонько кашлянув, Катя села за стол впереди и обернулась к Ларисе.

Та взглянула на нее с холодноватой неприязнью. Верные подружки наверняка доложили, что у Владика в свое время был с Катей роман, а может быть, он сам ей в этом признался.

Катя решила обойтись без предисловий.

– Слушай, Лариса, – сказала она очень тихо, – будь осторожна. Ничего не говори лишнего.

Лариса нахмурилась:

– Не понимаю, что тебе от меня надо?

– Ты знаешь что, – процедила Катя, – люби Владика сколько хочешь, но веди себя с ним очень аккуратно.

Лариса отложила химический карандаш, от которого губы у нее посинели, как у утопленницы, и внимательно посмотрела Кате в глаза.

– Больше молчи, – повторила Катя, – и в дом не приводи, пока не женится.

– Я в общежитии живу.

– Тем лучше. Он неплохой парень, только, сама знаешь, молчание золото.

С горечью Катя видела, что ее слова не шокировали Ларису. Похоже, она была умнее и проницательнее Кати и сразу понимала цену своему кавалеру. Но в то же время она была дурнушкой, неизбалованной мужским вниманием, боялась остаться одна, поэтому закрывала глаза на многие странности и несообразности в поведении Владика, как в свое время делала и сама Катя. «Так ведь и я тоже не пользуюсь успехом! – вдруг озарило Катю. – Сейчас ладно, вроде бы я замужем, неприлично ко мне клеиться, так и раньше никто не пытался, ни в институте, ни на старой работе, хотя там молодых людей гораздо больше, чем девушек. И ничего, ноль эмоций! Кроме Владика, никто за мной никогда и не ухаживал, специально он, что ли, выбирает нас таких. Ну да, мы не красавицы и боимся одиночества, только скорее будешь одинокой, когда живешь с негодяем, чем если живешь совсем одна».

– Пожалуйста, Лариса, будь с ним осторожна, – сказала Катя и уже встала, собираясь уходить, но вдруг вспомнила кое-что и опустилась обратно на стул. – Слушай, а как там его мать и сестра?

На лице Ларисы впервые промелькнуло искреннее удивление:

– Что?

– Как поживает его мама и больная сестра?

– О чем ты?

– Ясно… Значит, он что-то другое придумает, чтобы не регистрировать с тобой брак.

– Тебя это вообще не касается.

Катя встала:

– Да, Лариса, – сказала она слишком громко для читального зала, – слава богу, больше нет.

Вечером Катя сообразила, что следовало написать анонимку. Сейчас это модно, почему бы не присоединиться к главному течению общественной мысли? Аккуратно бросить записку Ларисе в сумку или вложить в конспект, и пусть бы делала выводы.

Вероятность того, что Лариса не расскажет Владику о Катиной эскападе примерно равна нулю. Одна надежда, что она очень умная, а умные девушки не заставляют своего возлюбленного объясняться и оправдываться, если не хотят его потерять.

И все же Катя не жалела о своем поступке.

Честно говоря, было вообще не до этого. Верочка предложила ей вместе написать статью, и Катя теперь тратила последние крохи свободного времени на обработку старых историй болезни.

Курс фтизиатрии начинался только в следующем году, но Вера взяла Катю с собой на кафедру и представила заведующему как свою коллегу по научной работе.

Катя чувствовала, что становится своей в этом чудесном медицинском мире, и главное, теперь уже не как внучатая племянница Тамары Петровны Холоденко, а благодаря собственным – не заслугам пока еще, так говорить нескромно, но чему-то около того.

Не прошло и двух недель с начала учебного года, как работа в академии и поездка в Нижний упали в прошлое, будто приснились. Только отсутствие Таточки напоминало о том, что ее действительно исключали из института.

Как ни была Катя занята учебой, а все-таки заметила, что Владик стал попадаться ей на глаза чаще обычного. То в столовой окажется в одной очереди с нею, то в библиотеке. С каждой такой встречей взгляды его становились все внимательнее, а улыбки все теплее. Кате неловко было перед Ларисой, перед сокурсниками, даже перед Стенбоком, хотя откуда бы он про Владика узнал, и это вообще было ему ни капельки не интересно.

Катя собиралась просто избегать с ним встреч, но после того, как, увидев его в столовой, ушла оттуда, не поев, ее вдруг озарило, что она точно такая же студентка, как Владик, и имеет точно такое же право находиться на территории института. Даже большее, потому что она не только учится, но и работает, и за нее поручилась целая больница. Пусть Владик сколько угодно бросает на нее томные взгляды, пусть Лариса бесится и злится хоть до посинения, если не понимает, какая Владик скотина, это их личные проблемы. Они не помешают ей учиться.

Однажды Владик подошел к ней после занятий, Катя не поняла, подкараулил или случайно встретил, поздоровался ласково, хотел взять за руку, но она спрятала руки за спину, отвернулась и ускорила шаг.

После такого, казалось ей, любой человек поймет, что с ним не хотят иметь дела, но Владик был не любой и через несколько дней подкараулил ее опять.

– Надо поговорить, – сказал он, жестко ухватив ее за плечо, чтоб не сбежала.

– Ну давай поговорим, раз так. Не драться же с тобой на виду у всего института. Только что скажет твоя Лариса, если увидит нас вместе?

– Ревновать не станет, не беспокойся. Она знает, что у нас все в прошлом.

– Я тоже надеялась на это, – буркнула Катя, – однако ты меня преследуешь в настоящем.

Он засмеялся и увлек ее к одинокой скамейке в заброшенном садике между корпусами. Газон давно никто не косил, и в высокой осенней траве едва виднелись контуры бывших клумб. Катя опустилась на краешек скамейки.

– Никакой романтики, мадам, – Владик продолжал смеяться, – я любил вас, но, как только узнал, что вы замужем, сразу утратил всякую надежду. Вы ведь замужем, я ничего не путаю?

– Ничего.

– Просто странно, что жена такого большого начальника трудится простой медсестрой в туберкулезной помойке.

– Сам ты помойка, – огрызнулась Катя.

– И живешь ты почему-то по старому адресу… Что, Катрин, не задалась семейная жизнь?

– Тебя не касается.

Владик сокрушенно покачал головой, как любящий отец, заставший дочь с папиросой в зубах:

– Ах, Катя, Катя, что за детский сад. Я ведь не враг тебе и никогда не был. Вспомни сама, разве я хоть раз навредил тебе? Наоборот, сражался за тебя до последнего, это ты разрушила наше будущее своими собственными руками.

Катя ничего не ответила. Владик сел с ней рядом и похлопал по плечу очень мягким, отеческим жестом:

– Уж не знаю, какая муха тебя тогда укусила, что ты вообще, кажется, не соображала, что делаешь.

– Соображала!

– Со стороны виднее. Ты вела себя как полная истеричка. Да, Катя, натворила ты делов…

Она снова промолчала. Мимо прошли парень с девушкой, горячо споря о том, пора ли брать в операционную пациента с острым холециститом или можно еще понаблюдать. Несмотря на остроту дискуссии, было видно, что они не просто коллеги, а влюблены и явно хотели посидеть на лавочке в этом укромном уголке больничного сада, но, увидев Катю и Владика, с досадой пошли дальше.

Кате стало стыдно, что они занимают скамейку влюбленных не по праву, она хотела встать и уйти, но Владик удержал ее с неожиданной силой.

– Послушай, – сказал он тихо, приблизив свои губы к самому ее уху, – ты, конечно, наворотила, но не все еще потеряно. Можно вернуть, переиграть заново…

– Это ты с ума сошел, раз мне такое предлагаешь!

– Не нас с тобой. – Он приник еще ближе. Катя отстранилась, но он приобнял ее за плечи, как настоящий влюбленный. – Не нас, хотя я был бы очень рад. Но не обо мне речь. Ты запуталась, Катя, заплутала в трех соснах и не понимаешь, кто тебе друг, а кто враг. Доверься мне, доверься партии, и ты выйдешь на правильную дорогу.

Рука, обвившая ее плечи, показалась тяжелой и холодной, как удав, и Катя рывком вскочила со скамейки. Вырвалась, но Владик быстро поднялся вместе с нею. Они оказались лицом к лицу и, наверное, больше совсем не были похожи на влюбленных.

– Слушай, Владик, а кто тебе дал право так со мной разговаривать? – воскликнула она в полный голос.

– Как? Я, кажется, вполне вежлив.

– Ты говоришь со мной как с ребенком. Наделала делов, заблудилась… Кто дал тебе право судить меня, воспитывать и указывать правильную дорогу? Ты такой же студент, как я, ничем не лучше.

– Нет, Катенька, ты ошибаешься. Я комсомолец и кандидат в члены партии, и на этом основании я не просто имею право, нет, я обязан помогать таким, как ты, найти верный путь в жизни. Это мой долг.

«Верный путь – это, видимо, стучать на всех подряд», – хмыкнула Катя про себя, а вслух сказала, что обойдется без Владикова миссионерства.

Владик посмотрел на нее действительно как добрый пастырь на упорного идолопоклонника.

– Ты только скажи, и я все устрою, – сказал он мягко. – Подумай, с кем тебе будет лучше шагать по жизни, с родной партией или с вашей дворянской кодлой, которую не сегодня завтра выведут на чистую воду. Поразмысли на досуге и, если примешь правильное решение, приходи ко мне, но только не затягивай.

– Иди к черту.

– Подумай, Катя. Крепко подумай.

Последнему совету Владика Катя последовала. Подумать было над чем. Получается, зачем-то она нужна органам, раз они через Владика хотят вовлечь ее в свою орбиту. Нужен свой человек в среде высокопоставленных медицинских работников, и она, молодая жена начальника клиник, прекрасно подходит на эту роль. Вопрос в том, знают ли энкавэдэшники, что ее брак фиктивный, и как лучше для Александра Николаевича, чтобы знали или нет? Похоже, и то и другое плохо. А может быть, никаких конкретных задач они не имели в виду, просто решили, что капля камень точит, а человек ко всему привыкает. Сразу, в первый момент предложение сотрудничать ее шокировало, а потом на холодную голову она все обдумала, взвесила за и против да и пожалела о своем отказе. И Владик тут как тут. Как бы от лица органов, но как бы и сам по себе. Если копают под товарища Стенбока, то он вроде такая фигура, под которую копать надо осторожно…

Тут Катя почувствовала, что от столь вдумчивого анализа чекистских скрытых мотивов и интриг у нее начали дымиться мозги. Ясно было только одно – Стенбок должен знать, что к ней снова присматриваются. Преодолев неловкость, Катя позвонила ему домой, сказала, что надо поговорить, и очень удивилась, когда он сухо сказал, что сам хотел с ней встретиться и обсудить важные вещи.

Вероятно, решил покончить со своим двусмысленным положением и развестись. От этой догадки почему-то сделалось тоскливо и холодно.

Понимая, что это абсолютно ничего не изменит и в их с Александром Николаевичем ситуации даже, наверное, нехорошо, Катя все-таки снова надела синее платье, хотя его сезон уже прошел, начистила туфельки, сделала гладкую прическу с узлом на затылке, которая ей очень шла, и села поджидать законного супруга и повелителя. На столе лежала завернутая в газету белая чашка со сдержанным золотым ободком, самая мужская из всей посуды. Катя решила во что бы то ни стало отдать ее Стенбоку, несмотря на все его протесты.

Войдя, Александр Николаевич вручил букетик каких-то ярких, неизвестных Кате цветов, но приветствовал ее так сухо, будто видел впервые в жизни, и категорически отказался от всякого угощения. Кате стало обидно, ведь к его приходу она накупила всякого полезного, а он даже не проверил, хорошо ли она питается.

Они сели друг напротив друга, как на производственном совещании, и смотрел на нее Стенбок своими прозрачными ледяными глазами в точности как на совещании. Кате сделалось совсем стыдно за свое нарядное платье и капельку духов, которую она нанесла в область сонной артерии с анатомической точностью студентки третьего курса.

Без долгих предисловий Стенбок сказал, что из-за ареста Елены Егоровны Антиповой Кате угрожает опасность, потому что когда-то она опровергла ее интерпретацию беседы про Кирова.

Катя далеко не сразу поняла, о чем это он. Про вызов к Павловой по поводу разговора Воинова и Гуревича она совершенно забыла, а когда вспомнила, то только изумилась мастерству раздувания непонятно чего из ничего. Антипову, правда, стало жаль, хоть Кате она никогда не нравилась.

Ситуация была настолько абсурдная, что Катя не знала, что сказать, а Стенбок меж тем смотрел на нее как на виноватую.

– Но если я не согласилась с Еленой Егоровной, которая теперь враг, значит сама я не враг… – робко произнесла она.

Стенбок сухо рассмеялся:

– Мой вам совет, не ищите логику в действиях властей, иначе сойдете с ума. Если Антипова на допросе покажет, что вы причастны, то дальше уже дело техники, как вас подвести под монастырь. Знаете, как людей затягивает в механизмы? Чуть-чуть краешек одежды за зубчик зацепился, и пошло-поехало.

Представив эту картину, Катя содрогнулась:

– Брр!

– Ужасное зрелище, – вздохнул Стенбок, – дорого я бы дал, чтобы никогда в жизни его не видеть. Самое же печальное в том, что единственный способ спасти человека – это остановить машину. Впрочем, не вижу ни малейшего смысла теоретизировать, надо сосредоточиться на том, как действовать, чтобы вас не затянуло в дело о каком-нибудь террористическом центре.

– Александр Николаевич, я очень осторожна.

– Думайте, что еще за вами есть? – спросил Александр Николаевич строго, как на экзамене. – К чему можно придраться? Вспоминайте все подряд, не ищите логики.

– Ну раз они работают без логики, то как я могу знать?

Он улыбнулся самым краешком рта:

– Разумно. Но все же подумайте о своем поведении.

Катя нахмурилась. Есть, конечно, есть. Само появление Владика на ее жизненном горизонте уже предвещает опасность, а то, что она подошла к его новой девушке, вполне можно трактовать как вражескую вылазку.

Катя рассказала про Владика. Ничего не утаила, как на исповеди. Стенбок слушал, не перебивая, глядя ей в глаза внимательно и равнодушно.

– Ну вот и все, – заключила Катя, – а недавно он явился ко мне без приглашения. Я его, естественно, не пустила на порог, но он, вероятно, вынюхал, что я живу одна, и доложил своему куратору.

– Мне представляется, Катя, что вам лучше уехать.

– Опять?

– А что поделаешь, когда такая история? Честно вам скажу, что если дело начнет раскручиваться, то мой товарищ не сможет его остановить, да и не факт, что захочет это делать. Он ведь не мой ангел-хранитель, в конце концов.

– А если еще узнает, что у нас фиктивный брак.

Стенбок усмехнулся:

– Катя, все тайное становится явным, разве в детстве вас Тамара Петровна этому не учила?

– Учила, конечно.

– Вот видите. Я уверен, что наша с вами семейная жизнь давно уже секрет Полишинеля.

– Я никому не говорила.

Он улыбнулся:

– Ах, Катенька, простите за бахвальство, но я занимаю достаточно высокий пост. За мной обязаны следить, даже если ни в чем меня не подозревают, понимаете? Родина должна знать, чем дышат ее верные сыны.

Катя почувствовала, что краснеет от досады на себя. Он ведь тогда предлагал ей съехаться, наверное, не только ради удобства. Наверное, для него было важно, чтобы его товарищ в НКВД и вообще все его окружение было уверено, будто он женился по-настоящему, а она приплела какую-то дурацкую психологию. Вот же самовлюбленная балда! Ладно, казнить себя за прошлые ошибки будем потом, сейчас задача – не ошибиться в настоящем.

– Так что же, Александр Николаевич, развод?

– Почему?

Катя пожала плечами:

– А что же еще мы можем с вами сделать? Поженились – не помогло.

– Если вам так угодно, давайте разведемся, но я не думаю, что это поможет. Лучше вам уехать, Катя.

– У меня только жизнь началась! Что же, бросить учебу, больницу, кафедру?

– Можно оформить перевод в медицинский вуз в другом городе.

– А есть такой город, откуда не забирают? И на каком основании, кстати, меня переведут? Если есть вуз по месту постоянной прописки, там и надо учиться, а не колесить по стране. И вы как будете объяснять, зачем услали жену? Сейчас можно еще затуманить мозги вашим наблюдателям, якобы я сторожу комнату для Таточки, пока мы ждем квартиру, а если я уеду, сразу станет ясно, что нашему браку грош цена.

– Можно попробовать в Нижний, к Тамаре Петровне.

– Нет, Александр Николаевич, не знаю, как вы, а я больше бегать не хочу.

– Катя, я человек конченый, а у вас жизнь только начинается. Вам надо уцелеть.

– Ничего вы не конченый. Кстати, Александр Николаевич, вот вам чашка, – Катя указала на лежащий на столе газетный комок, – я упаковала хорошо, надеюсь, не разобьете по дороге. Берите. И хватит спорить со мной!

Пожав плечами, он молча вынул чашку с блюдечком из шуршащих газет, внимательно осмотрел и завернул обратно с почти женской аккуратностью.

– Красивая. Спасибо, Катя. Хорошо, я больше не буду с вами спорить, только если вы не уедете, то я не знаю, как вас защитить.

– А я знаю, – сказала она и встала так резко, что стул, на котором она сидела, опрокинулся. Странное на нее снизошло состояние, будто кровь вскипела.

– Да? – Стенбок тоже поднялся. – Скажите же, я весь внимание.

Он хотел подойти, поднять стул, но Катя преградила ему дорогу.

– Мы не можем защитить друг друга врозь, – заявила она, – нам надо быть вместе, тогда мы спасемся.

– Если бы так, Катенька…

– Я вообще не понимаю, чего вы боитесь!

– Это запрещенный прием, – сказал Александр Николаевич со странной улыбкой.

– А ничего! – воскликнула Катя, мимоходом подумав, что со стороны, наверное, кажется истеричкой. – Женщине можно! Так что вас пугает, Александр Николаевич? Что мы с вами не любим друг друга, это даже хорошо, меньше будем страдать, если что случится. Да господи, мы оба занятые люди, у вас служба, у меня работа и учеба, мы видеться-то будем не чаще, чем теперь.

– Катя, я уже говорил вам, почему наш союз невозможен, и не вижу необходимости повторяться.

Почувствовав, что совсем раскраснелась, Катя прижала ладони к щекам, чтобы хоть отчасти скрыть от Стенбока свое волнение.

– Сейчас моя главная задача – сохранить вам свободу и жизнь, – продолжал он спокойно, – и поверьте, она не становится легче от вашего упрямства и своеволия.

Воспользовавшись Катиным замешательством, он наконец поднял стул и аккуратно приставил его к стене.

– Вы не спасете меня, Александр Николаевич, – сказала она тихо, – это просто невозможно. Если меня решат арестовать, то заберут откуда угодно, хоть из моего дома, хоть из самой глухой деревни. Еще и добавят какой-нибудь предварительный побег или что-то в этом духе. Прятаться бесполезно!

Стенбок зачем-то поправил стул, чтобы он оказался точно в середине простенка.

– Не скажите, Катенька. Однажды эта методика нас выручила.

– Всего лишь однажды, Александр Николаевич. Недостаточно, чтобы делать научный вывод об эффективности метода, не находите?

– Пожалуй.

– Александр Николаевич, если ваш товарищ по каким-то причинам больше не сможет нас защищать, то меня найдут в любой норе! Я уже смирилась с этим, только когда меня заберут, я хочу уйти из нашего общего дома. Хочу проститься с вами, чтобы вы благословили меня на дорожку. Понимаете, Александр Николаевич? И если, не дай бог, наоборот, я тоже хочу быть рядом с вами. Нам будет легче это пережить, если мы будем вместе по-настоящему.

Стенбок молча взял ее за руку.

– Я говорю как есть, – Катя посмотрела прямо в его непроницаемые глаза, – и вы тоже скажите правду. Что я навязчивая дура и вас от меня тошнит.

– Но меня не тошнит.

– Ладно, Александр Николаевич, – она осторожно высвободила руку, – все в порядке. Я просто сказала, что чувствую, вот и все.

В коридоре заскрипел паркет под Галиными тяжелыми шагами. Так, наверное, приходит беда. Катя замерла, готовая свернуть разговор, если Галя остановится возле ее двери подслушать, но шаги прошумели мимо. И все-таки она сделала знак Александру Николаевичу промолчать, подождала несколько секунд и выглянула в коридор. Там было пусто. Она хотела закончить начатую фразу, что, видимо, просто превратно поняла его дружескую заботу, но Стенбок взглядом заставил ее замолчать.

– Катя, давайте так поступим, – сказал он холодно, – чтобы между нами все было ясно. В первую очередь вы должны знать, что я вас люблю. Обсуждать это мы не станем, просто будьте в курсе.

– Хорошо, Александр Николаевич.

Пришлось стиснуть кулаки, чтобы не броситься ему на шею.

– Мои чувства, Катя, ни к чему вас не обязывают. Они такого рода, что мне вполне достаточно знать, что вы есть на свете. Ни о чем большем я не мечтал ни когда впервые встретил вас, ни позже, по необходимости сделавшись вашим фиктивным мужем. Дальше. Я все еще считаю, что мы с вами не пара. Разница в возрасте и жизненном опыте слишком велика. Как говорится, для девушек – юноши, для стариков – старухи. Но если этот аспект вас не пугает, прошу заметить, что наш союз несет для вас гораздо больше рисков и потерь, чем для меня. Я приобретаю, вы – теряете.

– Александр Николаевич…

– Помолчите, Катя! Просто отметьте себе это и поразмыслите на досуге. Скорее всего, вы горько пожалеете о том, что вообще со мной связались. Вы работали в академии, поэтому знаете, что я злой, бездушный и требовательный начальник, и очень вероятно, что таким же окажусь и мужем. Даже еще хуже, потому что много лет живу один.

– Если мы совсем не уживемся, так расстанемся.

Он поморщился и отвел глаза:

– Видите ли, Катя… Если вы решите уйти от меня, то одну вещь я никак не смогу вам вернуть.

– Что поделаешь? В жизни вообще мало что можно вернуть как было.

На лице Александра Николаевича промелькнула тень улыбки, а может быть, Кате просто показалось в сумерках.

– Хорошо, Катя, – продолжал он строго, – разрешите в таком случае задать вам один вопрос и постарайтесь ответить абсолютно честно. Нет ли у вас сомнений, что я воспользовался ситуацией и заманил вас в ловушку этого брака?

– Нет, Александр Николаевич! Я твердо знаю, что вы просто не видели другого способа спасти меня. А я согласилась, потому что не знала, что полюблю вас и захочу быть вместе с вами по-настоящему.

– Боюсь, Катя, вы путаете благодарность и любовь.

– Даже если и так, это лучше, чем перепутать ее с чем-нибудь другим.

– В таком случае, душа моя, вы победили. Крепость пала. Видит бог, я сопротивлялся, сколько мог, но нельзя же в самом деле доводить до последней точки, когда вы придете и поселитесь в моем доме, вообще ни о чем меня не спрашивая. Как муж, я счастлив, но как ваш старший товарищ и бывший начальник, я должен дать вам время еще раз все обдумать, чтобы теперь, когда ворота открыты, вы убедились, что действительно хотите войти.

Катя шагнула к нему, чтобы обнять, но он отстранил ее с мягкой улыбкой:

– Душа моя, подождем до завтра.

– Завтра не получится, – перебила Катя, – у меня дежурство.

– Тем лучше, у вас будут лишние сутки на размышления, готовы ли связать свою жизнь с таким старым мухомором.

– Испытательный срок?

– Для меня, а не для вас. Ну что, решено?

– Решено.

– Тогда разрешите откланяться.

Катя кивнула. Она и так знала, что не передумает, без испытательного срока, но понимала, почему Александру Николаевичу так важно выдержать все эти условности.

Уже подойдя к двери он вдруг остановился:

– До завтра, душа моя!

– До послезавтра, – поправила Катя.

– Ах да… Знаете, Катенька, мне будет трудно пережить этот день.

– Мне тоже, если дежурство выпадет не очень напряженное.

– В таком случае пожелаю вам спокойного дежурства.

– Это очень плохая примета.

– Вот именно. Как честный человек, я хочу, чтобы вы все как следует обдумали, но в глубине души надеюсь, на завтрашней смене будет такой ад, что вы обо мне даже не вспомните и решения своего не перемените.

Катя засмеялась, и Стенбок улыбнулся так ласково, что она захотела его обнять. Он быстро отступил:

– Нет, Катя, если мы только сейчас с вами поцелуемся, то об испытательном сроке можете забыть. До послезавтра, душа моя.