20

Элеонора оказалась в непривычной для себя роли виноватой, причем виноватой вполне заслуженно. Она очень старалась работать безупречно, и если случалось получать нагоняй, то внутреннее сознание своей правоты поддерживало и не давало впасть в отчаяние.

Другое дело, когда она действительно была виновата. В таких случаях Элеонора буквально чувствовала себя больной и угрызения совести очень долго ее не отпускали.

Сейчас вина ее была косвенная, но очевидная. Самое время впадать в отчаяние, и, в общем, сидя в кабинете Стенбока в позорном ряду провинившихся, Элеонора хотела это сделать, только никак не получалось.

Мысли все были дома, о том, что обязательно надо купить Соне новое зубное кольцо, потому что ее любимое похитил Полкан и с упоением сгрыз, то ли хотел помочь своей обожаемой юной хозяйке справиться с задачей, то ли просто вспомнил детство. Они не разрешали псу играть с Соней, оставлять их без присмотра в одной комнате было строжайше запрещено, уходя в школу, Петр Константинович закрывал Полкана в родительской спальне, а Надежда Трофимовна занималась с Сонечкой в большой комнате. Элеонора боялась, что пес обозлится на такое нарушение его свобод, но странное дело, он искренне полюбил свою юную угнетательницу, и Соня в нем души не чаяла, тянулась ручками и смеялась, и хоть ей еще рано было начинать говорить, но Петр Константинович клялся, что собственными ушами слышал, как она произносит «По-ка», имея в виду Полкана, и сомнений никаких в этом быть не может.

Время идет, девочка растет, скоро можно отдавать в ясельки, но Элеоноре страшно не хотелось этого делать. Пусть Сонечка побудет дома с няней, пока та в силах работать в столь экстремальных условиях, бок о бок со служебной собакой и с помешанными на работе родителями. Надежда Трофимовна, несмотря на свою суровую и строгую натуру, как-то сразу сделалась членом семьи и поддержит Костю, в случае если его жену арестуют или она, например, умрет. Последнее время Элеонора чувствовала себя неважно. Кружилась голова, мутило, и утром бывало так трудно встать с постели, будто ей уже исполнилось девяносто лет. Элеонора думала, что надо бы посоветоваться с врачом, огромным усилием воли буквально отрывала себя от кровати и потихоньку расходилась, так что к обеду чувствовала себя хорошо и решала, что утром был всего лишь приступ подсознательного нежелания жить среди страха и лжи. «Дорогое подсознание, если это ты, то заткнись, пожалуйста, – увещевала Элеонора, – высказалось один раз, и спасибо, но мне есть ради кого влачить свое существование». Но утром все повторялось, ей снова было не встать и тошнило от одной мысли, что нужно идти в кухню и заводить примус. Возможно, просто кончилась молодость и стало трудно успевать все, но другие женщины тоже тянут на себе и дом, и работу, а не жалуются, чем она хуже?

А если это какая-нибудь неизлечимая болезнь, из тех, которые поначалу всегда проявляют себя самыми неопределенными и общими симптомами, то, черт возьми, обидно умирать именно сейчас, когда у нее на душе воцарился наконец мир и покой. Очень жаль не увидеть взрослого Петра Константиновича, не вырастить Сонечку, не заплести ей первую косичку, не научить азбуке… Жаль, но спасает уверенность, что все это сделают и без нее. Костя справится.

Элеонора улыбнулась, но тут Стенбок многозначительно кашлянул и вернул ее к действительности.

Случай, что и говорить, был вопиющий. Произошла серьезная авария на дороге со многими пострадавшими. Костю вызывали на службу, и раньше Элеонора обязательно пошла бы с ним, только теперь это было невозможно. Они полностью доверяли Петру Константиновичу, но все же маленького ребенка нельзя на всю ночь оставлять на попечение ребенка большого.

Если бы она оказалась на службе, конечно, ничего бы не произошло, но, черт возьми, нельзя же брать на себя ответственность за все происходящее на свете!

Трое пострадавших поехали в операционную, одному помазали ссадины йодом и отпустили с диагнозом «в рубашке родился», а четвертого отправили в ЛОР-отделение с переломом носа и кровотечением. Дежурный отоларинголог Руфина Михайловна пошла смотреть рентгеновские снимки перед репозицией костей носа, и на рентгенограмме грудной клетки, которую сделали этому пациенту по счастливой случайности, ибо у него не было свежей флюорографии, увидела правосторонний пневмоторакс из-за перелома ребер. Поскольку все хирурги были заняты в операционной и обстановка там сложилась довольно серьезная, Руфина Михайловна предложила сама поставить дренаж, благо общехирургическая подготовка имеется. Предложение было с благодарностью принято ответственным дежурным хирургом, и в ЛОР-отделение отправлена свободная операционная сестра с набором для торакоцентеза.

Когда сестра принесла набор, она вдруг заявила, что ассистировать при постановке дренажа должна дежурная сестра отделения, а вовсе не она. Скажите спасибо, что она набор принесла, а по-хорошему, ЛОРы должны были свою санитарку за ним отправить. Дежурная сестра ЛОР ответила, что она такому не обучена, в отличие от операционной, и чужую работу делать не собирается. Операционная парировала, что не собирается делать чужую работу как раз она, а ЛОР-сестра пусть трудится, как положено.

Обе не собирались уступать друг другу, а больной наконец осознал, что у него не работает правое легкое, и начал задыхаться.

Это не произвело на сестер сильного впечатления, и они продолжали спорить, пока Руфина Михайловна не сказала, что пациент сейчас умрет. Тогда операционная сестра все же развернула набор с таким видом, будто делает великое одолжение. Дренаж был успешно поставлен, пациент спасен, и так хорошо его полечила Руфина Михайловна, что на следующий же день он со всех ног полетел жаловаться Стенбоку, размахивая банкой Боброва.

Самое грустное, что упрямой операционной сестрой оказалась Любочка, которую Элеонора готовила себе на смену.

– Вы опозорили себя! – выговаривал Стенбок Любочке и ЛОР-сестре, которые сидели в углу, понурив головы. – Вы обе недостойны носить высокое звание сестры милосердия! Вас разве не учили, что на службе вы должны действовать только и исключительно в интересах больного? А тому, что нужно беспрекословно выполнять указания доктора, учили или нет? Вы же врача просто игнорировали в пылу своей безобразной перепалки! Учтите, я поставлю перед руководителями подразделений вопрос о вашем увольнении. Если хотите устраивать базар на рабочем месте, идите на рынок семечками торговать.

Любочка вскинулась что-то возразить, но Стенбок остановил ее коротким жестом:

– Нет, не нужно ничего говорить. В другой ситуации я бы вас выслушал, но вашему поступку оправдания нет и быть не может. Вы свободны. Идите.

Он распахнул дверь кабинета. Элеонора и Руфина Михайловна поднялись вместе с сестрами, но Стенбок их остановил.

Пришлось сесть обратно.

Стенбок вернулся за свой стол и уставился на них так холодно, что Элеонора поежилась.

– С этими мерзавками понятно, им не место в нашей клинике и в профессии вообще.

– Вы очень строги, – пискнула Руфина Михайловна.

– Отнюдь. Я много могу простить, даже некомпетентность и растерянность в трудной ситуации, но, простите, когда пациенту угрожает непосредственная опасность для жизни, а медработники вместо того, чтобы дружно прийти ему на помощь, устраивают базар, то от таких сестер милосердия спаси и сохрани Господь! А вы, Элеонора Сергеевна, что скажете? Почему у вас в ургентной службе сестры не знают, что они должны делать, а что нет? Если уж теперь уклоняться от работы официально стало доблестью, а сделать что-то лишнее – страшным позором, то обязанности сотрудника должны быть расписаны от и до. Неотложная медицинская помощь должна работать как часы, фактор случайности и непредсказуемости – это исключительная привилегия пациентов. А у вас что? Расхлябанность, безответственность, чтобы не употреблять более грубых слов. Наведите порядок.

Элеонора кивнула:

– Хорошо, Александр Николаевич.

– Не хорошо, а так точно! Сейчас же увольте эту гадину и непременно объясните коллективу за что. Под роспись доведите до сестер их обязанности, а в заключение сообщите, что если у них вдруг появятся сомнения, должны ли они, то ответ может быть только один – да, должны. Все ясно?

– Нет, Александр Николаевич, – сказала Элеонора, – я бы не стала увольнять Любочку. Она добросовестная сестра и болеет за общее дело, за коллектив…

– Тогда объясните, если бы пациент задохнулся без срочного торакоцентеза, как бы это вашему коллективу помогло?

– Понимаете, дежурные сестры отделений часто злоупотребляют нашей помощью. Считают, что их обязанности – это только таблетки, инъекции и температура, а все, что касается других вмешательств в организм, спихивают на нас. Да, Люба выбрала не самый удачный момент для защиты интересов оперблока, но поверьте, Александр Николаевич, она исполнительная и работящая девушка, к тому же опытная сестра, хирурги ею довольны.

– Смазливое личико, вот они и довольны! – бросил Стенбок.

Элеонора поморщилась:

– Ничего подобного! Она действительно хорошо работает, быстро ориентируется в нестандартных ситуациях, которые в экстренной хирургии сплошь и рядом. Люба просто неверно оценила состояние пациента…

– Элеонора Сергеевна, в присутствии врача это вообще не являлось ее задачей. Но в любом случае устроить свару при пациенте – это такое падение профессионализма, которое допускать ни в коем случае нельзя. Вы, Элеонора Сергеевна, прекрасная операционная сестра, но не забывайте, что вы еще и руководитель и обязаны поднимать подчиненных до своего уровня, а не опускаться вместе с ними.

– Я проведу работу.

– Учтите, если эта хамка останется, то только под вашу личную ответственность. И это не слова, Элеонора Сергеевна. Если она что-то еще выкинет в подобном духе, вы лишитесь своей должности по несоответствию и перейдете в обычные операционные сестры. Это вам ясно?

– Так точно. – Элеонора смиренно опустила голову, а про себя весело подумала, что и очень хорошо. Любочка будет вести себя прилично с гарантией почти сто процентов, но если вдруг нет, то проблема, как совмещать дом и работу, решится сама собой. Она все мучается, уходить со старшинства или нет, все взвешивает за и против, а надо просто довериться судьбе.

– Александр Николаевич, я бы тоже хотела дать шанс нашей сестре, – вступилась Руфина Михайловна, – она опытная и внимательная сотрудница, знает специфику нашей работы, а отказывалась помогать в основном из страха, что сделает что-то не так. Она ведь не операционная сестра. Мне кажется, обе девушки просто слегка погорячились, но вы их так сурово отчитали, что в дальнейшем они будут трудиться в высшей степени достойно.

– Руфина Михайловна, позвольте осведомиться, кто вас уполномочил оценивать мою работу? – процедил Стенбок. – Сурово я их отчитал или нет, это мое дело. Вы лучше подумайте над собственным поведением. Врач тоже должен действовать в интересах больного, и в неотложном случае действовать немедленно. А вы стояли и наблюдали этот безобразный базар.

– Нет, я…

– Вы должны были его любым способом немедленно прекратить. Вы же врач, должны владеть ситуацией на сто процентов, а вы стояли и ждали, кто победит в этой свалке.

– Но что я могла?

– Все что угодно. Окрик не помог, ударили по столу, не подействовало, по лицу. Вы не имели права пустить ситуацию на самотек. Вы не могли быть уверены, что имеете дело с закрытым, а не напряженным пневмотораксом. Каждая минута промедления могла привести к смещению средостения, и больного было бы уже не спасти. Вы поступили хорошо, когда взяли на себя задачу дренирования плевральной полости, но выполнили эту задачу безобразно. Врач не имеет права растеряться, особенно в присутствии больного. Не имеет права уронить свой авторитет перед средним медицинским персоналом, а вы совершили обе эти ошибки. Боюсь, придется объявить вам выговор.

Руфина Михайловна пожала плечами.

В другой раз Элеонора, скорее всего, побоялась бы спорить с грозным начальником клиник, не из страха, а из священного чувства субординации, которое за много лет службы в военном учреждении давно въелось под кожу. Всегда ей было неловко лезть со своими глупостями к умным людям, если только речь шла не об операционном деле, области, в которой она разбиралась лучше других.

А сейчас показалось, что если она ляпнет глупость, то ничего страшного не произойдет. Земля не расколется, это совершенно точно. Максимум, уволят, ну и ладно, больше времени будет на семью.

– Простите, но мне кажется, что Руфина Михайловна не заслуживает выговор, – сказала она, – вы, Александр Николаевич, наверное, просто не знаете, что такое женская ссора.

– Я знаю, что на службе в принципе нет места женским ссорам.

– Места-то нет, но без них работа не обходится. Люди есть люди.

– И женщина тоже человек, – вставила Руфина.

– Но тем не менее я не слыхал, чтобы внутри вашего оперблока хоть раз работа остановилась из-за женской ссоры. Вы как-то, значит, можете с ними справляться?

– Я их непосредственная начальница, а Руфина Михайловна просто врач.

– Этого мало, по-вашему?

– Нет, что вы, – Элеонора поняла, что хватила лишнего, – наоборот! Только Руфина Михайловна не начальница Любочки в прямом смысле слова, по штатному расписанию.

– Я вообще не начальница.

– И не будете с таким-то робким характером, – отрезал Стенбок, – надеюсь, выговор поможет вам стать тверже и решительнее.

– Спасибо, – процедила Руфина.

– Александр Николаевич, разрешите обратить ваше внимание на одно обстоятельство. – Элеоноре уже море было по колено. – Я не врач, всего лишь операционная сестра с двадцатилетним опытом работы и не имею права оценивать тактику докторов.

– Вот именно.

– Но у Руфины Михайловны были все основания отправить пациента обратно в приемный покой, ибо она ЛОР, а не общий хирург. Это вообще чудо, что отоларинголог посмотрел рентгенограмму грудной клетки и увидел пневмоторакс. Исходно произошла ошибка сортировки, больного следовало направить в хирургическое отделение, поскольку пневмоторакс более тяжелое состояние, чем перелом носа. Никто бы не осудил Руфину Михайловну, что она вернула хирургам больного, попавшего к ней по ошибке, пусть бы он даже просидел в приемнике без дренажа до утра, поскольку все хирурги были заняты в операционной, но она решила действовать в интересах пациента. И, как выяснилось, в ущерб себе.

Стенбок усмехнулся:

– Так это основополагающий закон жизни, Элеонора Сергеевна. Не хочешь себе зла, не делай другим добра. Вы разве еще не имели случай убедиться, как беспощадно он работает? Хорошо, Руфина Михайловна, – он обернулся к отоларингологу, – вы еще молодой специалист, а заступничество такой опытной сестры дорогого стоит. Все в рассматриваемой ситуации совершили ошибки, и я тоже не стану исключением. Ошибусь, не стану объявлять вам выговор. Но очень надеюсь, что вы сделаете выводы. Засим, дамы, не смею задерживать.

Элеонора с Руфиной Михайловной стремительно вылетели из кабинета.

– Спасибо за заступничество! – Руфина взяла ее за руку и сердечно пожала.

– Это вы меня извините, что назвала вас просто врачом.

Руфина улыбнулась, и они не спеша двинулись по коридору.

– Но я и есть просто врач.

– Александр Николаевич сам нарушил субординацию, он не должен был распекать доктора в присутствии медсестры.

– Вы жена Константина Георгиевича и так давно работаете, что все врачи считают вас ровней себе, даже Стенбок. А вы, кстати, заметили, дорогая Элеонора Сергеевна, насколько добрее он стал после женитьбы?

Элеонора пожала плечами:

– Пожалуй.

– Семейная жизнь смягчила и облагородила его. Раньше он бы так с нами не церемонился, а без лишних разговоров влепил бы по выговору и вам, и мне и не посмотрел бы, что вы в интересном положении.

– Что, простите?

Подмигнув, Руфина Михайловна взяла ее под руку:

– Элеонора Сергеевна, я понимаю, что вы не хотите рассказывать всем подряд, но от меня вам скрыть ваше положение не удастся. Я, знаете ли, за версту вижу беременную женщину.

– Но вы не гинеколог, – сказала Элеонора первое, что в голову пришло.

– Увы, нет. Но определяю безошибочно, такой вот дар. Когда женщина носит под сердцем дитя, у нее совершенно меняется лицо… Погодите-ка, а вы сами не знали, что ли?

Пришлось остановиться возле подоконника и глубоко вздохнуть. Элеонора так давно привыкла думать, что после Петра Константиновича потеряла способность забеременеть, что ей в голову не пришло связать свое недомогание с ранним токсикозом. Между тем с сыном она чувствовала себя точно так же, тоже мутило по утрам и не хотелось вставать, а запах керосина наводил тоску. Месячные последний раз приходили… а, собственно, когда? Жизнь в последнее время была так полна событиями, что она совсем забыла о своем цикле.

– Нет, Руфина Михайловна, это невозможно, – сказала Элеонора, – я давно бесплодна.

– Так вы ведь недавно удочерили малышку, а это лучшее народное средство от бесплодия, – улыбнулась она, – все бабки-знахарки в один голос твердят – не получается родить своего, пригрей чужого, и все будет.

– Но мы вообще-то не рассчитывали на такой эффект, когда взяли Соню.

Руфина Михайловна только руками развела:

– Человек предполагает… Я, конечно, не ошибаюсь, но вы все-таки сходите к доктору. И не бойтесь, у меня глаз не дурной.