ГЛАВА 4. ГОРОД БЕЗ НАДЕЖДЫ

Фогарта Сой-рон. Пустыня, где-то между городами Шуду и Дабур

Караван продвигался медленно.

Не в последнюю очередь в этом был виноват сам караванщик, Югиль-Далам арх Югиль, осторожный едва ли не до трусости. При малейшей угрозе песчаной бури он приказывал останавливаться, а тхарги, перегруженные мехами с водой, ползли так, что их при желании смог бы обогнать быстрым шагом и обычный человек. А если показывалось в зоне видимости что-то необычное, караванщик сразу же звал Фог, единственного киморта на много дней пути вокруг, и вкрадчиво спрашивал:

— Ясноокая госпожа взглянет на тот бархан?

Или:

— Не думает ли ясноокая госпожа, что то зелёное пятно может быть следом морт?

Фог, не желая спорить по пустякам, откладывала чтение, слезала с тхарга, царапая ладони о шершавую чешую, и бежала смотреть на очередную диковинку, чтобы потом сообщить почтенному караванщику:

— Нет, Югиль-Далам, этот бархан не опасен — гребень возведён с помощью морт, но вряд ли обрушится в скором времени.

Или:

— Зелёное пятно — оптическая иллюзия, опасности нет.

И лишь после этого караван продолжал путь.

Но, несмотря на частые остановки, ничего по-настоящему необычного Фог так ни разу и не увидела, словно ехала не Землёй злых чудес, а обычным трактом где-нибудь в Ишмирате. Иногда встречались миражи, зыбучие пески, барханы странной формы или огромные воронки в песке, ночью издалека можно было наблюдать разноцветное сияние; потоки морт изгибались и дрожали — но слушались, как и прежде. Да и не хотелось Фогарте исследовать что-то новое — слишком жаркое солнце, ослепительно сверкающий песок днём и пробирающий до костей холод ночью. В светлое время суток приходилось кутаться в плотную белую накидку, прятать глаза за «геркой» — продолговатым, слегка загнутым к краям затемнённым стеклом в оправе из жёлтой кости. Крепилась герка так же, как и окулюс, но надевалась исключительно поверх накидки. В таком одеянии и головой не повертишь, и лишний раз с тхарга не слезешь, а уж изучать пустыню… Ночью же хотелось урвать час-другой для изучения записей об эхе Миштар. И таким образом свободными оставались только вечера, сонное время сразу после заката, когда караван вставал на ночлег, и разгорались костры, и тянулись долгие-долгие беседы за пиалой терпкого травяного отвара — намолчавшись днём, люди тосковали по разговорам и взглядам глаза в глаза.

Волей-неволей Фог сосредотачивала внимание на попутчиках.

Желающих отправиться в Дабур набралось немного, всего четыре десятка человек, включая и охрану — удивительно, если учесть, что последний караван отбыл в этот город полтора месяца назад. Разношёрстная публика — торговцы, несколько семей, возвращающихся из путешествия к северу, наёмники, проворные безликие дельцы, явно не особенно чтущие законы… По вечерам все, кроме охранников, говорили много и подолгу, о чём угодно, но только не о себе и не о своих целях. Фог тоже благоразумно помалкивала, лишь однажды назвавшись странствующим кимортом-исследователем. После этого благородное и весьма обширное семейство уважаемого господина Габри-Алир арх Салама старалось держаться к ней поближе, а рыжий торговец с севера, слишком уж похожий на контрабандиста, бандита или мародёра, наоборот, с тех пор отсаживался за ужином подальше.

На восьмой день пути Фогарта поняла, что лишь она, старый торговец тканями и домочадцы Габри-Алир арх Салама не знают некий секрет, который объединял всех остальных и немой угрозой висел в воздухе. А ясно это стало после хвастливой оговорки караванщика:

— …нечасто за простую дорогу дают тройную цену. А сейчас я всё пересчитал и так мыслю — надо было вчетверо брать.

Тем же вечером Габри-Алир, почёсывая бороду, вспомнил, что караванщик на сей раз обещался довести только до оазиса, от которого один часовой переход до Дабура, а не до ворот города.

Фог задумалась, прикинула, что воды в мехах таким образом хватит и на обратный путь — пополнять не придётся. Затем вспомнила, что в Шуду говорили, когда ушёл последний караван, но не говорили, когда он вернулся. И как-то уж слишком подозрительно легли на это повторяющиеся вопросы Сидше — уверена ли она, что ей нужно в Дабур, а не в Кашим? — и его туманные намёки…

Господин Габри-Алир тоже забеспокоился и стал интересоваться у караванщика, не было ли каких вестей из города. Но хитрый старик отмалчивался и отговаривался песчаными бурями — мол, зачастили они в последние месяцы, гонцы запаздывают, караваны не рискуют пересекать пустыню, а своего киморта, чтоб издалека новости посылать, в Дабуре отродясь не водилось. Так же отговаривались и остальные попутчики — кто делал вид, что не понимал вопроса, кто городил околесицу, лишь бы от него отстали…

Фог бы так и пребывала в неведении до самого конца путешествия, если б ей неожиданно не помог рыжий северянин-контрабандист.

— Жаркий сегодня день.

Когда рыжий на своём ящере-тхарге подотстал от прочих торговцев и поравнялся с нею, разомлевшая на солнце Фог не заметила и мысленно обругала себя. Ни караван, ни караванщик, ни тем более пустыня ей не нравились и особого доверия не вызывали, а насмешливый призрак Сидше щурился из подсознания чёрными глазами, и нёбо щекотал иллюзорный запах отравленных фруктов.

— Жаркий, — коротко и скучно подтвердила Фог, напоказ переворачивая страницу книжки. — Вы по делу ко мне, уважаемый?

— Можно и так сказать, — уклончиво ответил рыжий. За тёмным стеклом герки было не разглядеть ни выражения глаз, ни даже направления взгляда. — Ты ведь киморт, да? Я не ошибся? А… услуги оказываешь?

После бесконечно вежливых, изощрённо-многослойных, вязнущих на зубах южных оборотов короткое «ты» было как пригоршня холодной воды в лицо — вроде и бодрит, но почему-то неприятно. Фог выпрямилась в седле и взглянула на торговца уже повнимательнее. Судя по манере двигаться и говорить, он был ещё весьма молод, хотя кожа, потемневшая от жестокого солнца пустынь, и ранние морщинки добавляли ему возраста. По утрам, ещё до рассвета он разминался со своим телохранителем — иногда в рукопашной, иногда в ножевом бою, да и стреломёт был приторочен к его седлу явно не для красоты. На пустынном наречии он говорил бегло, но при первой возможности переходил на ишмирский язык — как сейчас, хотя знал его не слишком хорошо.

А ещё рыжий никому не называл своего имени и никогда не ел из общего котла, предпочитая иногда обойтись сухарями, вяленым мясом из своих запасов и водой из личного меха, если не удавалось приготовить нормальный ужин отдельно.

«И что бы Сидше ответил такому человеку?»

— Смотря какие услуги, — с деланым равнодушием ответила Фогарта, глядя в записи и не разбирая ни строчки. — Попробуйте меня заинтересовать.

— М-м… Двадцать монет? — вкрадчиво предложил рыжий.

Фог улыбнулась записной книжке.

— Я же сказала — заинтересовать, а не подкупить.

— Сорок монет?

На сей раз Фогарта не ответила ничего и углубилась в чтение по-настоящему. Рыжий подождал немного, затем щёлкнул тхарга по костяному гребню на голове и погнал вперёд, но через некоторое время заставил снова замедлить шаг.

— Иаллам.

— Что, простите? — очнулась Фог от тяжких раздумий, как перевести неразборчиво написанное слово с лорги — «согласился» или «посмеялся». Разница была всего-то в одной букве, а вот смысл… — Не совсем понимаю, о чём вы говорите.

— Моё имя Иаллам, — так же тихо повторил северянин. — И я торгую информацией. Мне оплатили хороший заказ на Дабур, но возникла одна трудность. Если окажешь мне определённую услугу, то я поделюсь с тобой новостями, которые ценятся сейчас на вес золота и утаиваются так же тщательно, как имя наследника Великого Ишмы.

«Завлекает. И так настойчиво, — пронеслось у Фог в голове тревожное. Губы мгновенно пересохли, а висках застучало. — Значит, не может без меня обойтись. Вопрос в том, насколько я сама в нём сейчас нуждаюсь».

— Я не стану соглашаться вслепую, — твёрдо сказала она. — Пока вы не скажете, что от меня требуется, не обрисуете временные и материальные затраты, я не стану даже и думать о сделке.

— Почти все тхарги и припасы принадлежат караванщику, — заметил Иаллам невзначай. — Он оставит нас в оазисе в часе пешего перехода от Дабура, а сам вместе с охраной погонит ящеров обратно. Порожняком тхарги бегают быстро, за два часа могут покрыть и дневной переход. Подумай, как ты будешь возвращаться, если в город тебя не пустят.

— Я не буду возвращаться, — пожала плечами она. — Киморту очень сложно отказать. Полагаю, меня впустят, что бы там ни случилось.

Рыжий беззвучно рассмеялся и, придержав ящера Фог за гребень, наклонился к её уху:

— А если ты сама побоишься туда входить?

Сухие губы мазанули по щеке. Фогарта дёрнулась, натянула повод, и тхарг шарахнулся в сторону. Иаллам перешёл на пустынное наречие и витиевато извинился, а затем вместе с телохранителем вернулся к остальным торговцам. Сначала Фог не поняла причину столь поспешного бегства, но потом заметила одного из охранников Югиль-Далара; если раньше он следовал шагах в тридцати позади, в самом хвосте каравана, то теперь незаметно переместился ближе к середине.

«Не хочет, чтобы вы с рыжим болтали, — шепнула интуиция вкрадчивым голосом Сидше. — Интересно, почему?»

— Интересно, почему, — вслух повторила Фог и дала себе зарок вечером обязательно разговорить если не Иаллама, так самого караванщика.

Но вышло совсем не так, как она задумала.

А началось всё с песчаной бури.

Сперва забеспокоились обычно равнодушные тхарги. Начали вертеть длинными носами, таращить круглые жёлтые глаза. Югиль-Далар арх Югиль нахмурился и прикрикнул на слугу. Тот, спрыгнув с ящера, добежал до телеги и нырнул под полог, чтобы через полминуты вынырнуть обратно — уже со свёртком в руках. Свёрток Югиль-Далар принял бережно, как величайшую драгоценность. Фог, заинтересовавшись, заставила тхарга ускорить шаг и нагнать караванщинка…

Под многочисленными слоями белой ткани оказался окулюс — но не с простыми линзами, а с особыми.

— Увеличивает? И позволяет смотреть в разных диапазонах, да? — азартно предположила Фогарта, глядя, как настраивает караванщик окулюс. — Тепловое видение, затемнённые линзы, а для кимортов, вероятно, ещё и потоки морт?

— Не имею чести знать, о ясноокая госпожа, — приторно улыбнулся Югиль-Далар и затянул ремни на затылке. — Мне сказали, что если увижу через эту линзу красное облако у земли и вихри, то… Садхам! Садхам! — заорал он вдруг натужно, разом побледнев — точнее, позеленев, учитывая его смуглость. — Садхам, знойный ветер! Стоять всем, повозки в круг — садхам идёт!

И воцарился сущий хаос.

За какие-то минуты охранники согнали людей в одну кучу и заставили слезть с ящеров. Телеги и крытые повозки установили кругом и, вытянув тонкие стержни из осей, сняли колёса, а потом опрокинули набок, не особенно заботясь о грузе. Внутри этого загона оказались и тхарги, и люди. Сверху натянули в два слоя плотное полотно, а края его прикрепили к земле специальными кольями с широкой плоской верхушкой.

Едва успели — и по этому полотну, как по туго натянутому барабану, ударили первые порывы ветра.

— А не порвётся? Не улетит? — опасливо поинтересовался господин Габри-Алир арх Салам, обнимая сразу обеих своих жён. Детишки испуганно жались к материнским юбкам и молчали.

— Киморты делали — такое не рвётся… — важно начал караванщик — и тут пришёл садхам.

Красный ветер пустыни — мёртвый ветер.

Сначала шум был несильным, как от обычной песчаной бури. Но он становился громче и громче, пока не поглотил всё — и детский плач, и причитания старого торговца тканями, и даже надрывный рёв оставшегося снаружи тхарга. Стало жарко, как в печке, и душно. Фог, втиснувшись между сундуком и чешуйчатым боком своего ящера, подтянула колени к лицу и уткнулась в них лбом.

«А если полог сорвёт, я смогу укрыть людей морт? Или хотя бы себя?»

В горле очень скоро запершило, и Фог скрутило приступом мучительного сухого кашля. Она слепо зашарила руками по седельным сумкам, чтобы найти флягу с водой, когда плеча вдруг коснулись прохладные пальцы, и в щёку ткнулась пробка меха.

— Выпей! Тут подкислённая вода, хорошо будет, удушье пройдёт, — прокричал Иаллам ей в лицо. И, словно угадав мысли Фог, продолжил: — Да не бойся, не отравлю, ты мне нужна! Без киморта никак!

Дождавшись перерыва между приступами, она открутила пробку и прильнула к горлышку. Вода имела фруктовый вкус и на прикосновения морт откликалась вяло. Никаких опасных зелий, известных ей, Фог не нашла и сделала глоток, второй…

А Иаллам, гибко втиснувшись между ней и тхаргом, крепко обхватил её рукой за талию, прижал губы к самому уху и чётко произнёс:

— Югиль-Далар отправил вас всех на смерть. В Дабуре эпидемия. Впускают-то каждого, надеются на лекарство извне или на чудесное спасение, но не выпускают никого. Половина этого каравана — авантюристы, которые хотят нажиться на богатствах дабурских мертвецов. Другая половина — дураки, которые что-то слышали, да не поверили и сами хотят посмотреть. Я должен проникнуть в город, разузнать о болезни всё и отправить информацию конклаву южных городов. И уже конклав решит, жить Дабуру или сгореть в огне, от греха подальше… Ты поможешь мне потом выбраться из города здоровым, киморт? Я заплачу, чем хочешь — информацией, деньгами! Ты поможешь?

Фог молчала. Вода казалась ей невозможно кислой.

В мыслях было одно:

«Эпидемия. Всё-таки именно эпидемия».

— Не могу обещать, — сказала Фог наконец. Иаллам точно в камень превратился. — Я должна знать больше. Некоторые болезни трудно одолеть даже с помощью морт… Но я постараюсь.

Иаллам затрясся от беззвучного смеха, щекоча дыханием шею.

— «Постарается» она… Учитель объяснял тебе, что лекарь не должен говорить «постараюсь» — только «сделаю» и «справлюсь»?

— А я не лекарь, — откликнулась Фогарта, чувствуя, что сознание начинает уплывать — от жары, от нехватки воздуха, от жажды — и от страха перед неизвестной опасностью в Дабуре. — И я правда не могу обещать. Расскажи мне больше об эпидемии. Когда она началась? Как протекает болезнь? И…

— Позже, всё позже, — едва слышно пообещал Иаллам и отстранился. — Сейчас не то место и не то время. Югиль-Далар ведь закон нарушает тем, что караван в заражённый город ведёт. Если в конклаве об этом прознают, то его живьём в масле сварят. И я не шучу, киморт. Узнает он, что мы сговорились — и натравит свою охрану, ему-то всё одно — терять нечего. А нам без каравана по пустыне идти ох, как нелегко будет… Всё позже. Когда покажутся стены Дабура, я расскажу тебе то, что знаю.

После этого Иаллам ушёл — точнее, отполз в тот край загона, где были его телохранитель и тхарг.

А садхам не утихал до самого рассвета. К концу бури убежище стало похоже на бархан — столько песка нанесло вокруг. От духоты звенело в голове не только у северянки-Фог, но и у южан, кажется, давно привыкших тяготам жизни в пустыне. Но, к счастью, в ту ночь не погиб никто, кроме двух тхаргов, которых не успели загнать в убежище перед тем, как садхам обрушился на караван.

Югиль-Далар арх Югиль оценил запасы воды и пищи, поглядел на измученных бессонной ночью путешественников — и решил отложить переход до следующего утра. Довольны этим были все, кроме, разве что, почтенного арх Салама:

— Дурной караванщик, — жаловался он Фогарте за трапезой, вяло выскребая кашу из деревянной миски. — Прежде я ходил с другим, но он пропал куда-то. Галиль-Шири арх Акдам звали этого достойнейшего человека. Честный был, брал за переход недорого, речи вёл медовые, точно птица ачир… Слыхали ли вы птицу ачир, о ясноокая госпожа? Нет? А я слыхал однажды, на базаре в Кашиме — вот воистину, чего там только не увидишь, чего не услышишь… А о чём я говорил? Ах, да, Галиль-Шири арх Акдам, да будут года его неисчислимы, а богатства — необъятны. Упомянутый Галиль-Шири водил караваны только ночью, по холодной поре…

— Вот и сгинул он небось, твой Галиль-Шири, недостойный даже припасть к стопе моего господина, — пробасил вдруг один из охранников каравана, которого Фог считала прежде отчего-то глухонемым — ведь он всегда молчал, а на приветствия даже и кивком не откликался. — Ночью ни садхама издалека не увидишь, ни пустынных тварей, ни злых чудес.

— Ночью зло прячется во мраке, а днём — в сиянии песков, — сердито откликнулся арх Салам, не прибавив даже «почтенный» или «уважаемый». — Но по ночам хотя бы не так жарко. Да и плату твой хозяин берёт непомерную.

Охранник загоготал:

— А ты в следующий раз тогда один иди! В следующий раз, да! — и, шлёпнув черпаком в свою миску изрядную порцию каши, неторопливо направился к повозке, где отдыхали прочие слуги.

Габри-Алир арх Салам горестно заломил тонкие бровки и начал причитать — правда, уже вполголоса, осторожно поглядывая то на жён с детьми, то на охранников — какой, мол, грубый человек Югиль-Далар и слуги у него грубые. Фог благоразумно помалкивала, делая вид, что увлечена трапезой, и размышляла между делом.

«Значит, и охранники, скорее всего, знают, что в Дабуре эпидемия, и те, кто войдут в город, из него не выйдут. Потому и ведут себя так вызывающе. А купец правды не знает — всей правды так уж точно. Предупредить его? Нет, нельзя… Если Югиль-Далар запаникует, то может приказать перебить всех. Я никогда не сражалась с людьми, смогу ли я выстоять против опытных воинов? А защитить невиновных?»

Наблюдая за тем, как одна из жён арх-Салама покачивает на руках уснувшего ребёнка, Фогарта решила рассказать обо всём купцу, но уже после того, как караван достигнет оазиса.

«Сотворю там убежище из песка, — решила она. — Дом или землянку, что получится. И скажу, чтобы они не входили в город, пока опасность не минует».

О том, что победить эпидемию, может, и не получится, Фог старалась не думать.

К концу путешествия ей уже стало казаться, что надо было сговориться с Иалламом раньше — скрутить караванщика и его сообщников, запугать и потом, вразумлённого, отправить обратно вместе с невезучим купцом и прочими путешественниками, невиновными и несведущими. Однако здравый смысл подсказывал, что, скорее, Югиль довёл бы опасных свидетелей до первого бархана, а там и схоронил бы — запугивай его, не запугивай… Это если бы Иаллам поддержал бы её идею и помог бы справиться с караванщиком.

«А ведь может и не поддержать. Ему нельзя раскрывать себя».

Так прошло целое десятидневье.

На исходе одиннадцатого дня на горизонте появилось тёмное пятно.

— На бурю что-то не похоже, — пробормотала Фогарта себе под нос, щурясь на сияющие пески сквозь мутноватое стекло герки. И хлопнула тхарга по гребню, заставляя нагнать арх Салама: — Что это впереди, почтенный? Не облако, не гора. И морт очень странная.

— Дела морт — не для моего слабого ума, — уклончиво ответил купец, поправляя герку. — Но вы воистину правы, ясноокая госпожа — то не облако и не гора. Это город.

— Дабур?

— Иного города здесь и нет, на многие дни пути. А столь же великого — не сыскать и во всех южных землях, пусть ныне он и оскудел, — вздохнул купец. В голосе его, несмотря на ворчливые интонации, чувствовалась радость от приближения к дому. — Давно я уехал отсюда… Три года тому назад. И тем слаще возвращение теперь.

— Три года? — удивлённо переспросила Фог. Торговец дёрнул плечом, явно жалея, что сказал лишнего. — И что же заставило вас покинуть родные края, да ещё с семьёй?

Габри-Алир арх Салам внимательно оглядел Фогарту, словно взвешивая мысленно две возможности. А затем произнёс очень тихо — не на южном наречии, но на ломанном языке Ишмирата.

— У меня случился маленький спор с городским советом. Ничтожное разногласие. Совет постановил, что мне надлежит выплатить полученную ссуду в троекратном размере. Я говорил, что сверх оговорённого платить не буду! В уплату мнимого долга совет забрал мой дом и товары. Два года я ждал своей очереди, чтобы пожаловаться в конклав, но не проиграл — решение вынесли в мою пользу. Теперь не я Дабуру, а Дабур мне должен, — хитро усмехнулся Габри-Алир и погладил себя по груди: — Предписание конклава со мной, прямо здесь. Теперь совет не сможет и слова поперёк молвить!

— Что-то мне этот ваш совет заранее уже не нравится! — в сердцах бросила Фогарта. Купец, не привыкший к быстрому говору шимри, заинтересованно подался вперёд:

— Как-как ясноокая госпожа изволит говорить?

— Я изволю пожелать вам удачи, о почтенный Габри-Алир арх Салам, — вздохнула она. — Как говорят у нас на севере, удача нужна даже правым.

— Верно, верно говорят, — закивал купец.

На то, чтобы вежливо и витиевато закончить беседу, у Фогарты не было ни сил, ни достаточно познаний в южных наречиях, а потому она бессовестно воспользовалась репутацией киморта и попросту углубилась в чтение собственных конспектов по лекарскому искусству. Купец благоговейно вздохнул и удалился.

Тем же вечером к Фог во время ужина подошёл телохранитель Иаллама и бросил невзначай:

— Мех береги.

Сначала она не поняла, о чём предупреждение, но затем спохватилась и убрала свою флягу с водой в сундук, накрепко запечатав крышку морт. Рыжий, заметив это, одобрительно кивнул. Ночью в лагере то и дело слышались какие-то шорохи и шепотки, но утром всё пошло своим чередом — торопливый завтрак, сборы под причитания Югиля, свистящее сопение разбуженных тхаргов…

Дабур медленно поднимался из белых песков — иссохший остов, тень от тени прежнего величия. Чем ближе подходил караван, тем выше казались стены и тем яснее можно было различить бреши в них. Тёмно-синий камень с белыми разводами, когда-то отполированный до блеска силой морт, ныне стал ноздреватым, причудливо изъеденным ветром и солнцем. Многие зубцы обрушились, площадки для катапульт даже издали выглядели заброшенными, и только смотровые башни, аккуратно «залатанные» светлым пустынным гранитом, всё так же высились над неровной линией стен.

Крохотная зелёная клякса оазиса рядом с Дабуром почти терялась.

— Три часа пути осталось, не больше, — негромко произнёс Иаллам, нагнав Фогарту. Она скосила на него взгляд и фыркнула: судя по осанке, рыжий сегодня не поленился надеть кольчугу под пышные южные одежды. — Пора бы нам причину придумать, чтоб вместе в город войти и там не расставаться… Как у тебя с пустынными наречиями, киморт?

— Плохо, — нехотя созналась Фог. — Я бегло говорю на лорги, знаю многие мёртвые языки и все диалекты Ишмирата, а вот из пустынных наречий говорю только на том, что купцы используют. Но и то знаю не слишком хорошо.

— Ну, значит буду тебе переводчиком, — усмехнулся рыжий. — Ты под своим именем в город въедешь?

— Да, — уверенно ответила Фогарта. — У меня в сундуке именная печать из цеха кимортов Великого Ишмирата. — «Ученическая, но кто об этом знает?» — А почему ты спросил? Есть причины скрываться?

— Я думал, у тебя есть, — вкрадчиво предположил он. — Ты ведь до сих пор не назвала мне своё имя…

— Фогарта Сой-рон, — чётко произнесла Фог, инстинктивно расправляя плечи, чтобы выглядеть увереннее.

«Цех всё равно не сунется в пустыню. Я никому не говорила, что у Алиша сброс. А Дуэса наверняка думает, что убила меня. Я ничем не рискую… Почти».

Убедить себя в этом до конца не получалось.

В это время караванщик наконец заметил, что Фог нашла себе неподобающего собеседника, и засуетился. Подозвал одного охранника, второго и поспешно направил тхарга прямо к ней, вздымая целые волны мелкого песка. Иаллам беззвучно рассмеялся и сделал знак своему человеку подъехать ближе.

Что-то сухо щёлкнуло — совсем как стреломёт, когда его незаметно заряжают под широкой полой верхней накидки.

— Сей путник изволит надоедать вам, о ясноокая госпожа? — залебезил Югиль. — Только слово скажите — и я…

— Мы с этим человеком заключили сделку, — по-северному деловито откликнулась Фогарта, перебив караванщика. — Мне нужен переводчик. Да, кстати, скоро ли мы приедем? До оазиса вроде не так уж далеко, — лениво перевела она тему разговора и зевнула.

Югиль подозрительно скосил глаза на Иаллама. Тот весело мурлыкал себе под нос что-то несусветно непристойное — на лорги.

— Три часа, не больше, клянусь, о ясноокая госпожа! Да сопутствует вам удача на долгом пути.

Отозвав охранников, Югиль вернулся в самое начало каравана.

— Подозревает, паршивец, — хмыкнул Иаллам. — Точнее, уверен, что я осведомлён об эпидемии, и боится, что я тебя предупрежу. А вы, киморты, легки на расправу, как говорят. Правда это, кстати?

— Кто знает, — ответила Фог, склоняя голову набок, подобно Сидше. — Морт — не яд и не сталь, следов не оставляет.

Смеяться на сей раз Иаллам почему-то не стал.

Вблизи оазис оказался больше, чем ожидалось — озеро около двадцати шагов в длину, деревья с узкими листьями, хижины из глины и известняка, два колодца под навесами… От оазиса и до городских врат тянулась мощёная дорога, полузанесённая песком; было очевидно, что её давно не расчищали.

Югиль-Далар арх Югиль торопился уже неприлично. Не дожидаясь, пока все подтянутся к месту стоянки, он начал сгружать с повозок скарб и перепрягать ездовых ящеров. Некоторые путники забеспокоились, но караванщик состроил жалобную физиономию и запричитал, что день, мол, потерян из-за садхама, нагонять теперь надо… При расчётах кому-то сбросил монету, кому-то — две, и вопросы прекратились.

Фог только зубы стискивала, наблюдая за этим, и напоминала себе, что шумиха ей ни к чему, а назад караванщик всё равно никого не повезёт.

Вскоре Югиль тронулся в обратный путь, подгоняя тхаргов. Пустые повозки удалялись так быстро, что вскоре они превратились в облако пыли посреди сияния песков.

«Точка невозврата».

Некоторые из путешественников сразу отправились к воротам. Другие задержались в оазисе, чтобы привести себя в порядок перед тем, как въехать в город — умыться, сменить дорожную одежду на торжественную, подобающую случаю, и положить за отворот пояса мешочек с благовониями. Вот тут-то и вскрылся обман.

— Эй, эй, почтенные, а у меня мех-то дырявый!

— Глядите-ка, и у меня!

— И у нас тоже… То-то, чую, ноша полегчала!

Во всеобщем гомоне Фог тихонько спросила у Иаллама:

— Это Югиль сделал?

— Его люди, — шепнул рыжий. — Чтоб никто за ним в погоню не пустился. Тхарги долго быстрый темп не выдерживают. Даже пеший мог бы караван нагнать, если б день и ночь шёл, но без целого меха, без запаса воды ни один безумец в пустыню не сунется. Два варианта остаётся — или в город идти, или тут сидеть. Но в оазисе, видишь ли, есть нечего. А из города обратно никого не выпустят.

— И что, люди обречены?

— Тс-с! — Иаллам по-ишмиратски прижал палец к губам, оглядываясь. Но все были слишком увлечены спорами о том, кто испортил мехи, чтобы слушать чужие разговоры. — Три четверти из них знали, на что шли. В кого ни ткни, попадёшь в убийцу, контрабандиста или мародёра. Нельзя раскрывать себя. Если до городского совета дойдут подозрительные слухи, то нас с тобой отравят при первой же возможности. И тогда конклав не узнает правды о том, что здесь происходит, и погибнет куда больше людей!

Фог вздохнула, сдаваясь. Иаллам говорил разумно.

— Но мехи-то я могу починить, если ко мне обратятся?

Рыжий так посмотрел, что ей стало стыдно.

Вопреки ожиданиям, никто и не подумал просить киморта починить флагу или мех. Фогарта побродила немного по оазису в поисках Габри-Алира с его семейством, но никого не нашла, и лишь потом заметила яркую голубую накидку одной из жён купца около городских ворот. Вспомнился маленький ребёнок, которого женщина укачивала вечерами, и сердце у Фог защемило.

«Только бы они не погибли».

— Ну, что, идём? — тронул Иаллам её за плечо.

— Мы? Ах, да. Сейчас, — откликнулась она, чувствуя себя соучастницей убийства. — Ты не пил воды в оазисе?

— Ты меня за кого принимаешь? — рассмеялся рыжий. Но Фог было не до веселья:

— Вот и хорошо. Я пока не знаю, где может быть источник заразы… Если в городе правда эпидемия. Ты в этой одежде будешь ходить?

— Да, — ответил он на сей раз коротко, без насмешек. Понял, видно, что сейчас перед ним киморт за работой, а не взволнованная девчонка.

— А твой телохранитель?

— И он тоже. У нас не так много сменной одежды, по правде сказать.

— Тем лучше, — сказала Фог, пытаясь отогнать от себя дурные мысли. «Дети… дети ни в чём не виноваты, почему он потащил их с собой?». — Я сейчас окутаю ваши одежды особой морт. Так зараза не коснётся вас — только воздух, необходимый для дыхания. Пачкаться одежда тоже не будет, по крайней мере, десятидневье точно. Пищу и воду для питья мне придётся проверять, а от мытья пока лучше воздержаться.

— Невелика беда, — хмыкнул рыжий. — На худой конец, смочу тряпицу чистой водой и оботрусь, если от меня так разить начнёт, что ты шарахаться будешь.

Фог покраснела и нервно поправила герку, радуясь, что за тёмным стеклом румянца не видно.

— Пока я не узнаю, что это за болезнь, лучше не есть вовсе, а дышать только через шарф. И герку не снимать — иногда зараза через глаза передаётся, — добавила она, не углубляясь в подробности. — А теперь замри, я буду вкладывать в морт стремление.

Иаллам послушно застыл, точно кукла, и охранник его тоже.

«Мысль — стремление — энергия».

Эта схема была уже столько раз отработана за последнее десятидневье, что Фогарте понадобилось всего несколько секунд, чтобы справиться.

— Закончила уже? — удивлённо переспросил Иаллам, когда Фог присела на край сундука, переводя дыхание.

— Да. Можем идти.

Путь до городских ворот занял не больше двадцати минут. Чем ближе они становились, тем сильнее напоминали Фогарте пасть какого-то исполинского хищника, вроде глубоководных рыб. Стоило подойти очередному путнику-жертве, как створки гостеприимно распахивались, зубчатая решётка поднималась. Но как только новый человек оказывался внутри — «челюсти» тут же схлопывались.

Заранее приготовленная печать так и не понадобилась. На женщину-чужеземку, пусть и восседающую на парящем сундуке, стража размениваться не стала. Говорить стали сразу с Иалламом, причём не на общем для всего юга наречии купцов и путешественников, а на одном из местных певучих диалектов, которого Фог не знала.

«Забавно. Получается, что наш выдуманный контракт стал настоящим».

Выслушав начальника стражи, Иаллам покивал, что-то пропел в ответ и обернулся к Фогарте:

— Тут спрашивают, где твой муж, — ухмыльнулся он. — И зачем ты приехала в Дабур. Что скажешь?

— Правду, — пожала плечами Фог. — Что я — свободный киморт из рода мастеров Сой-рон, и род сей находится в особой милости у Великого ишмы, что моим учителем был сам Алаойш Та-ци, а потому этому городу оказана великая честь уже потому, что я обратила на него своё внимание. О своих целях я расскажу человеку надлежащего ранга и древнего рода.

Иаллам как-то странно хрюкнул, словно смешком подавился, однако быстро справился с собой и снова затянул песню на пустынном наречии, явно добавляя в перевод витиеватости и пышности. Сложно было сказать, что произвело на внимающих большее впечатление — древность рода Фог или её статус киморта, но начальник стражи, едва дослушав ответ, состроил масленую физиономию и предложил «ясноокой госпоже» отдохнуть от тягот путешествия в чайной, которую-де содержит его старший брат.

— Это называется только «чайная», — тихонько пояснил Иаллам. — Там наверху обычно комнаты сдаются, и неплохие. Так что соглашайся, но платить не торопись. Если всё пойдёт, как я думаю, к вечеру тебя уже пригласят в городской совет и предложат сделку. И тогда — не прогадай с ценой. С этих южан лучше побольше брать, они сразу тогда уважать начинают.

— Спасибо за совет, — невольно улыбнулась Фогарта. — Передай, что я согласна. Пусть указывают дорогу к чайной.

В провожатые начальник стражи отрядил щуплого парнишку в лёгкой накидке и пышных штанах, как у всадников-арафи. Он отвесил низкий поклон и поманил за собой в один из узких проулков, отходящих от площади.

— Про эпидемию пока ни слова, — шепнула Фог, склонившись к Иалламу. Тот кивнул:

— Ни слова. Но площадь пуста, ни одного прилавка, ни одного зазывалы… да что там, даже нищих нет.

— Может, из-за жары?

— Это для нас с тобой жара, а для них — обычное дело. Верно, Хаким? — обернулся рыжий к своему телохранителю.

— Да, господин, — пробасил он, явно не слишком вдаваясь в суть вопроса.

— Ни повязок, ни масок у стражи не было, — продолжила рассуждать вслух Фогарта. — Больных я пока тоже не увидела. Значит, зараза передаётся не через воздух.

— Хотелось бы верить, — скептически откликнулся Иаллам. — Слушай, киморт, а как ты можешь определить, здоров человек или нет?

— Сейчас на взгляд прикинула — лихорадки нет, запаха дурного нет, держатся люди уверенно, — созналась Фогарта неохотно. — Но вообще обычно сквозь человека пропускают морт, наделённую особым стремлением.

— Ты раньше такое делала?

— Конечно! — оскорбилась Фог, предпочитая умолчать о том, что это было только несколько раз и под присмотром Алаойша.

«Ничего. Яды в пище я научилась отыскивать. Вряд ли разглядеть болезнь в человеке будет сложнее».

Чайная неуловимо напоминала тот питейный дом, в который завёл Фогарту капитан Сидше. То же безлюдье, такой же молчаливый хозяин… Только вместо запахов еды — нестерпимо густой аромат благовоний. На втором этаже было жарко, точно в печи, хотя неведомый архитектор и предусмотрел хитроумную систему отверстий в стенах, благодаря которой по комнатам постоянно гуляли сквозняки. Мальчишка-провожатый, так и не вымолвив ни слова, поклонился и исчез; хозяин же пока не спешил подниматься и требовать плату за жильё и за чай со сладостями.

— Выжидают, — хмыкнул Иаллам, присаживаясь на сундук рядом с Фог. — И подслушивают, наверное. Через те дырки, к примеру, — указал он кивком на воздуховоды.

— Или пытаются уморить жарой, — пролепетала Фогарта, чувствуя, как сознание начинает меркнуть. — Так. Всё, хватит! Натерпелась.

Морт всколыхнулась, повинуясь воле киморта, и сгустилась внутри комнаты — а затем расплескалась тонким слоем по стенам, полу и потолку, затянула невидимой плёнкой окна. Сразу повеяло прохладой. Фогарта блаженно растянулась на сундуке, потеснив рыжего.

— Невидимое заграждение. Оно отсекает звуки и остужает воздух, — пояснила она вслух для Иаллама и его телохранителя, которые заметили перемены, но явно не поняли, что произошло. — Долго без мирцитовых капсул не продержится, пару часов разве что, но нам больше и не надо. Теперь можно говорить свободно. Чай и сладости я попозже проверю, только отдохну немного…

«Немного» закономерно превратилось в здоровый дневной сон. И снился ей какой-то город в горной долине, суетливый и опасный; высохший фонтан на центральной площади; светловолосая женщина, бьющая девочку по щеке; эстра, одетый как кьярчи — так похожий на Алаойша, только абсолютно седой…

Проснулась Фогарта отчего-то с мокрым лицом. Иаллам тряс её за плечо.

— Что случилось? — Она присела на сундуке, щурясь.

— В дверь колотят, кажется, — сообщил рыжий. — Видишь, как трясётся? Но звука нет. Твоих рук дело?

Фог ойкнула — и торопливо сдёрнула полог из морт.

…стук в дверь был более чем отчётливым.

Открывать пошёл Иаллам. Сразу он посетителей не впустил — сперва расспросил подробно, кто и зачем пожаловал, шёпотом переводя на лорги самое важное.

— Посланники из совета, шестеро, на ужин приглашают. Приехали на повозке, запряжённой тхаргами. Я уже сказал, что ты согласна.

— А меня спросить? — ворчливо поинтересовалась Фог, сгущая морт перед лицом на манер защитной маски — надевать вечером герку было как-то глупо.

— А ты бы отказалась? Да брось, — отмахнулся Иаллам. — И накидку одёрни, с голыми ногами здесь только рабыни-танцовщицы ходят.

Фог подавила приступ недовольства и послушно оправила накидку — рыжий был абсолютно прав, хотя его фамильярность изрядно раздражала.

Посланники совета оказались людьми ничем не примечательным. Двое вельмож — бритые головы, красные ранговые татуировки — и при каждом по телохранителю и по слуге. Фогарту вежливо поприветствовали, но говорить с ней и не пытались — ни в чайной, ни потом, по дороге. Иаллам тоже помалкивал, делая вид, что он действительно всего лишь наёмный переводчик, и с некоторой завистью погладывал на Хакима, которому пришлось бежать за повозкой вместе с остальными слугами и телохранителями. Фог скучала и, пользуясь случаем, разглядывала окрестные пейзажи. Она подозревала, что любоваться ими ей придётся ещё долго — хорошо, если только одно десятидневье.

Сейчас, после захода солнца, город стал похож на изрытое кротами поле, окружённое забором. Поспорить высотой с крепостной стеной могли разве что иглы храмовых колоколен и башни звездочётов, больше похожие на грибы на тонких-тонких ножках. Между приземистыми домами бедняков то здесь, то там проступали в лунном сиянии, точно миражи, роскошные дворцы богачей, окружённые садами. Порой дорога ныряла под землю, в длинные туннели, и тогда единственным источником света становился фонарь на крыше повозки. Вдалеке что-то постоянно звенело на одной ноте, как медная струна, которую дёргали вновь и вновь. Пахло раскалённым камнем и до тошноты сладкими благовониями.

Резиденция совета видна была разглядеть издалека: это оказалось едва ли не единственное здание, где горели почти все окна.

Фог встретили на ступенях — уже пятеро вельмож с подобающим количеством прислуги и телохранителей — и проводили в просторный зал, отделанный белым мрамором. По углам стояли жаровни, где курились те же приторные благовония. Сидеть можно было только на напольных подушках, и Фогарта пожалела, что оставила сундук в чайной. Впрочем, долго скучать не пришлось. Через несколько минут отворились двери в другом конце зала и явилась новая делегация, состоявшая на сей раз из двух десятков человек. Во главе её важно вышагивал долговязый старик в ярко-алом одеянии и с таким количеством татуировок на лысой голове, что издалека чудилось, будто с неё сняли кожу.

Старик великодушно позволил Фогарте устроиться на подушках и затем сел напротив. Слуги подали чай, фрукты, пресные лепёшки и тонкие полоски вяленого мяса в специях.

Уроки Сидше не прошли даром — в некоторых плодах, в напитке и в мясе Фог с лёгкостью отыскала тот самый состав, который развязывал жертве язык. Одним жестом удалив лишние примеси с помощью морт, она пригубила чай и с улыбкой посмотрела на старика, ожидая, когда тот заговорит. Он не заставил себя ждать; Иаллам стал переводить, уже без шуток.

— Я — Абир-Шалим арх Астар арх Мирилам арх Экель, — торжественно начал старик, не поленившись перечислить своих предков вплоть до прадеда. — И мне поручено высочайшим повелением совета говорить с вами, о ясноокая госпожа Сой-рон.

— Честь для меня, — склонила голову Фог. — Я — Фогарта Сой-рон, киморт из Шимры. Но об этом вам уже доложили, похоже.

— Доложили, — не стал отпираться Абир-Шалим. — А вот о целях прибытия к нам, в Дабур, умолчали.

— Меня привело любопытство, — не моргнув глазом, солгала Фог. — Дабур был когда-то возведён кимортами. Стены созданы из песка и чистой морт, и некоторые дома, кажется, тоже. Я бы хотела поближе разглядеть их. Если, конечно, это будет дозволено городским советом.

Старик спрятал улыбку за пиалой с чаем.

— Вот здесь и таится маленькая трудность, о ясноокая госпожа. Будь сие в моей воле, я бы тотчас даровал вам дозволение, да, тотчас же! Однако нас постигло несчастье. О нём я и хочу поговорить с вами — не как с путешественницей, но как с кимортом.

— Мои услуги дороги, — вскользь бросила Фог, памятуя о совете Иаллама.

— Дабур богат. Вы не останетесь разочарованы, о прекраснейшая.

— И времени у меня не так много. Я должна вернуться в цех по истечении двух месяцев, иначе за мной вышлют людей, — добавила Фогарта. Старик любезно улыбнулся — последнее замечание явно ему не понравилось.

— У такого многоопытного киморта, как вы, наша ничтожная просьба не отнимет много времени.

— И на любой заказ должно быть пописано соглашение в трёх экземплярах — для меня, для вас и для цеха кимортов в Шимре, — упрямо гнула свою линию Фог. Иаллам сохранял невозмутимое спокойствие, но губы у него уже начинали иногда подрагивать.

— А если это будет не заказ, а дружеская просьба? С вознаграждением, щедрым вдвойне?

Торг продолжался ещё около получаса. Всё это время Фогарта нудно перебирала правила цеха и коллекционировала приторные улыбки старика. К концу беседы её уже мутило — то ли от этой сладости, то ли от благовоний, то ли от бесчисленных пиал чая. Но наконец детали были обговорены, и Абир-Шалим произнёс заветное слово:

— Эпидемия. В Дабуре эпидемия, и лекари бессильны.

— Много человек уже погибло? — спросила Фог странно высоким голосом. В горле у неё першило.

— За полгода — десятая часть города, — ровно ответил Абир-Шалим. — Числом восемь тысяч. Сперва умирали десятки, потом сотни, а ныне это проклятие забирает две тысячи добрых горожан за одну луну, и так все три последние луны…

Фог расспрашивала ещё и ещё, старик отвечал обстоятельно и уверенно, точно заранее подготовил ответы — или слышал уже большую часть вопросов от кого-то другого. Идеальная память киморта сохраняла малейшие подробности разговора. Картина постепенно складывалась, и чем дальше, тем меньше она нравилась Фогарте.

Выходило, что эпидемия началась полгода назад или даже раньше. Сперва новую болезнь приняли за обычную «сушь» — пустынную лихорадку. Но симптомы на поздних стадиях сильно различались, а вскоре городские лекари поняли, что никакие привычные средства не работают. На помощь призвали мастеров — и тут-то и выяснилось, что люди, имевшие дело с морт, погибли самыми первыми, все до единого.

Когда Фог услышала это, её замутило от инстинктивного ужаса.

— И много было у вас мастеров?

— Вольных — четверо, рабов — с десяток, — посоветовавшись со свитой, произнёс Абир-Шалим.

— А кимортов? — уточнила Фогарта.

— Своих кимортов у нас никогда не рождалось, а чужие заходят редко. За десять лет один был, и тот ушёл задолго до эпидемии.

— А эстр? — с замирающим сердцем задала она тот вопрос, ради которого и приехала в Дабур, но старик только покачал головой:

— Эстр я на своём веку вовсе не видел, а живу здесь уже восемьдесят лет.

Духота из-за благовоний на секунду показалась Фог такой нестерпимой, что взгляд заволокла пелена.

«Значит, Алиша здесь не было. Дуэса лгала… Теперь нет сомнений».

Только сейчас она поняла, что в глубине души всё же надеялась отыскать учителя именно здесь, что бы ни говорили доводы рассудка. Абир-Шалим продолжал объяснять что-то, но слова звучали где-то невозможно далеко, точно на другом краю мира.

— …ясноокая госпожа?

— Прошу прощения, — откликнулась Фог, превозмогая дурноту. Иаллам глядел встревоженно, и оттого казался младше на несколько лет. — Я… я родом с севера, и жаркие ветра пустыни мне непривычны. Прошу, продолжайте. Что вы начали говорить о симптомах?

— На «сушь» похоже, — вполголоса пробурчал под нос рыжий, но послушно перевёл долгую речь Абир-Шалима заново.

Фог с трудом заставила себя вслушаться. В висках билось настырное: «Его здесь нет, нет, нет, нет...»

— …Начинают сохнуть губы и появляется жажда. На десятый день начинается лихорадка, и сколько бы человек не пил, за три дня он иссыхает так, что плоть прилипает к костям, а глаза чернеют. Умирает он на двадцатый день. Не желает ли ясноокая госпожа взглянуть на одного такого? Лекари говорят, что его мучения оборвутся не дольше чем через три часа.

— Взгляну, — героически пообещала Фог, хотя больше всего ей хотелось забиться под крышку своего сундука и провести там в неподвижности и ночь, и утро, и весь следующий день. — Ведите. А среди лекарей много заболевших?

— Столько же, сколько и среди других, — ответствовал Абир-Шалим. — Мы пробовали оставлять больных без лечения, сжигать мёртвых и даже их жилища, однако меньше больных не становилось. Если в некоем доме болезнь забрала одного человека, то вскоре она заберёт ещё одного.

Фог это показалось очень интересным:

— Ровно одного? А бывало, чтоб вымирала разом целая семья или даже улица?

— Поначалу было, — уклончиво ответил старик. — Я велю передать вам записи лекарей.

— Да, пожалуйста, — живо откликнулась Фог. Таинственная эпидемия всерьёз заинтересовала её. К тому же вертелся в памяти один из рассказов Алиша о событиях времён пятидневной войны…

Больного, как оказалось, поместили в лабораторию недалеко от дворца. Лекарь, сопровождающий теперь Фогарту вместо Абир-Шалима, рассказал, что зараза передавалась не через контакт, не через питье и не через воздух, а неким иным, пока ещё невыясненным способом. До того, как у больного чернели глаза, он не был заразен. А вот любой, кто оставался с ним после, мог заболеть, как бы ни защищался.

— Чудеса, — пробормотала Фогарта. Иаллам встрепенулся, услышав говор шимри. — Не слишком это похоже на болезнь.

— А на что тогда? — наклонился к ней рыжий.

— Не знаю, — пожала плечами Фог, отталкивая его машинально, как любопытного кота, увивающегося вокруг ног. — На гриб, может. Только на такой, у которого вызревают не тысячи спор, а всего несколько. Может быть, даже одна… Точнее не скажу, покуда не увижу больного.

— Не нравится мне это, — подытожил Иаллам и вернулся на своё место, по правую руку от Фог.

Тем временем маленькая процессия обогнула дворец. Проводник уверенно свернул на маленькую, тёмную улочку между глухими стенами и поднял над головой тусклую лампу. Дорога была изрядно разбита, кое-где попадались такие ямы, что нога проваливалась по колено. Когда Фогарта споткнулась в четвёртый раз, Иаллам взял её под локоть.

Молчание становилось неловким.

— А вы не боитесь заразиться? — наконец обратилась она к лекарю-сопровождающему. Когда Иаллам перевёл вопрос, тот засмеялся:

— Нет. Меня три месяца назад казнить собирались, кожу с живого содрать! Так лучше от этой новой «суши» умереть, в беспамятстве, чем так. А если я сумею отыскать корень эпидемии, то меня помилуют.

— В пустыне жестокие нравы.

— В Ишмирате не такие? — искренне заинтересовался лекарь. — Как у вас наказывают за долги?

— Продают имущество, из столицы выдворяют, — принялась честно перечислять Фог. — Если задолжал хороший мастер — отправляют в цех, работать за еду и жилье, пока не возместит весь долг. Задолжавшую женщину знатного происхождения могут сделать служанкой во дворце ишмы или его вельможи, менее знатную — отправить работать у кого-нибудь из мастеров. А если с человека совсем взять нечего, а долг очень велик — ставят ему на ладонь клеймо и выгоняют прочь из столицы. С таким клеймом он не сможет нигде в Ишмирате ни купить дом, ни жениться, ни торговлей заняться… Свести клеймо не может ни мастер, ни лекарь, оно сквозь любой ожог проступит. Ну, киморт-то, конечно, легко его изведёт, но только если кто прознает, потом этому киморту перед цехом придётся объясняться и выплачивать долг вместо заклеймённого… Погодите, — нахмурилась Фог, только сейчас осознав суть вопроса. — Вы хотите сказать, что вам определили такое жестокое наказание — за долг?

Лекарь полуобернулся на ходу. В дрожащем свете масляной лампы лицо у него казалось грубой каменной маской с беспросветно-чёрными провалами глаз, а рот был похож на кривую трещину.

— За долг. Только этого долга не было, пока я жалобу в совет не подал на…

Договорить лекарь не успел. Охранник из свиты Абир-Шалима, до того вышагивавший рядом с завидным равнодушием, вдруг на треть вытащил из ножен клинок и коротко сказал что-то на пустынном наречии. Лекарь тут же отвернулся и накинул на голову капюшон.

А Фог вдруг разозлилась разом за всё — за ложь Дуэсы, за тоскливые сны, за жару, за душные благовония, за изворотливость старика из совета и за отраву в пище.

— Скажи ему — пусть договаривает, — коротко приказала она, прикидывая, как бы намертво склеить у охранника клинок с ножнами, да и губы заодно.

Рыжий беззвучно усмехнулся:

— Давай, ещё топни ножкой, брови нахмурь и одежду с одного плеча приспусти, словно капризная наложница, — тут он замолк, точно задумался. — А впрочем, и правда, разозлись, что ли. Покричи на этого охранника. Пусть они тебя самодуркой считают, этакой девочкой с севера — капризной, но не опасной. С тебя-то не убудет — а мне наверняка пригодится то, что может рассказать этот лекарь.

— Обойдёшься, — хмыкнула Фог, разом остывая. Ей подумалось, что Сидше бы такого точно не одобрил… Да и Алаойш тоже. — Всё равно охранник наверняка останется на улице, не пойдёт же он к умирающему.

— Как знаешь, — вздохнул рыжий немного разочарованно.

Улица вильнула напоследок и упёрлась в приземистое здание из белого камня. Узкие окна были наглухо закрыты ставнями. На двери ярко-алой краской были нарисованы три вертикальные черты, пересекающие круг.

— Знак смерти, — шепнул Иаллам. — Твои защитные штучки точно работают, а, киморт?

— Должны, — так же тихо ответила Фогарта. — Я рискую больше тебя. Меня нельзя будет вылечить морт. Скажи охраннику, чтоб остался здесь.

— И по какой причине? — выгнул бровь рыжий.

— Придумай что-нибудь, — отмахнулась Фог.

Выражение лица у него стало мечтательным. Немного поотстав, Иаллам вполголоса обратился к охраннику, доверительно придерживая его за отворот верхней накидки. Певучая речь мёдом растекалась по нёбу, почти ощутимая на вкус… Хаким, слушая, что плетёт чужаку хозяин, всё ниже и ниже опускал голову и как-то странно трясся. Лекарь нет-нет, да и оглядывался на Фог, и глаза его становились всё более круглыми.

Тем не менее, охранник так и остался на улице, даже не сделав попытку перешагнуть порог. Спускаясь по лестнице вслед за лекарем в подвал, Фогарта улучила момент и схватила Иаллама за рукав.

— Ты что ему наговорил?

— Да слухи пересказал. Сказки про кимортов, — невозмутимо ответил рыжий. Светлые глаза его азартно блестели. — Что, мол, для некоторых ритуалов кимортам разоблачаться приходиться. И женщины-киморты, чтобы свою честь сохранить, напускают на мужчин слепоту, а заодно и немощь. И слепота-то потом проходит, а вот с женщиной свидетелю уже возлечь не суждено, разве что… Ты правда дальше хочешь слушать, а?

— Нет, — честно сказала Фог. — Я теперь думаю.

— И о чём же? — хмыкнул рыжий.

— О том, как и впрямь немощь напустить… — Фогарта выдержала многозначительную паузу, торжественно и бессмысленно глядя в пространство. Иаллам ощутимо напрягся. — Языковую немощь. На тебя. Тоже мне, шутник.

— Для тебя стараюсь, — обиделся Иаллам. — Эй, куда! Тут ступеньки нет. Вот так! Держись-ка лучше за меня пока что. Вот внизу окажемся — сколько угодно отшучивайся.

Лестница оканчивалась небольшой площадкой. Там лекарь снял верхнюю накидку, надел другую, более плотную, белую, и повязал на лицо что-то вроде полумаски, закрывающей рот и нос. Предложил он переодеться и другим, но Иаллам отказался жестом — за всех. Лекарь собрался было постучать в дверь, но Фогарта его остановила и попросила рыжего перевести её вопрос.

— Ты начал говорить о долге перед советом и о какой-то жалобе. Сейчас некому тебя подслушать. Поведай нам окончание своей истории, пожалуйста.

Лекарь недолго колебался с ответом — видно было, что ему давно не терпится хоть кому-то рассказать.

— Тут и слушать особенно нечего, — зло произнёс он, точно выплёвывая слова. — Я был аптекарем, безродным, но удачливым. Торговля моя шла хорошо. Но своего помещения для аптеки у меня не было, и я снимал нижний этаж у одного почтенного горожанина… И однажды, когда пришло время платить за аренду, этот горожанин вдруг запросил втрое больше обычного. Я пожаловался в совет, а «почтенный», видно, уже приплатил, кому надо. Прошение моё разбирали три луны, и под конец я был весь в долгах — пришлось дело своё продавать. А мне обидно стало — я в доме своём дверь запер накрепко и не пускал никого. Дурак был. Совет строго карает тех, кто против него идёт. Вот и достал кто-то из сундуков старинный свод законов, а там за большие долги в назидание для других преступника жестоко казнят. С ужасом ожидал я расправы — целую луну! Но обо мне словно забыли. А как эпидемия началась — вспомнили и отрядили врачевать больных. Так что будьте осторожнее с советом, госпожа киморт, — неожиданно просто закончил лекарь. — Они платить не любят. Вот брать — любят.

— Я учту, — пообещала Фог.

Лекарь отвернулся, поправил маску и заколотил в дверь молотком по медной пластине, торопливо выкрикивая что-то.

— Он прав, — шепнул Иаллам. — Этот Абир-Шалим — та ещё змеюка.

— Не люблю таких.

— А кто любит? — неожиданно развеселился рыжий, но тут дверь наконец отворилась.

На пороге показалось чернокожее существо в таком же мешковатом белом наряде и в маске, как у лекаря. Существу на вид было лет триста, но Фогарта смутно подозревала, что столько не живут даже загадочные пустынные дикари.

Но через секунду все посторонние размышления вылетели у неё из головы.

Посреди комнаты на каменной плите лежал больной. И выглядел он…

…Поначалу Фог показалось, что перед нею ребёнок. Но вскоре она поняла, что это взрослый мужчина, только иссохший страшно. Веки у него словно вообще отсутствовали, а глаза были похожи на две чёрные, сморщенные ягоды аргаста, такие же мелкие, не больше ногтя большого пальца. В верхней части живота кожа лопнула, обнажая желтоватую кость в коричневых волокнах. Даже густой запах благовоний не мог перебить кисловатую вонь, как от дохлой ящерки, перележавшей на солнце.

— Он живой? — тихо спросила Фог.

Иаллам тяжело сглотнул и перевёл вопрос. Лекарь кивнул.

Сделав знак, чтобы все остальные отошли, она приблизилась к больному, призвала морт и сгустила её, как для осмотра, наделяя сгусток мыслью и стремлением. Затем погрузила в сгусток руку — точно перчатку надела — и, инстинктивно задержав дыхание, склонилась над каменным ложем и провела раскрытой ладонью на волосок от кожи больного.

Фог приготовилась искать долго и упорно, однако нашла почти сразу. В правом глазу несчастного пряталось нечто, обёрнутое во многие слои морт, горячее и злое. Оно то проваливалось вглубь черепа, то выныривало на поверхность, словно плоть для него была столь же легко проницаема, сколь и воздух. Прикусив губу, Фогарта медленно, как учил Алаойш, погрузила в это «нечто» частичку своей морт — тоньше, чем волос — и открылась для понимания, впитывая любые намёки на мысль и стремление, вложенные в гибельный «сердечник» болезни.

«Расскажи мне».

И чуждая морт откликнулась.

Фог испуганно отдёрнула руку, и связь порвалась. Незримое для обычного человека «нечто» завибрировало в глазнице, точно готовясь выстрелить в новую жертву.

— Иаллам, — позвала тихо Фогарта. — Скажи, ты мне веришь? В мою силу и умение?

Рыжий шагнул ближе, хотя видно было, что ему не по себе.

— Не то чтоб верю, но выбора нет. А что?

— У меня есть просьба. Необычная.

Он сглотнул. Фогарта на секунду увидела себя со стороны — полусеверянку-полуишмиратку с раскосыми светлыми глазами и недостаточно бледной для красавицы кожей; пальцы нервно теребят край блёкло-серой накидки, из-под которой выглядывает ярко-бирюзовый лоскут нижнего одеяния и…

— Говори, киморт.

— Одолжи мне своё тело. На одну ночь.

К чести Иаллама, он не отшатнулся, не выругался, не закричал сразу «Ни за что!», а просто рассмеялся и скрестил руки на груди:

— Ты же ведь не о ночи любви просишь.

— Нет, — серьёзно ответила Фогарта, чувствуя себя туго натянутой струной. Разгадка была уже на кончике языка, нужен был только один опыт, чтобы подтвердить предположение. — О ночи доверия. Я, кажется, нашла то, что здесь принимают за «болезнь». Мой учитель рассказывал мне о таких… — она запнулась — …объектах. Уничтожить этот объект я способна хоть сейчас. Но мне нужно рассмотреть механизм его действия, изучить слабости. Тогда я смогу создать средство, которое будет «очищать» больных и без моего участия. Я должна увидеть самое начало цикла. Искать подходящего больного среди горожан придётся слишком долго, и ещё… ещё я должна ему доверять. Возможно, мне придётся лгать о результатах, чтобы Абир-Шалим ничего не узнал. И… — Фог осеклась, лихорадочно подбирая ещё доводы, чтобы убедить Иаллама. Ей нужна была не безропотная жертва для опытов, не страдалец, не возможный предатель, не глупец, не трус…

«Напарник».

— Ты хочешь поместить его в меня. Зерно болезни, — неожиданно ровно произнёс Иаллам.

— Да, — призналась Фог. — Пока я могу выбирать. Ещё немного, и оно само выберет нового носителя. Я не хочу упускать такой шанс решить всё быстро. Ты мне поможешь?

Иаллам стянул с себя капюшон, повязку на лицо, герку и посмотрел на Фог — рыжий, усталый и совсем молодой, гораздо моложе, чем показалось тогда, в караване.

Брови и ресницы у него были тоже рыжие.

— Помогу.

Лекарь, Хаким, даже чернокожий старик — все тотчас замерли, словно почувствовав что-то. Фог отвернулась и шагнула к больному, против собственной воли замечая и запоминая каждую трещину в штукатурке, каждую песчинку на полу, каждое выцветшее пятно на каменном ложе или волос, пересекающий запрокинутое к потолку лицо… Рот страдальца был точно глубокая рана в давно запёкшейся корке, а зубы выглядели слишком белыми и ровными, и от этого контраста к горлу подкатывала тошнота.

А ещё он дышал. Пока что дышал.

Не отводя взгляда от больного на ложе, Фогарта вновь сгустила морт и наделила её новым стремлением. Тёмно-лиловые потоки обволокли зерно болезни, заключая его в прочную сферу.

— Иаллам, подойди.

Рыжий сделал несколько шагов, словно через силу, и остановился.

— Если ты сейчас скажешь, что больно не будет, я тебя точно ударю, — он улыбался, но смотрел куда угодно, только не на умирающего.

Вместо ответа Фогарта прикоснулась к щеке Иаллама кончиками пальцев и погладила, словно успокаивая — а потом резко, чтобы не успеть передумать, вложила в его грудь сферу с зерном болезни.

Иаллам прерывисто выдохнул и закашлялся.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как? — переспросил он. — Как обычно, наверное. А как должен?

— Сейчас и узнаем, — спокойно ответила Фог, скрывая волнение. — Спроси, есть ли здесь свободные комнаты с хорошим освещением. И чтобы там было окно, — торопливо добавила она. — Обязательно.

Таких комнат в здании не оказалось, и пришлось возвращаться во дворец. Всё это время Фогарта глаз не спускала с Иаллама. Телохранителя он отослал — не просто так, а с заданием, как ей показалось. Комнату люди из совета предоставили роскошную — большую, с высоким потолком и с добрым десятком светильников вдоль стен. Пока слуги застилали низкое ложе и наполняли водой бадью у стены, Фог сидела на подоконнике, поглядывая то на подозрительно бледного Иаллама, то на светлеющее небо над городом.

— Ждёшь чего-то? — спросил рыжий нарочито жизнерадостным голосом. «Зерно» болезни пока ещё дремало в плотной оболочке морт.

— Жду, — кивнула Фог. — Свой сундук. Вот, кстати, и он.

Тёмное пятно, которое издали можно было принять за большую птицу, вдруг резко нырнуло вниз, к самым крышам. Послышался хруст черепицы.

Иаллам сощурился и хмыкнул:

— Не боишься, что у тебя потом из оплаты вычтут?

— Пусть сначала докажут, — сосредоточенно ответила Фог, вслушиваясь в пульсацию такой знакомой морт. — Это им ещё повезло, что сундук догадался взлететь повыше… А то парой дыр в крыше они бы не отделались.

— Догадался? — недоумённо вздёрнул бровь Иаллам.

— Ну да, — кивнула Фогарта немного смущённо. — Конечно, это невозможно, но мне кажется, что он постоянно учится чему-то новому. Ну, как собака.

Одно воспоминание потянуло за собой другое — Ора, её тихая смерть, сброс Алаойша… Лишь усилием воли Фог заставила себя не думать об этом.

— Почему нет, — философски пожал плечами рыжий, и в глазах у него — впервые за последние несколько часов! — промелькнула искра настоящего веселья. — А тормозить твой сундук не собирается?

— Должен, — неуверенно предположила Фог и, приглядевшись, охнула: — В сторону! В сторону от окна, быстро!

…противоположную стену сундук, конечно, не пробил, но слугам пришлось искать другую бадью и заново наполнять её водой.

Когда все посторонние удалились, Фогарта проверила запасы воды и питья, очистила воздух в комнате и запечатала её морт, вмуровав по углам четыре капсулы с мирцитом. Затем приказала Иалламу раздеться — он хмыкнул, но послушался — и лечь на покрывало. После этого надела окулюс, подрегулировала колёсиком чёткость — и развеяла сферу вокруг «зерна» болезни.

Следующие два дня превратились в кошмар безысходности.

Растревоженное чужеродной морт, «зерно» росло стремительнее, чем лекари описывали это в своих дневниках. Через четыре часа у Иаллама началась лихорадка. Его постоянно терзала жажда, а покрывала намокали от пота быстре, чем Фог успевала их высушивать и очищать. От окулюса у неё заболела голова, но искать целебные снадобья Дёрана на дне сундука было некогда.

Как выяснилось почти сразу, «зерно» не было чистым сгустком морт — его сердечником оказалась капля неизвестной жидкости, летучей и весьма едкой. По свойствам она слегка напоминала эфиры, но явно была преобразована волей киморта. В спящем состоянии оболочка из морт сковывала жидкость. Когда же «зерно» пробуждалось, то капля-носитель растворялась в крови заражённого и начинала медленно вытеснять из тела все жидкости, заменяя их разреженной морт. Когда изменения становились близки к необратимой стадии, жидкость, понукаемая заложенным в морт стремлением, скапливалась в глазницах — сначала в обеих, затем собиралась уже в одной… Морт постепенно стягивалась обратно, и тело высыхало. Жертва «болезни» превращалась в живую мумию.

И «зерно» отправлялось искать следующую жертву.

Пока длились приступы лихорадки, Иаллам ещё держался стойко — отвечал на вопросы о самочувствии подробно и ясно, даже шутить пытался. Но затем у него начались боли; жидкость выходила из тела слишком быстро, и мышцы не успевали приспосабливаться. Фог внимательно наблюдала за процессом и запоминала всё в мельчайших подробностях, как могут только киморты.

«Лишь бы не упустить точку невозвращения… лишь бы не упустить…»

К следующему полудню Иаллам, исхудавший едва ли не до костей, сломался. Он то стонал в полузабытьи, то хватал Фог за полы одежды и просил сбивчивым, хриплым шёпотом:

— Прекрати это… пожалуйста, прекрати… я не хочу умирать, вынь это из меня… оно жрёт меня изнутри, я чувствую!.. Прошу тебя, прекрати…

Фогарта поила его прохладной водой, гладила по слипшимся волосам и просила потерпеть. Один раз он попытался ударить её ножом, спрятанным под ложем, но промахнулся.

Себя он в тот момент уже не помнил.

…когда глаза Иаллама стали темнеть, Фогарта с облегчением выдохнула — и одним движением уничтожила и вредоносную морт, и каплю-сердцевину. Рыжий после этого ещё метался в полубреду некоторое время, а потом затих. У Фог ушло ещё почти два часа на то, чтобы восстановить его тело и баланс жидкостей, насколько это позволяли её умения киморта. Когда дыхание Иаллама выровнялось, она завернулась в край покрывала и уснула — на том же ложе, и во сне продолжая касаться чужой руки.

Когда Фогарта пробудилась, за окном разгорался очередной рассвет. Иаллам, полностью одетый и спокойный, сидел на краю ложа и перечитывал записи лекарей. Он был худ и бледен, однако больным уже не выглядел.

— Проснулась? — хрипло спросил он и поморщился — в горле у него, видимо, всё ещё першило. — Сколько времени прошло? Мне кажется, что с десятидневье, не меньше.

Фог села, нервно кутаясь в пропахшие чужим потом одеяла, и мысленно потянулась к мирцитовым капсулам.

— Два дня, — ответила она, прикинув скорость расходования энергии. — Наверное, я всего несколько часов проспала… Ты сам-то давно встал?

— Небо ещё тёмное было, — вздохнул Иаллам и отложил записи, всё ещё не глядя на Фогарту. — Ты узнала, что хотела?

— Почти всё, — неохотно уточнила Фог. — Мне повезло, на самом деле. Я слышала о таких «зёрнах» от своего учителя. В юности он много путешествовал по югу, потому что интересовался Пятидневной войной… Это не болезнь, Иаллам. Это оружие.

Рыжий задумчиво ковырнул ногтем переплёт тетради.

— Что-то я раньше о таком оружии не слышал.

— Причина простая — оно не слишком действенное, — пожала плечами Фогарта. — Если киморт озаботится хотя бы несложной защитой и не заразится сам, то с «зерном» он справится легко, ведь в обычных условиях развивается оно крайне медленно. А при появлении любой новой болезни в первую очередь кого зовут? Киморта.

— В пустыню киморты почти не заглядывают, — невесело усмехнулся Иаллам. — Я за шесть лет только тебя одну и встретил. Хотя, говорят, в Кашиме время от времени появляются на рынке рабов одурманенные мальчики и девочки с талантом.

Фог содрогнулась от омерзения:

— Возможно. Только одурманенный киморт не может обращаться с морт — а значит, он становится просто редкой игрушкой…

— Тогда — тем более, — вздохнул рыжий. — Здесь, на юге, такая эпидемия может выкосить целый город, а то и несколько.

— Несколько… Вряд ли. Вне человеческого тела или особого хранилища «зерно» долго жить не будет. Как только израсходуется запас морт в оболочке и развеется стремление — жидкость из сердечника испарится.

— А это интересно, — оживился Иаллам и подвинулся ближе, становясь похожим на себя прежнего — уверенного, рискового и смешливого. — Значит, эту заразу выпустили в город недавно?

Фогарта кивнула:

— Судя по всему. И вот ещё что. Помнишь, Абир-Шалим сказал, что первыми умерли мастера? Думаю, это не простое совпадение.

— Считаешь, он знает, откуда взялась зараза?

— Наверняка. Будь то действительно болезнь, я бы ещё усомнилась — мало ли, откуда забрёл в город разносчик заразы? Но мы имеем дело с оружием. И погибшие мастера… — Фог задумалась. Ответ вертелся на кончике языка.

— Догадываюсь, как обстояло дело, — мрачно вздохнул Иаллам и машинально пригладил волосы. — Абир-Шалим раскопал какое-нибудь хранилище времён той самой Пятидневной войны. Понял, что оно имеет отношение к кимортам, и согнал мастеров, чтоб они разобрались — какую часть сокровищ продать можно, какую — использовать, а к какой лучше и не прикасаться. А мастера случайно разбудили «зёрна»…

Фог хотела запротестовать — мол, не совершит мастер такой глупости! — но затем вспомнила Калума с корабля Сидше. Некоторые мастера из Дабура тоже были рабами…

— Возможно, ты прав, — нехотя согласилась она. — Но ведь ничего теперь не докажешь. Вряд ли Абир-Шалим так просто сознается.

— А это предоставь мне, — неожиданно зло усмехнулся Иаллам. — Лечи горожан, а мы с Хакимом пока разузнаем, что к чему… Кстати, ты проверила вон те фрукты и мясо? Их есть можно? Я, кажется, сейчас от голода умру. И от жажды. И от… — рыжий покосился на неё и почему-то быстро отвёл взгляд в сторону. — В общем, я теперь понимаю, что значит «заново родиться». Столько разных желаний сразу появляется, — улыбнулся он криво.

Чувство вины кольнуло Фог в самое сердце.

— Прости.

Уголки губ у него резко опустились вниз.

— А что «прости»? Я не ребёнок. Знал, на что шёл. И про эпидемию в Дабуре слышал давно — с открытыми глазами сюда отправился, понимая, что могу не вернуться. И так повезло — живое божество встретил.

— Я такой же человек, — перебила его Фогарта и уткнулась лицом в колени, скрывая пламенеющие щёки. — Даже слабее. Настоящего мира не знаю.

— Это у вас, может, так считают. Там, где жизнь сытая и чудеса не в диковинку. А я, хоть и по свету мотаюсь, но родился на севере и вырос на юге. Там — вечные усобицы, здесь… Здесь даже хуже. Никакой власти нет, кроме конклава, а он далеко. — Иаллам умолк ненадолго, а затем продолжил — куда тише: — Немногое я из детства помню, но одно в душу запало навсегда. Это случилось, когда взбунтовался младший сын лорги, к которому была приписана наша деревня. Не знаю, до чего там старшие договорились, но в итоге солдаты её подожгли и вокруг встали, чтоб не сбежал никто, — зашептал Иаллам, обнимая Фог и прижимаясь щекой к её виску. — И вдруг явилась посреди огня она — точно снежная дева, вся белая, только глаза красные. Огляделась — и огонь погас, сам собой. А за околицей эти сидели… Собственными поясами связанные. И я на всю жизнь запомнил это, Фог — пламя кругом, избы обрушенные, запах палённого… И она — белая, спокойная. А ты говоришь — люди.

Фог с трудом сглотнула.

— Я другая. Я даже не киморт ещё. Ученица.

— А об этом не тебе судить.

Фог не нашлась, что ответить.

Скудный завтрак доедали в молчании. Потом по очереди искупались в бадье — Фог дважды собирала, очищала и грела воду. И лишь затем, освежившиеся и переодетые во всё чистое, они вышли.

Под дверями дожидалась целая делегация — вельможи и врачеватели, слуги и телохранители. Хакима среди них не было, зато был тот самый осуждённый за долги аптекарь.

— Получилось? Вы нашли лекарство, о ясноокая госпожа? Нашли ведь? — первым подскочил он и затараторил. Иаллам едва успевал переводить. После тишины и прохлады запертой комнаты у Фогарты голову повело от обилия запахов, звуков и от жары.

— Да, лекарство я нашла. Остальное расскажу только господину Абир-Шалиму. Зови его.

Рыжий выступил вперёд и начал переводить ответ — певуче и изысканно, как всегда. Судя по длине речи, цветистостей он добавил немало. Но Фог было не до того — не свалиться бы от усталости.

За Абир-Шалимом, конечно, тут же послали.

На сей раз совет принимал Фогарту в огромном, роскошно украшенном зале. Яств и вин было столько, что она не успевала проверять на яды всё, и несколько глотков из вежливости сделала, понадеявшись на удачу. Впрочем, несмотря на обильное угощение, толком поесть ей так и не удалось — поток вопросов Абир-Шалима оказался неиссякаемым, а Фогарта никогда не была сильна в составлении речей, цель которых не рассказать как можно больше, а утаить.

— Значит, вы говорите, что болезнь очень опасна, о ясноокая госпожа?

— Крайне, — сурово ответила Фогарта. — Она может уничтожить весь город, если срочно не принять меры. Воистину, воля морт к вам благосклонна, раз она прислала меня. К слову, об оплате. Нельзя ли выдать мне часть обещанного прямо сейчас? Желательно в драгоценных камнях, они нужны для опытов. Если у вас есть мирцит, он тоже подойдёт.

Оплата оказалась безупречным способом отвлекать Абир-Шалима от сути беседы. Как только речь заходила о деньгах, он расплывался в сладчайшей из улыбок и сразу забывал о всех своих вопросах.

В итоге за несколько часов удалось выторговать небольшую отсрочку перед лечением — до следующего утра — и заполучить четверть оплаты в розовых и голубых топазах. Камней набралась целая шкатулка, и некоторые были величиной с ноготь большого пальца.

Для ночлега Фог выделили обширные покои с тремя запирающимся комнатами — для неё самой, для переводчика Иаллама и для телохранителя Хакима. Отделаны покои были ярко-алым бархатом с чёрными вставками; впрочем, бархат Фогарта перекрасила сразу — в нежно-зелёный цвет, заодно и закрыв комнату пологом морт.

— Алаойш частенько ругался, когда я покраской занималась, — призналась она со вздохом. — Но это у меня всегда очень хорошо выходило. Я и при первой-то встрече у него одежду перекрасила в ярко-жёлтый цвет… Ой, — поздно спохватилась она, сообразив, что впервые назвала Иалламу имя своего учителя.

Однако рыжий только отмахнулся от неё.

— Забавы… Меня другое беспокоит. Куда Хаким делся? Пора бы ему уже и вернуться.

Фог задумчиво обняла изумрудно-зелёную подушку и уткнулась в неё подбородком. Прохладная комната в лиственных оттенках сейчас немного походила на сад в родной Шимре. Только странные белые купола дворцов на фоне закатного неба за окном напоминали о том, что до Ишмирата долгие, долгие дни пути.

— А куда ты его отослал, если не секрет?

— Секрет, — неласково буркнул Иаллам и взъерошил волосы у себя на затылке. Фог подумала, не перекрасить ли в зелёный и самого наглеца, но потом великодушно простила его. — Слухи собирать я его отправил, — сдался Иаллам наконец. — А от него ни одной весточки. Странно.

— Я могу его поискать — своими способами, — предложила Фогарта неожиданно для самой себя и тут же смутилась. — То есть попробую поискать. В последний раз у меня не очень хорошо вышло.

— А кого ты искала? — заинтересовался Иаллам.

— Учителя, — ответила Фог таким голосом, что рыжий понятливо проглотил следующий вопрос.

Маятник обнаружился на самом дне сундука, причём в разобранном виде. На сборку ушло полчаса. За окном окончательно стемнело, и рыжий прошёлся по комнате, запирая ставни поджигая светильники.

— У тебя есть какая-нибудь вещь, принадлежащая Хакиму?

— Он мне не жених, чтоб я его платки на память сберегал, — хмыкнул Иаллам. И продолжил неохотно: — Ну, есть. Сапог его рваный. У меня заплечная сума посвободнее, вот он мне его и сунул. Хотели в городе починить, но не сложилось… Пойдёт?

Смотрел он при этом так серьёзно, что Фог, сделав над собой невероятное усилие, даже смогла не рассмеяться.

Удивительно, однако настроить маятник получилось почти сразу. Фог раскрутила его, мирцитовая капсула завибрировала — и почти сразу пошла такая отдача, что прибор чуть не разорвало.

— Неужели опять, — она виновато покосилась на Иаллама. — Дай-ка, я тебя поищу.

Немного изменив стремление, она вновь качнула маятник, но на сей раз он чётко указал на Дабур. Попробовала найти Сидше — неохотно, но неотвратимо указатель дополз до отметки «оазис Кашим» и жалобно задрожал.

А Хаким как в воду канул.

«Как в воду», — леденея, осознала Фогарта.

— Слушай, я не уверена, но, кажется, твой телохранитель мёртв.

Сапог выпал у Иаллама из рук и утонул в зелёных покрывалах.

— Ты уверена?

— Человека необратимо изменяют лишь два явления — сброс и смерть, — полушёпотом ответила Фог. — Хаким не был кимортом.

Иаллам ничего не сказал и даже в лице не изменился. Только поднял с пола скомканное покрывало и начал аккуратно сворачивать его. Затем разобрал подушки по оттенкам и размерам, зачем-то переложил все фрукты в одну миску и выстроил из лекарских записей кривую башню. Окинул её тем же невидящим взглядом — и отошёл к окну.

Наблюдать за этим было отчего-то стыдно.

Разбудил Фогарту он на рассвете — полностью одетый, как для путешествия.

— Я собрал свои вещи, собери свои и ты, — серьёзно посоветовал он. — Так, чтобы в любую минуту можно было уйти из города. Мне сегодня нужно будет кое с кем из верных людей встретиться, поэтому придётся нам придумать, как тебе обойтись без переводчика.

— Скажешь им, что меня за работой отвлекать нельзя, — пожала плечами Фог. — Выделят мне комнату и будут носить больных прямо туда. А как этот город водой обеспечивается, не знаешь? Водопровод есть или по старинке на колодец ходят?

Иаллам задумчиво поскрёб подбородок.

— Да вроде колодцами пользуются.

— Плохо, — вздохнула Фог. — Значит, лёгкого пути не будет. Придётся мне каждое зерно отдельно удалять…

— А, так тебе общее место нужно? — догадался Иаллам. — Ну, что-то такое, с чем каждый в городе имеет дело? Про это я разузнать могу, да и есть одна мыслишка. До вечера потерпишь?

— Потерплю, — согласилась Фог с некоторым разочарованием. И добавила про себя:

«Но устану настолько, что мне уже не до решений будет».

И вновь пошло всё по накатанному кругу — делегация у дверей покоев, сладкие улыбки Абир-Шалима, завтрак, удушающе густые благовония и жара. Фог не оставляло ощущение, что на неё смотрят, как на жертвенную зверюшку, что зарежут к празднику в определённый день и час, а до того будут откармливать, холить и лелеять.

Впрочем, любые её просьбы пока выполнялись беспрекословно. Для приёма больных выделили не комнату, а целый зал с двумя выходами — через один больных вносили, а через другой выносили. Фогарта, обернувшись пологом из морт для защиты от «зёрен», села на огромный бархатный мешок, который отчего-то назвали «креслом». Перед нею лежал огромный ковёр в чёрно-красных ритуальных орнаментах — на него собирались укладывать заражённых. На взгляд столичного киморта, всё это отдавало какой-то дикостью, но Фог стойко молчала и делала вид, что так и надо. В углу она создала образ Иаллама, раскачивающего маятник-поисковик, а настоящий Иаллам с самого утра куда-то исчез.

— Вылечить я смогу всех. Однако оправится человек от истощения или погибнет — сказать не могу, — предупредила Фогарта ещё за завтраком. — Лечение — одно дело, создание нового тела — совсем другое.

Абир-Шалим, хоть и явно был недоволен такой новостью, возражать не стал и пообещал, что глашатаи объявят о словах «ясноокой госпожи» на всех площадях.

Так и сделали, вероятно; к полудню в зал, где принимала Фогарта, потянулись люди.

Сначала привезли самых тяжёлых — тех, кого «зерно» уже почти выпило. Их содержали в многочисленных «домах смерти», куда свозили заражённых со всего города. У этих, высохших до костей, уже почти не оставалось шансов на выздоровление, и Фог, скрепя сердце, только уничтожала само «зерно». Она надеялась сберечь силы для тех, кому ещё можно помочь.

После десятка больных её перестало тошнить от одного вида живых мумий; после двух десятков она научилась прикасаться к сморщенной коричневой коже, сберегая морт за счёт прямого контакта; на исходе второй сотни она не чувствовала ничего, кроме усталости. А больных меньше не становилось…

Но в один прекрасный момент Фогарта с лёгким удивлением поняла, что не может прикоснуться к морт: лиловатые пряди просачивались между пальцами, точно цветной туман.

— Пусть все выйдут, — сказала она как можно громче и чётче, но даже на её взгляд это прозвучало жалобно. — Немедленно… — из-под капюшона очередного просителя показалась подозрительно знакомая рыжая шевелюра. — Кроме него.

Спорить, как ни странно, никто не стал — немало этому способствовало присутствие охранников, вооружённых до зубов. Одну просительницу, которая привела больную дочь — совсем ещё маленькую девочку, вытолкали наружу буквально пинками, но сил на сочувствие у Фогарты уже не осталось. Когда наконец дверь закрылась за последним из посторонних, Иаллам скинул капюшон и приблизился.

— Сможешь идти?

Даже тишайший шёпот отдавался в голове набатом.

— А у меня есть выбор?

Иаллам жёстко усмехнулся.

Иллюзию в углу Фогарта свернула самым грубым способом — выдернула из щели в полу мирцитовую капсулу поддержки и раскрутила её.

Ноги подкашивались и гудели.

«Если сяду — встать больше не смогу».

Рыжий ничего говорить не стал, только неодобрительно цокнул языком. Не глядя на неё, он принялся складывать в заплечную суму инструменты, детали маятника, опустевшие капсулы, лекарские записи… Некоторое время Фог отстранённо наблюдала за этим, привалившись спиной к стене. Затем сознание померкло, и мир словно бы распался на ворох цветных лоскутов: образов, звуков, ощущений.

…Пустой и гулкий зал со сводчатым потолком — рыже-красный, точно кровью облитый из-за отсветов углей в жаровнях; высокий порог, за который цепляются мысы башмаков; глухое отчаяние — до повозки сорок шагов, сорок невозможных шагов по гладким, выпуклым булыжникам мостовой; скрип колёс, мерное покачивание, костлявое плечо Иаллама и монотонный шёпот, частью на лорги, частью на скверном шимри:

— …а в городе уже говорят о чуде. Двести тридцать мертвецов вернулись в царство живых, потому что к ним прикоснулась ясноокая дева, у которой из-за правого плеча встаёт солнце, а из-за левого — полная луна. Жрец из храма Пяти Ветров обещает высечь в камне лик прекрасной чужеземки, посланной богами. А ещё люди вспоминают другого киморта, который пришёл с тьмой в одной руке, с огнём — в другой, и обратил в ничто дворец почтенного торгового советника Хелмар-Левина арх Тонто вместе со всеми обитателями.

Иаллам рассказывал — словно ребёнка успокаивал, и гладил Фог по волосам, и поил её сладковатой водой из своей фляги.

— Хаким… ты нашёл Хакима? — спросила Фогарта, когда туман в голове немного рассеялся.

— Хаким познал покой, — коротко ответил рыжий, продолжая поглаживать её по волосам. — Не превозмогай себя. Время есть. Поговорим позже.

Это значило: «Нашёл, но расскажу обо всём там, где нас не смогут подслушать».

Возничий как нарочно гнал тхаргов долгими кружными путями, и Фог даже умудрилась немного поспать. Головная боль, увы, никуда не делась, однако чудовищное напряжение рассеялось. Морт снова начала слушаться мысли, пусть и неохотно. А вскоре напомнило о себе и чувство голода.

— Эй, киморт, просыпайся! Мы приехали.

В отсутствие Фогарты войти в её покои никто и не пытался, и это было удивительно. Защитный полог остался нетронутым. Он послушно раскрылся, впуская хозяев, и тут же сомкнулся вновь. Сундук приветственно клацнул тяжёлой крышкой.

«Почти как дома».

Воспоминания резанули, точно бритвой.

Посылать за ужином слуг Иаллам не стал. Во фляге у него было ещё достаточно воды, а в свёртке на дне сумы — вяленого мяса, фруктов и сухарей, и эта скудная трапеза показалась более приятной, чем самый роскошный пир в присутствии изворотливого Абир-Шалима.

— Так что с Хакимом? — спросила Фог, когда на тарелке остались только желтоватые полоски вяленой ригмы — сладкие, но слишком жёсткие.

— Нашёл место, где его убили, — ответил рыжий, отводя взгляд в сторону. — Ты права была, киморт. В первый же день достали, твари…Он только до трактира успел дойти и с пьяным купцом поболтать. Там же, в зале, налетел на него какой-то стражник — ну, из этих сухолицых верзил. Вышли они на улицу, а там ещё трое было. Наглые, мерзавцы. Даже кровь с брусчатки отмывать не стали. Жаль, я не знаю, куда они его тело подевали.

— Сожгли, скорее всего, или расчленили. Иначе бы маятник хоть на какое-то место указал бы. Вещи он тоже может искать… Ох, прости! — поздно спохватилась Фог и прижала пальцы к губам. Иаллам только отмахнулся хмуро:

— Хаким был опытным телохранителем и знал, что такое опасность. Он был готов к смерти — как готов к ней и я… Мы с Хакимом два года в связке работаем. Теперь мне конклав другого телохранителя назначит — если я выберусь отсюда.

Фог резко отставила пустую пиалу и схватила Иаллама за руку. Пальцы у него оказались горячие, сухие и жёсткие, словно болезнь всё ещё выжигала тело изнутри. Но даже сейчас, когда он был измучен и истощён, отрезвляюще ярко ощущалась разница в физической силе между опытным бойцом и кимортом-учёным.

— Ты выберешься. Я обещаю.

«Сила бывает разная».

Он мягко высвободил руку и откинулся на подушках, салютуя полупустой пиалой. Из-за цвета покрывал, занавесей и подушек глаза его тоже отсверкивали зеленью. Губы кривила неприятная усмешка.

— Это мне надо такие обещания давать, а не тебе, — произнёс рыжий наконец, и Фог поняла, что злится он не на неё — на собственное бессилие. — Ладно. Забудь. Давай лучше про дело поговорим. Как тебе городские слухи?

— О чудесном исцелении? — она вздохнула, чувствуя, как вновь наваливается усталость. — Ничего хорошего. Боюсь, что потом это выльется в недовольство. Из тех двухсот выживут, самое лучшее, две трети. А то и половина… Мой учитель, наверное, смог бы исцелить даже тех, безнадёжных, но я пока не умею создавать многосоставные стремления. И силы мне не хватает, — тихо призналась Фогарта. — Я удивляюсь, как смогла продержаться сегодня целых четырнадцать часов. Думала, меня и на половину этого срока не хватит.

Иаллам поставил опустевшую пиалу на пол и задумчиво раскрутил её пальцем.

— Значит, работай меньше. Тебе нельзя так уставать. Я не знаю, когда нам придётся бежать. Может, через десятидневье, а может, через час. Долго ты на тхарге сейчас проедешь?

— За первым же барханом упаду, — неохотно признала Фог. — Ты прав. Извини. Я не должна была себя так выматывать, учитель бы тоже это не одобрил. Я просто боялась, что «зёрна» выйдут из умирающих и найдут себе новые тела. И придётся ждать ещё один цикл, пока болезнь себя не проявит.

Иаллам накрыл пиалу рукой, останавливая вращение.

— Ты поэтому спрашивала о таких местах, где все горожане бывают? Хочешь там… гм… ну, колокол тревожный повесить? Чтоб он звенел, когда чуял «зерно»?

Фогарта растянулась на покрывалах, чувствуя, что ещё немного — и она заснёт прямо на половине фразы, не договорив до конца.

— Колокол? Можно и колокол. Но я о другом думала. Помнишь, я объясняла, как устроены «зёрна»? — Иаллам кивнул. — Уязвимое место «зерна» — та самая жидкость в сердечнике. Состав её таков, что она быстро и легко разносится с кровью по всему телу, даже морт в этом почти не участвует. Но, с другой стороны, жидкость неустойчива — на воздухе она за считанные минуты распадается на безвредные составляющие. Очень легко создать стремление, которое заставляло бы эту жидкость, скажем, выходить с потом или иными выделениями, минуя защитную оболочку морт. На воздухе жидкость распадётся, и «зерно» будет разрушено… Ты понимаешь?

— Нет, — честно признался Иаллам и сощурился. Фог заподозрила, что он устал не меньше её, но держится, потому что не хочет ударить в грязь лицом перед кимортом-девицей. — Но я понял, что ты можешь уничтожать эти «зёрна», почти не тратя сил, тебе только нужен проводник. Что-то вроде колодца, из которого пьют все.

— Если коротко — да, — улыбнулась Фог потолку, краем глаза продолжая следить за Иалламом.

— Ну, а если будет не колодец, а храмовый источник?

Фогарта представила нечто вроде огромной каменной чаши, постоянно наполняемой свежей водой.

«Если вставить в дно пару мирцитовых капсул и хорошенько продумать стремление… Почему бы и нет?»

— Почему бы и нет? — повторила она вслух. — Вопрос в том, как заставить горожан пользоваться источником. Всех, без исключения… или хотя бы только больных, — неохотно поправилась она, осознав, что просит о невозможном.

Иаллам снисходительно фыркнул.

— Предоставь это мне.

Фогарта закрыла глаза и поняла, что в ближайшие восемь часов не откроет их, даже если во дворце начнёт рушиться потолок, за окном пронесётся стадо разъярённых тхаргов или сам капитан Сидше Джай-рон материализуется посредине покоев и вкрадчивым голосом начнёт угрожать её девичьей чести. Все проблемы казались неважными, опасности — надуманными, и только одно продолжало свербеть на границе осознания, между грёзами и явью.

— …тот киморт. Тот киморт с тьмой и огнём… Узнай, зачем он приходил, Иаллам. Это ключ.

— А то я сам не понял… Фогарта? Хм? Эх, ты…

Всё следующее утро Иаллам провёл с ней. Во время завтрака он испросил позволения «вести речи от имени ясноокой госпожи» и долго что-то внушал Абир-Шалиму. Старик тряс татуированной головой и с сожалением причмокивал губами. Фог улыбалась, точно идол, и наслаждалась горячим травяным чаем со специями, остро сожалея, что нельзя прихватить сосуд с напитком в зал для приёмов.

В конце концов Абир-Шалим сдался. Иаллам довольно ухмыльнулся и тут же исчез, точно призрак, так и не рассказав, о чём, собственно, был спор.

Больных в этот день пришло даже больше, чем накануне — по городу разнеслись благие вести о чудесной целительнице-киморте. Но и умирающих среди них оказалось куда меньше. На сей раз Фогарта не стала себя загонять. Она работала неторопливо и тщательно, за день приняла едва сотню, однако сумела вернуть некоторым из пострадавших зрение. Радости исцелённых не было предела; многие возвращались к ней с богатыми дарами, а кое-кто даже начинал распевать хвалебные песни. Когда она впервые услышала пение, то немного растерялась — благо поблизости оказался тот самый лекарь, осуждённый за долги. Кое-как, на ломанном торговом наречии он объяснил Фогарте значение песен и дальше уже до самого заката сидел у её ног и помогал управляться с посетителями, вежливо отваживая самых настойчивых почитателей.

К вечеру она чувствовала к нему уже самую искреннюю благодарность. И даже кривой его нос перестал казаться ей зловещим.

Когда наступила ночь, вернулся Иаллам, с хищной улыбкой приказал всех выгнать и утащил «беспримерно уставшую ясноокую госпожу вкушать ночной отдых». Фог даже не сопротивлялась — поняла сразу, что это бесполезно.

— Дай-ка угадаю — хорошие новости? — поинтересовалась она, когда полог морт над покоями сомкнулся.

— Как посмотреть, — хищно оскалился рыжий, перекидывая из руки в руку спелую ригму. — Для Абир-Шалима — плохие. Да и тебя они, наверное, не обрадуют… Габри-Алир арх Салам казнён, вместе со всей семьёй.

Фог не сразу поняла, о ком речь, а когда осознала — горло у неё точно железная рука стиснула.

— Казнён?

— За измену. Якобы, — уточнил Иаллам. — Понятно, что не в измене дело. Почтенный арх Салам, оказывается, скрывал кое-что очень важное. Надёжные люди мне поведали, что в Шуду некий контрабандист передал ему груз для доставки в Дабур. Большую шкатулку. И эту шкатулку наш купец-хитрец вручил Абир-Шалиму в первый же день, после чего оказался в темнице, а затем и на плахе. И семью за собой утянул, к сожалению. Но я записал свидетельства весьма почтенных людей, и если эти бумаги попадут в конклав, то Абир-Шалима ждут весёлые времена.

— Но жён и детей Габри-Алира это не воскресит.

— Зато новых жертв не будет. Ты себя винишь, что ли, киморт? — подозрительно сощурился Иаллам. — Брось. Вот тут уж точно твоей вины нет. Никто не знал, что за посылку везёт этот хитрец. Если бы я знал, то заглянул бы внутрь, и сейчас бы мы с тобой не гадали, что может стоить шести человеческих жизней.

— Это все новости? — холодно поинтересовалась Фогарта, заставляя себя дышать размеренно. Терять лицо перед Иалламом не хотелось. — Если да, то я лучше отправлюсь спать.

— Почти, — уже совсем другим тоном ответил рыжий, уловив перемену в настроении. — Я узнал ещё кое-что… Два года назад в город вошли два северянина, юноша и девушка. С ними был переводчик и проводник. Говорят, что эти северяне были странными, могли творить чудеса, но вскоре они исчезли. А проводник оказался — вот совпадение, да? — братом Хелмар-Левина арх Тонто.

— Торгового советника, чей дом потом спалил киморт? — мгновенно вспомнила Фогарта. Душевные терзания у неё как рукой сняло.

— Хорошая у тебя память, — хмыкнул Иаллам. — Да, именно. И я, кажется, нащупал ниточку, которая приведёт нас к разгадке. В храме Пяти Ветров есть жрица, которая встречалась и с северянами, и с кимортом. Она живёт в затворничестве. Однако ради тебя может прервать своё уединение, потому что кимортов считает посланцами богов. Сегодня утром я уговорил почтенного Абир-Шалима уступить чаяниям горожан и воздвигнуть в храме особую чашу для омовения — якобы твой дар Благодатному Ветру Дождей, которому поклоняются здесь врачеватели и аптекари. Чашу сделают из золота, и оно пойдёт в часть твоей оплаты за исцеление горожан, — совершенно серьёзно добавил Иаллам.

Взгляд у него при этом был такой плутовской, что Фог даже рассердиться не смогла. Только улыбнулась:

— Горазд ты распоряжаться чужими деньгами, я смотрю.

— Так своих нет, — развёл руками Иаллам и засмеялся. — Чашу установят через дюжину дней. Тогда мы и поговорим со жрицей. Раньше нельзя, Абир-Шалим может заподозрить неладное. И если он отважится убить жрицу, то оборвётся последняя наша ниточка.

— Понимаю, — кивнула Фог. — Я буду осторожна.

Иаллам сказал, что пройдёт дюжина дней, но их миновало тринадцать, прежде чем поток страждущих превратился сначала в жидкий ручеёк, а затем иссяк. К концу десятидневья Фогарта могла не глядя уничтожать «зёрна» и почти не уставала к вечеру. С обезвоживанием она теперь справлялась так же легко, как с мелкими царапинами. С лечением глаз дело обстояло хуже, но ослепление наступало только на самых поздних стадиях, а таких больных, к счастью, в последние дни почти не бывало. Один день она целиком посвятила проверке своей теории о «целительном источнике» — встроила мирцитовую капсулу и крупный аметист-фокус в глиняный сосуд с водой и заключила в камне морт с нужным стремлением. Должнику-аптекарю Фог сказала, что это новый способ лечения, а в кувшине — «чудесный эликсир». Лекарь с радостью помог ей напоить «эликсиром» страждущих. Несколько раз стремление пришлось немного изменить, но к вечеру морт в воде уже без остатка разрушала «зёрна».

Больные, правда, сначала испугались обильной испарины — почти такой же, как на последних стадиях недуга. Однако Иаллам торжественно провозгласил это добрым знаком богов. Фог многозначительно простёрла руки кверху, и с потолка излился разноцветный свет.

Для простых горожан этого оказалось более чем достаточно, а вот Абир-Шалим потом весь ужин изображал скорбь и сдержанное неодобрение.

На тринадцатый день к залу для исцелений пришло восемьдесят человек; половину из них терзали не «зёрна», а душевные болезни иного рода. Одна женщина даже попыталась напасть на Фогарту с ножом и отрезать то ли кусок подола, то ли палец ноги.

— То истинная любовь горожан, — пояснил рыжий, когда женщину увели. — В пустыне считают, что даже капля крови удачливого человека может распространить везение на весь дом, где она была пролита.

Фог содрогнулась:

— Обойдусь без такой любви.

— Да кто твоим мнением тут интересуется, — фыркнул он. — И что-то в этом есть… Слушай, а можно я тоже от тебя что-нибудь отрежу? Тебе очень нужно левое ухо?

Только то, что в зале находилась ещё городская стража, замаскированные шпионы Абир-Шалима и с десяток ни в чём не повинных граждан, спасло Иаллама от перекрашивания в ярко-синий цвет — целиком.

На закате объявился посланник совета, протрубил на площади в рог и возвестил, что вечером состоится пир в честь госпожи Сой-рон, спасительницы Дабура. Фог тяжко вздохнула, понимая, что на сей раз отвертеться от совместной трапезы с Абир-Шалимом не получится.

— Значит, болезнь отступила? — спросил один из торговых советников, немного похожий на тхарга — такой же безносый, облезлый и флегматичный.

Фог быстро переглянулась с Иалламом. Ответы они вместе продумали ещё вчера.

— Сейчас — отступила. Но может вернуться. То была не простая эпидемия, а кара. Чем город навлёк её на себя — мне неведомо.

Торговый советник закашлялся и едва не сполз со своей подушки. Абир-Шалим, до того молча наблюдавший за разговором, отставил чашу с вином.

— Боги карают, но не объясняют — за что, — солгал он, глядя Фогарте в глаза. Печали, смирения и готовности понести наказание — всего было довольно в этом взгляде. И если бы Фог раньше не узнала о двух исчезнувших учениках и о разгневанном киморте, то, может, поверила бы. — Ах, как бы я хотел искупить неведомое преступление… Что может посоветовать ясноокая госпожа?

— Покаяться, конечно. Не повторять более тех преступлений. Не совершать новых, — ответила она, как и советовал Иаллам, подпуская в голос угрожающих интонаций. — Иначе возмездие вас настигнет… Впрочем, болезнь я попытаюсь изгнать. Завтра в храме всё решится.

— Именно завтра? — сощурился старик.

— Не раньше, — уверенно кивнула Фог. — Если уеду из города сейчас, не посетив храм — эпидемия вернётся в десять раз сильнее. Представьте себе, о почтенный Абир-Шалим, пустой сосуд. Затем представьте его до краёв наполненным… Одно неосторожное движение — и вода разольётся. Так же и болезнь. Я собрала её, однако сосуд ещё открыт. Нужно запечатать его.

Иаллам оказался прав — такие сравнения были понятны и близки южанам. Тхаргоподобный советник почмокал губами и согласился, что спешить некуда, так же рассудили и прочие. Все, кроме Абир-Шалима. Он подождал, когда беседа вновь станет бессмысленно-светской, и осведомился как бы невзначай:

— И когда ясноокая госпожа собирается покинуть город?

Это был опасный момент. Фог облизнула пересохшие губы и равнодушно пожала плечами:

— Нескоро, почтенный. Я ведь хотела ещё осмотреть постройки, возведённые с помощью морт. Вы ведь поможете мне?

— О, непременно, — улыбнулся Абир-Шалим.

Иаллам подвинулся ближе к Фог, словно в бессознательном стремлении защитить её. Приторные благовония показались нестерпимо душными, как будто запах за мгновение стал гораздо сильнее.

Светильник у ближней стены мигнул и погас.

— Я… я немного устала. Если вы не возражаете, я вернусь в свои покои.

— Конечно, о ясноокая госпожа. Слуги отнесут вам фрукты и вино, если пожелаете.

Фог пожелала это, и даже больше — Иаллам посоветовал запастись провизией перед побегом.

Торжественная процессия отправилась в храм на рассвете.

Первым выступал Абир-Шалим в сопровождении младшего жреца, нескольких воинов и прислужниц. Затем следовали десять силачей, несущих богато украшенную купель. Далее в повозке, запряжённой редкими белыми тхаргами, ехала Фог; Иаллам бежал рядом, у колеса, как подобает приближенному слуге. Потом печатали шаг стражи, а в самом хвосте процессии шли песнопевцы.

— Дикость какая-то, — не удержалась Фогарта. Услышал её, к счастью, только рыжий:

— А в Шимре у вас ишму по-другому чествуют? Смирись, киморт. Сегодня тебе поклоняются — казнить будут завтра.

Прозвучало это слишком мрачно для шутки.

День выдался, как назло, жаркий и солнечный — ни единого облака не было в небе. Фог с облегчением выдохнула, когда оказалась под сводами древнего храма, где царили прохлада и полумрак. Во время церемонии поднесения драгоценной купели к алтарю Благодатного Ветра Дождей Иаллам исчез и вернулся уже под самый конец, когда умолкли песнопевцы, жрицы-танцовщицы удалились во внутренние покои, а Фогарта тихо и незаметно впаяла в купель мирцитовую капсулу, аметист и наполнила морт стремлением.

— …Отныне вода, которую сюда нальют, будет становиться целебной. Но исцелять она сможет лишь от «чёрной» болезни, — объясняла Фогарта принцип действия установки одному из смышлёных жрецов, неплохо владеющему диалектом шимри. Иаллам нагло выглянул из-за статуи, посвящённой Ветру Карающему, и поманил Фог пальцем. — О, я вижу знак, э-э… знак свыше. Прошу прощения, мне нужно оставить вас. Ненадолго.

Зеленоглазый жрец покосился на Фог, потом на Иаллама — и понимающе улыбнулся:

— Разумеется, госпожа. А я пока займу беседой Абир-Шалима арх Астара, да будут богатства его так же обильны, как дожди в пустыне, а жизнь беспечальна, как мысли узника.

За статуей прятался не только Иаллам, но и молоденькая жрица в чёрных одеждах. Приложив палец к губам, она проскользнула за ширму, жестом приказав идти следом. Фог скоро поняла почему: в храмовых лабиринтах мог заблудиться, пожалуй, кто угодно — кроме киморта с идеальной памятью.

— Долго ли идти? — шёпотом спросила она девушку.

— Не ответит, — так же тихо предупредил Иаллам. — Потерпи.

Жрица проводила их до скромных покоев в северной башне и так же безмолвно удалилась.

— Ты уже был здесь?

— Нет, — хрипло ответил он. — Я первый, хорошо? Готовь свои силы на всякий случай… И проси Аю об удаче, что ли.

«Кого?» — хотела переспросить Фог, но не успела — Иаллам решительно откинул бархатный полог и вошёл.

…в комнате было холодно и свежо, как где-нибудь в горах Лоргинариума. Единственное окно стыдливо куталось в голубую кисею; в шкафу вдоль восточной стены теснились книги и приборы — вперемешку, без всякого порядка; к самому подоконнику приткнулся невысокий стол, а на нём — узкая прозрачная ваза с белыми цветами, несколько толстых тетрадей и серебряный маятник-поисковик вроде того, что был у самой Фог.

— Киморт? — вырвалось у неё невольно.

— Нет, — ответили ей на шимри мягко, без акцента. — Мастер. Кимортом был мой муж.

Жрица, облачённая в белые одеяния, почти терялась на фоне стен. Белой была и её кожа — северянки, никак не южанки — и волосы, обесцвеченные временем. Тысячи морщинок испещряли её лицо и руки, свидетельствуя о долгих годах жизни, однако осанка оставалась безупречной, а взгляд — ясным.

— Я тоже из семьи мастеров, — улыбнулась Фог, чувствуя тепло в груди. — Сой-рон.

— Слышала о таких, — степенно кивнула жрица. — Моё настоящее имя — Кайта, хотя здесь меня, конечно, зовут по-другому. Прошу, садитесь. Разговор будет долгий.

Вот подушки на полу у жрицы были точно такие же, как и повсюду на юге — плотные, квадратные, с контрастной вышивкой. Фогарте Кайта предложила крепкий ишмиратский чай с твёрдым мёдом. А Иалламу, точно в насмешку, поднесла шкатулку с бумагой и пишущей палочкой:

— Тебе это, полагаю, больше пригодится, посланник конклава.

— Нет предела вашей проницательности, о мудрейшая, — благодарно сложил руки Иаллам. Выглядел он слегка ошарашенным.

— Мне девяносто лет, юноша, — вздохнула Кайта, наливая себе чай в крохотную церемониальную пиалу. — К этому возрасту или учатся читать в сердцах, или уходят в небытие. Есть, увы, и печальные исключения.

— Например, почтенный Абир-Шалим арх Астар, — охотно подхватил игру Иаллам.

— Наглый юнец, — припечатала жрица. — Не ты — он. Прибавил себе десяток лет, ритуальных татуировок и уважаемых предков, а теперь думает, что никто не помнит правды.

— Неразумно с его стороны, — хмыкнул Иаллам. На желтоватом листе бумаги появилось уже несколько аккуратных записей.

— Увы, он вполне разумен, — искренне огорчилась Кайта. — Иначе не смог бы заполучить такое влияние, чтобы теперь даже храм Пяти Ветров его опасался… Эпидемия случилась из-за него.

Иаллам подобрался, готовясь записывать.

Фог просто запоминала.

История эта началась двадцать лет назад, когда Абир-Шалим схлестнулся с гильдией мастеров Дабура. Повод был отнюдь не пустячный — рабство. На Юге свободно торговали людьми ещё со времён Пятидневной войны, и если в Ишмирате подобные сделки признавали, то в Лоргинаруме — никогда. Многие свободные мастера приезжали в Дабур именно с севера — в поисках счастья и достойной платы. И когда торговый совет закупил в Кашиме десяток новых рабов, в гильдии начало зреть возмущение.

Ведь все новые рабы оказались мастерами.

— Я была среди тех, кто требовал отменить эти варварские законы, — спокойно объяснила Кайта. — Супруг мой тогда уже ступил через порог сброса, дети и даже внуки давно выросли — кто в Ишмирате, кто под крылом у лорги… Терять мне было нечего. Нас, мастеров, в Дабуре было тридцать четыре. Тот год не пережил никто, кроме меня. Абир-Шалим давно налаживал связи с контрабандистами. Знался он с дурным народом и из Ишмирата, и из самого Лоргинариума… Говорят, даже с кем-то из нечистых на руку кимортов вёл дела. И вот через посредницу в Шимре он сговорился с тогдашним лоргой. Тот «выслал» из страны опасных людей — якобы во временное изгнание, а на самом деле продал их Абир-Шалиму. Из Дабура сложно бежать — этот город строился как крепость, а стал тюрьмой. Я знаю несколько ходов, но вывести через них незаметно могу лишь одного или двух людей, а не добрую сотню.

— И что стало с теми рабами потом? — спросила Фог тихо. От крепкого чая язык онемел.

— Часть осталась здесь, на замену убитым мастерам. Остальных Абир-Шалим спровадил в Кашим и получил за них огромные деньги, — вздохнула Кайта. — Это его и развратило окончательно.

Торговлю северянами Абир-Шалим не забросил. Знали о ней, правда, немногие — всё держалось в строжайшей тайне. Лорга, сперва старый, а затем и его преемник, частенько подкидывал ему неугодных и неудобных людей. Посредник в Шимре одурманивал несчастных, а затем их переправляли с дирижаблями в Дабур, а оттуда — в Кашим. И всё это могло бы продолжаться ещё долго, если бы несколько лет назад в город по собственной воле не забрели два киморта — юноша, едва получивший именную печать в цехе, и его младшая сестра.

— До того Абир-Шалим уже четырежды продавал одурманенных кимортов, — произнесла Кайта, глядя в сторону. — Я пыталась ему сопротивляться, писала в цех, но они были родом из Лоргинариума, и киморты Ишмирата не стали вмешиваться в политику. И когда Абир-Шалим увидел тех детей, то он поступил ровно так же, как и всегда, а я опоздала всего на час — караван уже скрылся за горизонтом. И всего влияния храма не хватило, чтобы вернуть его обратно.

— Их продали, — осознала Фогарта. Пиала вывернулась из её онемевших пальцев, и терпкий чай расплескался по ковру. — Их продали, а потом в Дабур пришёл их учитель.

— Киморт из Лоргинариума, — подтвердила Кайта. — Его звали Телор. Абир-Шалим изворачивался до последнего, но я нашла Телора и рассказала ему обо всём. Он попытался узнать, кому продали детей… Не знаю, о чём Телор говорил с торговым советником, но от его дома в итоге и фундамента не осталось. А на площади перед дворцом Абир-Шалима оказался огромный ящик, окружённый облаком морт; на ящике было начертано: «Пожрав трёх, поделится надвое». Когда Телор покинул город, Абир-Шалим послал всех мастеров, чтобы они разобрались с этой диковинкой.

— И что оказалось в ящике? — спросил Иаллам, напряжённо подавшись вперёд. Стопка заполненных убористым почерком листов громоздилась перед ним, а палочка для письма укоротилась вдвое.

— Ящерицы, — сухо ответила Кайта. — Около двух тысяч.

— Носители «зёрен»? — догадалась Фог. — «Пожрав трёх, делится надвое»… Значит, вот почему количество жертв увеличивалось. Не такое уж плохое это оружие, как я поначалу думала.

Жрица пожала плечами:

— Что такое «зёрна» и о каком оружии речь, я не знаю, но с этих ящериц началась эпидемия.

Кайта рассказывала ещё долго и обстоятельно, то возвращаясь к событиям двадцатилетней давности, то подробно описывая внешность и повадки Телора, так и не дошедшего до оазиса Кашима. Иаллам продолжал делать пометки. В конце жрица взяла его записи, быстро проглядела их и на каждом листе поставила свою личную печать и росчерк: «С моих слов изложено верно».

— Надеюсь, этого достаточно будет, чтобы конклав отправил в Дабур войска, — подытожила она. — А ворота города храм откроет. Я обещаю.

Кайта отвернулась.

— Вы поможете нам бежать из города? — прямо спросил Иаллам. — Завтра или послезавтра, чем скорей, тем лучше.

— Помогу, — кивнула она. — Сегодня вам придётся вернуться и завершить церемонию, чтобы Абир-Шалим ни о чём не догадался.

— Тогда записи я оставлю здесь, — нахмурился рыжий. — И вот ещё что я хочу спросить…

Он обсудил со Кайтой подробности побега — имя провожатого, сам путь, время, секретное слово для храмовых служек и младших жрецов. Фог всё это время размышляла — о проданных в рабство детях, о некоем киморте-предателе из Шимры, знающемся с контрабандистами, о подлости лорги… Очнулась она лишь когда Иаллам поднялся и взял её за руку, понуждая встать.

— Время, — напомнил он. — Надо возвращаться. Иначе Абир-Шалим что-нибудь заподозрит.

Назад их проводила та же молчаливая жрица в чёрном. Привела к золотой купальне, вокруг которой толпились страждущие исцеления, и скрылась бесшумно. Почти сразу же к Фогарте подскочил аптекарь-должник, перепуганный до синевы под глазами. Он затараторил что-то — так быстро, что из речи его исчезли напевные пустынные интонации.

— Спрашивает, где мы были, — услужливо перевёл Иаллам и хмыкнул. — Что скажешь?

— Правду, — пожала плечами Фогарта. — Я осматривала внутреннее убранство храма с дозволения одного из жрецов. Что-то случилось?

Аптекарь затряс головой, словно понял её слова, и, не дожидаясь перевода, начал снова говорить.

— Там повозка ждёт, — пояснил Иаллам, подозрительно сощурившись. — Абир-Шалим устроил пиршество ещё торжественней, чем вчера. Нас провезут по городу, а затем доставят во дворец.

— Почему бы нет, — вздохнула Фогарта и с лёгким удивлением поняла, что она голодна — разговор с Кайтой продлился больше трёх часов, а чая со сладостями было маловато для сытной трапезы. — Только сначала я хочу заглянуть в свои покои.

Иаллам перевёл её слова, и аптекарь радостно закивал.

Повозку Фогарте подали на сей раз другую — крытую, раззолоченную. Аптекарь, растолкав стражников, тоже залез внутрь и принялся суетиться, как слуга. Он подвернул ковры, чтобы дверь могла закрыться, поджёг благовония и с поклонами начал пятиться к выходу. Фог почему-то стало противно, и она отвернулась к окну, затянутому плотным белым шёлком.

Неладное она заподозрила не сразу.

Сперва у неё закружилась голова. Оглянувшись на жизнерадостного Иаллама, насвистывающего себе под нос бодрую песенку, Фогарта почти успокоилась. Но затем она попробовала с помощью морт охладить воздух в повозке — и с ужасом осознала, что потоки её не слушаются.

И сразу всё встало на свои места.

Лёгкое жжение в глазах; кисловатый вкус во рту; странная духота; слабость во всём теле; бессвязность мыслей…

— Иаллам, — прошептала она. — Меня отравили. Благовония… Я не могу использовать морт.

Рыжий метнулся к ней так резко, что едва не опрокинул повозку. Глаза у него потемнели от расширенных зрачков.

— Эта тварь, — прошипел он. — Аптекарь.

— Скорее всего, — Фог обессиленно привалилась виском к стенке, ощущая, что с каждой секундой всё сложнее не только двигаться, но и мыслить. В памяти проносились наставления Алаойша, воспоминания о собственной беспомощности в тот день, когда он в первый раз показал ей действие этого снадобья, варианты действий… И разумным казалось только одно. — Иаллам, беги.

— Нет! — рявкнул он и до боли вцепился ей пальцами в плечо. — Фогарта, соберись! У меня есть кинжал. Я сейчас раскачаю повозку и…

— Дурак, — выдохнула она и зажмурилась, преодолевая дурноту. — Вдвоём не убежим. Я сейчас превращусь… просто в тело. Ты меня не унесёшь. Документы… в храме… — Фог онемевшими пальцами зашарила по карманам.

«Где-то у меня была капсула с мирцитом… где-то была».

— Но ты…

— Они меня не убьют, — жёстко сказала она, открыв глаза. Иаллам глядел на неё растерянно и гневно одновременно, рыжий, взъерошенный, побледневший. — Ты должен попасть в конклав. Я выберусь. Я выиграю тебе время, только обещай, что сможешь убежать.

Иаллам отвёл глаза в сторону. Пальцы у него то сжимались, то разжимались.

— Не могу тебя бросить, — сказал он тихо, но твёрдо — наперекор всему, чему его учили, всему, о чём говорил опыт и долг.

И Фогарта поняла, что ей придётся лгать.

— Я обману этот яд… но мне нужно время. И они не должны… не должны иметь заложника. Тебя, — полубессвязно пробормотала она. — Я уже не… Обещай! — Фог дёрнулась и опрокинула Иаллама на подушки. Он глядел в упор, не моргая, и не двигался. — Обещай мне, что сбежишь.

«Я киморт, — думала она. — Я не могу проиграть. Не могу проиграть».

Иаллам зажмурился и резко выдохнул.

— Будь по-твоему.

Фог перекатилась на бок и привалилась к стенке.

— Иди сюда, — тихо приказала она. — Сейчас я взорву капсулу. Разнесёт всю ту стену, будет дым. Сразу беги в храм… мы ещё встретимся, Иаллам.

Он улыбнулся — точно безумец.

— Обязательно.

Фогарта обняла его крепко-крепко, сдавила капсулу, из последних сил втискивая в неё морт — и швырнула её вперёд.

…взрыв был оглушительным.

Иаллам исчез сразу куда-то — стражники даже не успели этого осознать. Полетела в одну сторону верхняя накидка, в другую — горсть песка, рухнул кто-то из слишком расторопных слуг — с перерезанным горлом. Фогарта сжалась в комок, подтягивая колени к подбородку.

— Учитель… — выдохнула она. — Алиш!

Память киморта фиксировала абсолютно — и в этом Фог видела своё спасение.

«Им придётся уменьшить дозу — на одиннадцатый день. И тогда я их уничтожу».

…когда люди Абир-Шалима нашли её, она смеялась — до слёз, до остановки дыхания.

И долго ещё никто не отваживался к ней прикоснуться.