ГЛАВА 6. ЗЛЫЕ ЧУДЕСА, ДОБРЫЕ ЧУДЕСА
Фогарта Сой-рон. Пустыня, на пути к оазису Кашим
В Ишмирате говорили, что нет ничего на свете коварней пустыни: днём она обманет жаркими посулами и сожжёт дотла, ночью завлечёт обещанием прохлады, но выстудит до костей. Словом, как ни повернётся дело, а конец один — доверчивого путника сожрут пески.
Фогарта испытала это на своей собственной шкуре.
Лесть, которую расточал Абир-Шалим арх Астар в совете перед могущественной учёной-кимортом, спасительницей города, была липкой и гадкой, словно горелая карамель. Но презрение, с которым его прихвостни отнеслись к беспомощной пленнице, казалось ещё гаже — и горше.
«Это всего лишь прислуга, — внушала себе Фог, когда её раздевали, отмывали от копоти и укутывали в белые полупрозрачные ткани, как наложницу. — Или нет, не так. Я просто заболела, и добрые люди заботятся обо мне. Вот, точно. Ничего плохого не происходит. Или происходит, но не со мной. Или это сон. Или…»
Иногда у неё почти получалось убедить себя в этом.
Сложней всего было, когда Абир-Шалим явился лично взглянуть на добычу. С ним пришли ещё двое. Аптекарь-предатель, отравивший благовония, лебезил перед хозяином и пресмыкался. Незнакомый купец-южанин с кустистой чёрной бородой — к нему обращались «господин Халиль-Утар арх Ташир», и имя это отпечаталось в памяти навсегда — напротив, вёл себя грубо и громко, много хохотал, задирая подбородок. Они общались на местном тягучем наречии; вылавливать удалось только отдельные знакомые слова — «красивая», «дорого», «оазис Кашим» и «караван».
А ещё — «сделка».
Когда Абир-Шалим произнёс это, купец довольно зацокал языком, а затем схватил Фог за волосы, заставляя приподняться, и сдёрнул с её плеча светлую ткань.
— Красивая, — снова произнёс он, а затем увидел что-то в её глазах — и осёкся, а пальцы у него разжались сами собой, и Фогарта, обессиленная, кулём повалилась обратно на покрывала.
Больше смеха слышно не было.
Абир-Шалим арх Астар вышел из покоев последним, то и дело оглядываясь, а его скрюченные, как птичьи лапы, старческие пальцы меленько подрагивали.
Как ни странно, потом, когда караван покинул город, стало легче. Её по-прежнему опаивали дурманными зельями и окуривали отравой, временно превращающей киморта в обычного человека. Точнее, почти обычного: Фог с ужасающей ясностью запоминала всё, что происходило вокруг, и оставалась в сознании. Она ощущала малейшие перепады температуры; видела, как различались цветом песчинки, которые ветер заносил под полог; отсчитывала про себя каждый шаг тхаргов, тащивших повозку через пустыню, и вслушивалась в скрип широких, лёгких колёс…
И вспоминала снова и снова, что говорил ей о дурманах учитель.
«Не пытайся обращаться к морт, ты лишь истощишь себя, — звучал в памяти спокойный голос Алаойша Та-ци. — Позволь потокам струиться сквозь тебя, как свет проходит через стекло. Отрава может накапливаться в твоём теле до десяти дней, а дальше, если отравитель хочет оставить тебя в живых, ему придётся сократить дозировку, иначе сердце не выдержит. К тому моменту ты должна сохранить ясный разум и силы на то, чтобы нанести ответный удар».
И ему вторил бархатный тембр Сидше:
«Если вас одурманят, красавица, мой вам совет — будьте для всех слабой и больной. Просите много воды — она выводит яды. Притворяйтесь тихой, сломленной и выжидайте. Опасней не та змея, что шипит, а та, что молчит и таится в песке».
Сдерживаться и не прожигать своих мучителей гневным взглядом у Фог не получалось, но остальных советов она придерживалась, как могла: жалобно просила у служанки попить, изображала то удушье, то лихорадку, плакала беззвучно, подолгу лежала неподвижной.
И считала про себя: первый день, второй, третий...
Иногда ей удавалось подслушать разговоры. Велись они на странноватой смеси местных диалектов и простого торгового наречия — видно, в караване собрались люди из разных пустынных народов, вот и общались между собой, кто во что горазд. Фог жадно впитывала новые знания и радовалась, когда удавалось понять, что значит то или иное слово: значит, ослабевало действие отупляющей отравы. Некоторые фразы она переводила про себя почти полностью. Например: «Гляди, облако», «Воды мало», «Убей его» или «Там опасно, пойдём другой дорогой». Смысл других ускользал: так служанка частенько жаловалась бритому охраннику на то, что их «нечто преследует». И вот это «нечто» всякий раз звучало иначе: то слышалось слово «дерево», то «гроб», то «большой», то «летит», а то и вовсе «собака».
Охранник гладил служанку по плечам, прижимая к повозке, и жарко шептал одно и то же: «Показалось».
Дальше слушать было противно.
Когда палящее солнце в девятый раз опустилось за горизонт, Дабур уже остался далеко-далеко позади. Ближе к ночи налетел свирепый садхам; порывы ветра так яростно набрасывались на полог, защищающий повозки, что казалось — ткань не выдержит, никак не может выдержать! Стало душно, почти невыносимо. Подгадав момент, когда никого из купца и его свиты рядом не было, Фогарта исхитрилась опрокинуть курильницу. Служанка заметила тлеющую ткань и в ужасе затоптала огонёк, а затем попыталась проветрить повозку с клеткой, чтобы никто не почувствовал гари.
В груди поднялась волна ликования: меньше дурманного дыма — быстрее вернётся сила!
Когда садхам утих, караван снова двинулся в путь. Из-за неразберихи и спешки никто так и не понял, что в ту ночь свою порцию отравы дева-киморт не получила. Фог лежала навзничь и глубоко дышала очистившимся воздухом; под полог, отдёрнутый, чтоб выветрилась гарь, проникал холодок, кисловатый запах ящеров-тхаргов, звяканье сбруи, окрики погонщиков. В какой-то момент её сморил сон, и проснулась она, только когда послышались вопли: «Тварь, тварь за барханом!» — и охрана принялась отстреливаться от кого-то. Но вскоре шум прекратился.
Небо в узкой щели между краями полога уже посветлело; голова была удивительно ясной.
«Неужели дурман выветрился?»
Замирая от ужаса и готовясь к неминуемому разочарованию, Фогарта мысленно потянулась к морт — и едва не закричала, когда сумела коснуться потоков энергии. Руки дрожали, ноги подламывались от слабости, но сил вполне хватило на то, чтоб разомкнуть прутья клетки и выбраться. Служанка шла снаружи, плакалась охраннику и снова твердила о том, что видела «что-то» за гребнем бархана. Охранник шёпотом обещал её утешить, когда караван остановится…
За драгоценной пленницей никто не следил.
«Это мой шанс».
Фог переползла к другому краю повозки и, осторожно взрезав ткань, выглянула наружу. Следующая пустынная телега, запряжённая тхаргами, тащилась на расстоянии тридцати шагов, за ней — ещё две, а завершали процессию всадники-охранники. Впереди тоже медленно ползли по песку повозки-самоходки на мирците, из них три — обычные, гружёные клетками с невольниками и товаром, а одна — настоящий походный шатёр, только водружённый на широкие колёса.
«Видимо, там и едет купец», — подумала Фогарта, и перед глазами тут же встало грубое лицо и сытая улыбка.
Решение пришло мгновенно.
Разжигать костёр — первое, чему учились все киморты после того, как осваивали накопление морт, ибо нет ничего проще, чем представить себе пламя. Уж точно проще, чем раздвигать железные прутья! Поэтому достаточно было только вызывать в памяти образ, зачерпнуть немного силы, вложить стремление…
Шатёр вспыхнул в одно мгновение, и тут же воцарился хаос.
Вода в пустыне на вес золота, даже и дороже — так чем же тушить огонь?
Под истошные человеческие крики, под вопли ополоумевших тхаргов, в шуме и в неразберихе Фогарта выпала из повозки на песок и поползла в сторону — куда угодно, лишь бы скрыться оттуда, где её могли легко увидеть. Спустя целую вечность перевалилась через бархан, тяжело дыша; нещадно саднили ободранные колени и ладони, а голова кружилась.
Небо стало совсем светлым.
Вот-вот должно было показаться солнце над горизонтом, а с ним бы пришла испепеляющая жара.
— И что теперь делать? — пробормотала Фог, раскинув руки крестом. Сил почти не осталось. — Я всё-таки умру?
Прикрыв глаза, она попыталась снова призвать морт, но во рту появился привкус крови — опасный признак той стадии переутомления, которая легко может перейти в беспамятство. На мгновение почудилось, что кто-то отозвался на её силу и ринулся навстречу — так старая Ора, собака Алаойша, откликалась даже на самый тихий оклик хозяина. Но уже в следующую секунду это ощущение исчезло, зато сменилась тональность криков, доносившихся со стороны каравана… И среди многих незнакомых слов Фогарта с ужасом разобрала три известных: «пленница», «погоня» и «следы».
«Я забыла затереть морт отпечатки на песке, — осознала она и тут же представила себе отчётливую борозду, уходящую прочь от повозки. — И сейчас они найдут меня, снова поймают и… Ну уж нет!»
Фог стянула к себе немного морт, уже не обращая внимания на металлический вкус на губах, и на четвереньках вскарабкалась на гребень бархана. Дым от шатра всё ещё поднимался к небу, но огонь каким-то чудом погасили; сам купец — его издали можно было узнать по кустистой бороде — стегал плёткой женщину в тёмной накидке, верно, служанку, не уследившую за ценным трофеем. А по песку вдоль следов бежали три тхарга с вооружёнными наездниками. Заметив беглянку, воины засвистели и ещё прибавили ходу…
…и вдруг замерли, как вкопанные, натягивая поводья.
Ощутив за спиной присутствие знакомой энергии, Фогарта медленно обернулась — и тоже застыла.
Над песком парил сундук.
Довольно большой — пожалуй, в него лёжа мог поместиться взрослый человек, не сгибая головы, и не один; изрядно потрёпанный и закопчённый, переживший не один эксперимент юного пытливого киморта; укреплённый не только стальными полосами, протянутыми вдоль и поперёк, но и морт, которой в него было влито столько, что хватило бы на летнюю резиденцию пресветлого ишмы, да ещё бы осталось…
Конечно, Фог узнала этот сундук — ведь это была её работа.
— Так ты вырвался из Дабура? — недоверчиво прошептала она, протягивая руку и поглаживая его, как собаку. Сундук подался навстречу, точно ластясь. — Как сумел-то? Неужто стену протаранил? Ой, если учителю рассказать, он смеяться будет…
Свистнула тоненькая стрелка — наверняка отравленная — и отскочила от сундука.
Не медля более, Фог откинула крышку, перевалилась через край — и рухнула на свои вещи, с которыми давно распрощалась. А затем приказала, вкладывая всю оставшуюся силу и самое искреннее стремление сердца:
— Лети.
И сундук взмыл над песком, ринулся прочь от каравана — так быстро, что вскоре стрелы перестали его достигать, а затем стихли и голоса преследователей.
Ощутив себя наконец в безопасности, Фог подгребла под бок запасную хисту — и заснула, как убитая или как младенец.
«…всё рухнуло и никогда уже не вернётся назад, надо признать это.
Нет ни одного способа вернуть Д. в прежнее состояние, который мы не испробовали бы. Иногда я с нетерпением жду, когда произойдёт мой собственный сброс, немилосердная память развеется дымом — может, тогда боль исчезнет?
Чувствую себя так, словно гонюсь за тенью и пытаюсь поймать её руками. Д. нет рядом со мной — зов дороги, тяга к неизвестности оказалась сильнее, чем обязательства, которые обратились в ничто за порогом морт. И я думаю: может, всё зря? Может, не стоит цепляться за прошлое?
Но в тот момент, когда отчаяние становится неодолимым, я выглядываю ночью на улицу и вижу Д. перед воротами своего дома. Вижу улыбку на губах; вижу взгляд, полный тоски…
И думаю: а если что-то ещё осталось? Если оно живо глубоко внутри?
Когда звук стихает, остаётся эхо.
…я спрашиваю Д., зачем было возвращаться, и слышу ответ: к тебе».
Когда Фогарта проснулась, лицо у неё было мокрым от слёз, а голова болела из-за духоты. Сундук покачивался из стороны в сторону, словно колыбель; почему-то во сне привиделись дневники Миштар, самый их конец, где записи становились неровными и отрывчатыми — и очень печальными.
— Я ведь сбежала, — хрипло пробормотала она, прикрывая глаза ладонью, хотя в полной темноте смысла в этом было мало. — Почему мне не могло присниться что-нибудь хорошее?
Горло пересохло: пить хотелось ужасно. Среди вещей отыскалась фляга с водой, та самая, которую удалось уберечь от коварных слуг караванщика вечность назад, ещё до того, как открылись врата Дабура. Утолив жажду, Фог привстала и упёрлась руками в крышку, чуть-чуть приподнимая её.
И — зажмурилась.
В первый момент наступила растерянность: вот та яркая, расплавленная медь, льющаяся с горизонта, растекающаяся по пустыне — закат или рассвет? Но почти сразу стало ясно, что это не утреннее солнце, а вечернее, потому что вместе со светом пришёл сухой зной, какой царит в песках днём и не ослабевает до самой ночи. На востоке, тёмном и мрачном сейчас, время от времени возникали белёсые вспышки и возмущения морт; к северу, на расстоянии примерно двух часов пешего пути, высилась башня с хищной чёрной звездой на вершине; на юге росло пышное, раскидистое дерево, усыпанное белыми цветами, и от него даже издали веяло смертью… И, насколько хватало глаз — ни единой живой души вокруг.
Ни каравана, ни одинокого путника.
Сундук парил на высоте в четыре человеческих роста, затерянный посреди Земли Злых Чудес. Ещё год назад это привело бы Фогарту в ужас, но теперь она чувствовала лишь облегчение — и уверенность, что сможет справиться с любой опасностью, пока остаётся собой.
Кимортом.
— Вниз, — тихо приказала она, сопровождая слова морт с вложенным стремлением, и сундук послушно опустился на песок.
Фог откинула до конца крышку и осторожно выбралась наружу. Даже сейчас, вечером, песок обжигал босые ступни, а солнце, уже наполовину опустившееся за горизонт, ослепляло; с каждым вдохом входил в грудь обжигающий жар, но никогда ещё ощущение жизни не было таким острым.
На глазах выступили слёзы; ресницы слиплись.
Обхватив себя руками, Фогарта вздохнула прерывисто — и разрыдалась безудержно, некрасиво, в голос, как дитя, окончательно осознавая, что унизительный плен остался позади. Головная боль немного отступила, притупилась, и на смену ей пришла странная лёгкость в затылке.
Когда слёзы закончились, было уже совсем темно.
— Ну что же, — хрипло пробормотала Фог, опускаясь на песок. Её била крупная дрожь. — Учитель говорил, что в пустыне главное — позаботиться об убежище, воде и пище. Начнём с воды.
Обращаться к морт после почти целого десятидневья абсолютной беспомощности было страшно. Приходилось зачерпывать её постепенно, помалу; так неуверенный подмастерье добавляет в капсулу мирцит по капле вместо того, чтобы отмерить сразу нужное количество. Пустыня же остывала стремительно. Ещё четверть часа назад в полупрозрачных, воздушных одеждах наложницы было жарко, и вот уже захотелось накинуть на плечи тяжёлую хисту. В книгах писали, что-де в некоторых частях Земли Злых Чудес травяной отвар, оставленный в чаше с вечера, к рассвету покрывался тонкой корочкой льда — и сейчас легко в это верилось.
Вдоль горизонта на западе вытянулась огнистая линия; на востоке же небо стало иссиня-чёрным.
Когда морт набралось довольно, Фог сперва расплескала её на триста шагов вокруг, чутко вслушиваясь в малейшие изменения: не притаился ли где-то опасный хищник, нет ли рядом смертоносных аномалий? Но до ближайшего «злого чуда», светящегося дерева, было достаточно далеко, и, с облегчением выдохнув, она вновь сконцентрировала энергию около себя, наделила новым стремлением — и погрузила в песок.
Верхний рыхлый слой оказался чистым, почти стерильным, очень податливым к воздействию: он состоял из крошечных частиц кварца, гладких, словно обкатанных волнами. Но чем глубже опускалось облако морт, тем больше препятствий оно встречало. Крупные валуны, металл… Наткнувшись на кости — судя по всему, человеческие — Фог вздрогнула, но не потеряла концентрацию.
Ещё ниже были фрагменты строений — фундамент, опоры, перекрытия, всё изломанное, перетёртое временем. Ниже — иссохшие глины, плотные, испещрённые трещинами.
Ещё ниже — скальные породы.
Но Фог продолжала погружать морт глубже, глубже, пока не очутилась там, где находились водоносные слои.
— Нашла, — улыбнулась она.
Вздохнула глубоко, собираясь с силами… и снова изменила стремление, наполняющее морт, заставляя живительную влагу двинуться к поверхности. Песок зашелестел, потёк в стороны, образуя ступенчатую чашу глубиной в человеческий рост, а затем полыхнул многоцветным огнём. Стенки оплавились и практически мгновенно остыли, спеклись в гладкий материал, подобный стеклу. А ещё через мгновение в эту чашу со всех сторон хлынула вода, чистая, прозрачная, ледяная, расплескалась вокруг, пропитала лёгкие белые одежды; ткань прилипла к коже, и стало холодно.
— Всё, хватит, хватит, — пробормотала Фогарта, унимая фонтаны воды, бьющие из-под дюн. — Пока довольно… Что следующее — огонь? Пожалуй, не помешает, ночи здесь не балуют теплом.
Киморты могли разжигать «вечное пламя» хоть бы и на голых камнях, но внизу, под слоем песка, рядом с развалинами древних жилищ, нашлась и хорошая древесина — не пальмы, что удивительно, а какие-то хвойники, до сих пор пропитанные смолой. Из них вышел неплохой костёр, точнее, сразу три — вокруг импровизированной купальни. Затем Фог вычертила вокруг лагеря круг, возвела невысокую ограду и наполнила её обжигающей морт, чтобы отпугнуть мелких хищников. Заряда не хватило бы надолго, самое большое, на несколько часов, но больше ей и не требовалось.
Оставалось сделать не так много: наполнить фляги про запас, согреть оставшуюся в бассейне воду, отыскать в сундуке хоть какую-то еду — сухофрукты и сухари, оглядеться по сторонам, напоследок убеждаясь, что опасностей нет…
— Всё-таки получилось, — выдохнула она, ощущая сладкую дрожь лёгкого переутомления. — Я сбежала. Действительно сбежала.
Воспоминания о том, что произошло в Дабуре, накатили душной волной. Подавив приступ тошноты, Фог стащила с себя белые одеяния — невесомые, красивые, из роскошной ткани, но предназначенные для наложниц, для рабынь.
И — испепелила на месте.
Полегчало, но не слишком.
С яростью, пугающей её саму, она выполоскала из волос запах южных благовоний, оттёрла кожу от драгоценного масла, нырнула на дно, замерла там почти на минуту — и вынырнула, жадно хватая ртом воздух.
Голова кружилась; вода стекала по волосам, щекотала обнажённые плечи и грудь.
Ночь дышала в спину холодом.
— У меня купальня посреди пустыни, — негромко произнесла Фог, широко распахнув глаза. Над ней было чёрное-чёрное небо, усыпанное злыми, колючими звёздами; еле-еле тлели костры, отбрасывая причудливые отсветы; стояла оглушительная тишина, такая, что можно было различить шелест ветра, сдувающего песок с кромки дюн. — Я киморт. Я больше никогда, никогда не позволю никому себя тронуть.
Ей было страшно признаться самой себе, что сейчас, пожалуй, она бы даже от учителя шарахнулась бы, как от огня.
«Но я ведь люблю его… да?»
Среди песков, увы, некому было дать ответ — или хотя бы подсказку, а глупое сердце в груди молчало. Вода медленно остывала. Пришлось вылезать и одеваться, и лишь тогда Фогарта осознала, что почему-то из всех ароматных подарков Дёрана выбрала слегка затёртое зелёное мыло.
То самое, которое позаимствовал у неё Сидше, когда-то давно, словно бы в другой жизни.
После скудной трапезы встал вопрос: куда двигаться дальше?
Карта Алаойша, испорченная Дуэсой, по-прежнему заставляла мирцитовый маятник отклоняться, так что рассчитывать на неё для точных расчётов не приходилось. К счастью, даже один он исправно указывал на другие города: Шуду у северной границы пустынь, Хашту, расположенный чуть западнее, на Город Ста Чудес — утопающий в роскоши Ашраб, где располагался конклав с армией всадников-арафи… и на Кашим, куда изначально держал путь караван с ценной пленницей.
Все линии сошлись в одной точке — прямо в сердце пустыни, где до ближайшего оазиса было три дня пути верхом.
Первым порывом стало вернуться в Дабур и обрушить кару на лысую голову вероломного Абир-Шалима — превратить его в уродливый, обгорелый обрубок плоти, так, чтоб ни ему, ни его приятелям никогда больше и мысль не пришла замахнуться на киморта. Но, рассудив, Фогарта оставила эту идею: если Иалламу удалось сбежать — а судя по обмолвкам прислуги, он преуспел — и передать доклад в конклав, то Абир-Шалим и так уже обрёк себя на казнь более жестокую, чем могла бы вообразить учёная дева из благополучного Ишмирата. Кроме того, один киморт уже покарал Дабур за работорговлю, наслав на город эпидемию — но никого это не вразумило, напротив, озлобило.
Вторым соблазном было ринуться в погоню за караваном Халиля-Утара арх Ташира и растерзать его на обрывки не крупнее лепестка чийны. Но это означало бы обречь на смерть не только бородатого купца-сластолюбца, но и всю его прислугу, охрану — а заодно и других рабов, которых он вёз на невольничий рынок в тесных, вонючих клетушках.
— Я должна думать не как обычный человек в гневе, — прошептала Фог, смазывая пальцами карту, нарисованную на песке, и смежила веки устало. — А как учёная-киморт… Нельзя бранить повозку, задевшую тебя, или раба-возницу — надо наказывать чванливого хозяина. А где хозяин?
Ответ пришёл сам собой.
Мановением руки она развеяла по ветру временное прибежище, забралась на сундук — и направила его в сторону города Кашим.
Оазиса, где располагался самый большой в пустыне невольничий рынок.
Маятник подсказывал, что до цели — семь дней пути, если по прямой, но на деле вышло немного больше. Лететь приходилось исключительно по ночам: чем дальше к югу, тем жарче становилось. Передвижение во тьме, впрочем, также таило в себе немало опасностей, ведь как только пески окутывала спасительная прохлада, хищники тоже выходили на охоту. Дорога от Шуду к Дабуру была наезженной, расчищенной от значительной части аномалий, да и прожорливые твари показывались там нечасто, наученные горьким опытом; здесь же, в глубине Земли Злых Чудес, нога человека не ступала со времён кровавой пятидневной войны. Не раз и не два, завидев издали подозрительное скопление морт, Фог закладывала большой крюк, чтобы обойти опасный участок. Однажды она уткнулась в странную расщелину — не широкую, но необычайно глубокую, словно бы бездонную; собралась уже было перелететь через неё, но приметила зыбкое марево в воздухе догадалась сперва послать перед собой камень.
Его в одно мгновение размололо в пыль и затянуло в пропасть.
Пришлось несколько часов лететь на запад, чтобы обогнуть расщелину; к цели в тот день продвинуться почти не удалось.
Другой случай произошёл в двух днях пути от Кашима. Стремясь наверстать упущенное время, Фогарта гнала сундук почти сутки подряд и остановилась на отдых, когда солнце уже стало клониться к закату. Проснулась она глубокой ночью от омерзительного чувства, словно кто-то ощупывает её глазами. Осторожно приоткрыла крышку, выглянула наружу… Под сундуком, внизу, на расстоянии всего в два человеческих роста, пылали изжелта-зелёные огни, расположенные попарно. Не сразу удалось понять, что это — множество глаз миниатюрных пустынных хищников, обликом и повадками напоминающих одновременно и мелких псов, и ящеров… Вот только в той стае ни одного живого зверя не было.
Животные-мертвоходцы встречались нечасто, но уж когда им попадался на пути караван без киморта или хотя бы без толкового мастера — люди были обречены, поскольку твари сбивались в стаи по пять десятков особей, самое меньшее, и преследовали своих жертв без устали днём и ночью.
Фог, конечно, испепелила свору, но не могла перестать думать о том, что было бы, если б сундук опустился немного ниже.
В пути беспрестанно приходилось быть начеку; вечерами же, сразу после трапезы и перед тем, как отправиться в дорогу, она старалась выделять немного времени на чтение. В основном листала учёные книги, иногда обращалась к трудам прославленных мастеров, особенно тем, которые занимались лекарским делом или усовершенствованием предметов обихода. К дневникам Миштар отчего-то рука не тянулась, и размышлять об учителе тоже по-прежнему было неловко. И даже если б он вдруг свалился с неба, а память его нисколько не пострадала, Фогарта бы, пожалуй, притворилась кем-нибудь другим — а то и вовсе бы спряталась.
«Вот разберусь с работорговцами, тогда, пожалуй, не стыдно будет взглянуть ему в глаза», — убеждала она себя.
Верилось в это с трудом.
На подходах к Кашиму оазисы стали попадаться чаще. Обычно Фог старалась избегать их, но затем поняла, что поступает глупо.
— Невозможно вечно прятаться от людей, — процедила она сквозь зубы, наблюдая с высоты за тем, как движутся к источнику, окружённому выносливыми пустынными деревьями, всадники, одинокие путники и целые караваны. — Да и в Кашиме их несравнимо больше… Нечего бояться.
Сперва ей приходилось уговаривать себя, что если-де накинуть сверху балахон, вроде того, что носили местные пастухи, а на сундук наложить сверху образ тхарга, то на неё никто и глядеть не станет, примут за бедняка или бродягу, добирающегося из одного города в другой. Но затем Фог рассердилась на собственные мысли: ей — и прятаться? От кого, от каких-то кочевников-южан, которых в Шимре и близко бы не подпустили ни к розовым башням цеха кимортов, ни тем более ко двору пресветлого ишмы, куда ей не раз приходилось бегать по поручению учителя?
Раззадорившись так, она выкрасила хисту в бирюзовый цвет, нижнее платье — в нежно-лиловый, а ту рубаху, что прилегала к телу, сделала серебряной — так, чтобы ткань ослепительно сверкала на солнце, показываясь при каждом движении. Уселась на сундук, подогнув под себя ноги, как вельможа на дворцовом чаепитии, гордо выпрямила спину, а волосы оставила непокрытыми. Купол из морт висел над ней, защищая от жарких лучей, и иссушающий пустынный ветер обращался в ласковый бриз, касаясь её лица…
Когда Фог вошла в оазис, то самодовольные купцы опускали глаза и уступали дорогу, а стражи с мечами в половину человеческого роста кланялись.
— Ещё бы, — пробормотала она, вспомнив слова Сидше. — Это ведь юг. Здесь чем пышнее свита, тем важнее человек; чем больше золота на себя напялишь, тем более состоятельным тебя посчитают. Видно, так они относятся и к силе: если вести себя, как вздумается, то они сочтут, что ты можешь себе это позволить.
Никто не воспрепятствовал ей, когда она, не обращая внимания на очередь, лихо спланировала к источнику и спрыгнула на землю, чтоб наполнить фляги водой. Напротив, некий вельможа в расшитых золотом одеждах велел своей охране оттеснить людей от чаши с водой, дабы «не оскорбили они взора ясноокой госпожи».
Фог даже благодарным кивком его не удостоила.
Вельможа одобрительно цокал языком, а стражники его кивали друг другу.
До Кашима оставалось полдня пути.
Если в глубине пустыни превыше всего ценится вода, то ближе к городам люди вспоминают, что есть ещё и другие сокровища: золото, серебро, тончайшие драгоценные ткани, кожи тонкой выделки, пряности, вина, всевозможные изящные безделицы, тхарги редких пород с яркими гребнями, книги с тайными знаниями, мирцит и хитроумные механизмы от мастеров, деликатесы с севера, оружие и, конечно, рабы. Всё это стекалось в оазис Кашим с разных концов Земли Злых Чудес, потому что на окрестных рынках можно было найти любую диковинку по сходной цене, а конклав смотрел на местные вольности сквозь пальцы. Ведь, как говорили южане, котёл разорвётся, если не сдвинуть крышку и не выпустить пар.
Разумеется, сюда устремлялись и проходимцы, мошенники, просто бродяги, ищущие счастья — словом, авантюристы всякого пошиба.
Не раз и не два приходилось Фог по дороге обгонять подозрительные процессии. Однажды померещился даже впереди обгорелый остов шатра — того самого, который она сама подожгла, но вблизи оказалось, что это скитальцы-кьярчи тянут древнюю-древнюю повозку, такую грязную, что цвета полога уже не разглядеть. Богатых караванов, наоборот, почти не встречалось — состоятельные люди предпочитали путешествовать после заката, когда становилось чуть прохладнее. Единственное исключение составляли, пожалуй, всадники-арафи. Превосходные воины, мнящие себя потомками царских родов, они разъезжали на крупных тхаргах особой масти, ослепительно-белых с синими гребнями, и горе тому, кто не успеет склонить голову, завидев такую кавалькаду! Взмах мечом — и непокорная голова покатится по песку.
Считалось, что это всё от непомерной гордости и буйного нрава арафи; впрочем, в присутствии настоящих правителей с вооружённой свитой, членов конклава или же кимортов они почему-то сразу вспоминали и о смирении, и о сдержанности… Так что, заметив издали характерную окраску тхаргов и развевающиеся по ветру бледно-голубые одежды, Фог только фыркнула и добавила сундуку ускорения, намереваясь побыстрее проскочить мимо неприятной процессии.
Но не тут-то было.
Краем глаза она заметила в окружении всадников-арафи долговязого человека, седого, как лунь, облачённого в хисту на ишмиратский манер — и застыла, точно вмёрзла в воздух.
«Это не Алаойш, — пронеслось в голове. — Не может быть он!»
Ещё не разглядев толком странника, подспудно Фогарта знала уже, что на её учителя он не похож ничем, кроме восточных одеяний — ни жестами, ни ростом, ни лицом. Но сердце уже зашлось в тревожном ритме, и просто пролететь мимо она не смогла.
Всадники-арафи уже обнажили мечи — здоровенные нелепые клинки, только для запугивания и годные. Странник в хисте потихоньку пятился, прижимая к груди что-то длинное, металлически блестящее…
«Неужели тоже оружие? — успела подумать Фог, но почти сразу присмотрелась, и поняла, что он держал флейту. — Бродячий музыкант или сказитель? А, всё одно — воинам он не противник!»
Не рассуждая больше, она подлетела к всадникам и заложила петлю вокруг них, давая им время разглядеть и яркие одежды, и необычные повадки, и, собственно, сам сундук, парящий над землёй. Один воин-арафи выкрикнул что-то угрожающее и махнул мечом, но хватило одного взгляда — подкреплённого морт с вложенным в неё стремлением, разумеется — чтобы заставить его преклонить колени вместе с тхаргом.
Остальные всадники вели себя осмотрительнее.
— Приветствую тебя, странник, да будут долгими твои дни, — обратилась Фог сразу к бродяге, игнорируя всадников-арафи, словно они были пылью у края дороги. — Судя по твоим одеждам, с нравами Ишмирата ты знаком. А сведущ ли ты в местных наречиях?
— Весьма, госпожа! — звонким мальчишечьим голосом откликнулся тот, явно испытывая немалое облегчение. — Девять пустынных наречий знаю я, как родные, и ещё на девяти смогу связать пару слов.
— Тогда будешь моим переводчиком, — довольно кивнула Фогарта и, порывшись в поясном кошеле, нашла крупный, чистый аметист и кинула его страннику. — Этого хватит?
— Вполне, госпожа, премного благодарен! Я… ох, как высоко-то! — удивился странник, когда она, не дожидаясь согласия, дёрнула его за руку, помогая забраться на сундук. — А как летим-то быстро! Госпожа, а можно мне им рожу скорчить? Всё равно ведь не догонят.
— Так-то я не против. Но если в Кашиме столкнёшься с ними, а меня рядом не будет?
— Разумно, — вздохнул странник, завозившись у неё за спиной. — Жаль, я раньше не подумал. Я ведь того… уже… Ох, они следом скачут! Можно подумать, что я им зло какое сделал! Да они ведь рож страшнее, чем в зеркале, поди, и не видали!
Фог не выдержала и расхохоталась.
— Тогда держись!
И четверти часа не прошло, как всадники-арафи безнадёжно отстали и исчезли за горизонтом. Зато вдали показалась громада из белого камня в окружении тёмной пустынной зелени — оазис Кашим.
— Это врата заката, — вкрадчиво заметил странник, приспособившийся уже, видимо, к полёту. — Если нет особой разницы, где входить, я бы выбрал врата севера. Во-первых, так мы попадём в кварталы для иноземцев, где несложно затеряться. Во-вторых, я знаю там один очень приличный гостевой дом, где хозяйка любит хорошую музыку и интересные рассказы. В-третьих, если те вспыльчивые господа станут расспрашивать о нас стражу, то вряд ли они обойдут все ворота, наверняка ограничатся ближайшими.
— А ты предусмотрительнее, чем я думала, — заметила Фогарта, разворачивая сундук влево.
— Ну, голова-то у меня одна, и терять её не хочется. Где новую найду — такую же болтливую? — весело ответил странник. — Рекомендую, госпожа, вон там опуститься на землю, а дальше идти пешком. Есть у вас неброская накидка? Если нет, достаточно хисту наизнанку вывернуть, белым подкладом наверх.
По спине мурашки пробежали. Вспомнились сразу невольничьи одежды из невесомого газа…
— Нет уж, никакого белого цвета.
В итоге в Кашим они так и вошли, притворившись кимортом из ишмиратского цеха и подмастерьем, а сундук замаскировали под самоходную тележку. Ученическая печать, извлечённая из кошеля, оказалась для стража достаточно убедительной — узор он узнал, хотя в деталях явно не разбирался. Платы за проход с них не взяли, более того, любезно подсказали «надёжный» постоялый двор и чайную, где якобы подавали восточные сладости.
— «Надёжный», как же, — проворчал странник. — Значит, для них надёжный, чтоб за нами следить было сподручнее… Нет, пойдёмте-ка, госпожа, отсюда с глаз долой. Наше дело — сегодня всадникам не попадаться, а там они ещё с кем-нибудь повздорят, а о нас думать забудут… то есть о вас: про обиду на сильного легко забыть, так оно безопасней.
В глубине квартала для иноземцев наречия Ишмирата и Лоргинариума и впрямь звучали чаще, чем местные. Проводив Фогарту до гостевого дома, небольшого, но чистого и светлого, странник с сожалением вздохнул, помялся — и вернул ей аметист:
— Премного благодарю за спасение моей весёлой… то есть я хотел сказать никчёмной жизни, госпожа. И впрямь, чудеса происходят тогда, когда не надеешься на спасение. А уж полетать и вовсе было славно, — мечтательно улыбнулся он. — Если вдруг помощь понадобится, то спросите Сэрима, меня тут многие знают.
И — махнул рукой, собираясь уйти.
Фог недоверчиво смотрела ему вслед, проверяя, на месте ли деньги и ценности, даже оглянулась по сторонам — не бежит ли стража, не крадутся ли злоумышленники из тёмного переулка, пока она отвлеклась на прощание? Но бродячий музыкант, похоже, и впрямь оказался честным малым.
И, лишь когда он почти уже скрылся за поворотом, до неё дошло, где она уже слышала это имя.
— Ты друг Дёрана?
Странник застыл как вкопанный, а когда развернулся и снова подбежал к ней, то лицо его совершенно переменилось: белёсые брови смешно задрались от изумления, а чёрные глазища стали как плошки.
— А ты-то откуда его знаешь?
— Он часто заходил к моему учителю, — призналась она смущённо. Почему-то казалось, что дружба эта — не её заслуга, а значит, стыдно на неё претендовать. — Получается, что и со мной тоже знался, подарки приносил. Когда бусы из орехов, когда сласти, а чаще всего…
–…мыло, — вздохнул Сэрим. — Клятое душистое мыло, и откуда только брал его? Подсунул, зараза, мне как-то чёрный брусок, с виду ладный, а потом он возьми и провоняй мне всю сумку дымом и жжёнными деревяшками. Тьфу ты! Ну, раз он тебе друг, то и ты мне подруга, — заключил он невозмутимо и потянул Фог за собой. — А значит, пойдём дальше. Хозяйка этого гостевого дома, конечно, женщина честная, но уж больно дорого берёт, а с богатых даже и вдвое больше. А тут неподалёку, не поверишь… Кстати, можно на «ты»? Так вот, тут неподалёку один северянин чайную держит. Северянин — и чайную, каково? Вот и я удивился, а между тем настои у него — закачаешься!
Болтая так непрерывно, Сэрим утащил её в лабиринт извилистых улочек, которые поднимались выше и выше, пока не привели на террасу, нависающую над городом. Мимо заведения, плотно увитого лозами, человек непосвящённый мог бы и мимо пройти — и зря: внутри было прохладно, пахло необыкновенными островато-свежими северными травами, а стены сплошь покрывала мозаика, прозрачно-голубоватая, серебристая и синяя, так, что казалось, будто разом из жаркой пустыни попадаешь в ледяную пещеру.
Кормили здесь тоже прилично, хотя, на вкус Фог, не жалели соли и перца… Впрочем, кроме приправ, лишнего ничего в блюдах не было.
Вскоре выяснилось, что с Дёраном приятельствовал Сэрим давно — «тысячу лет уже», как пошутил он, разливая по чашам лёгкое, почти не пьянящее вино. Бродил то там, то здесь, на жизнь зарабатывал музыкой, из-за неё же намедни попал в немилость к всадникам-арафи: заметил, что уж больно складно позвякивает на тхарге сбруя в такт с воинским сопением и попытался воспроизвести это на флейте. Всадники шутку не оценили, инструмент приказали отдать, но тут уже воспротивился Сэрим.
— Мне, может, флейта — вместо сердца, — ласково погладил он её и снова прижал к груди. — Если её сломать — большая беда будет, но этим мальчишкам буйным объяснишь разве? Конечно, нет. Ты, госпожа, подкладывай себе мяса, уж больно ты бледная и худая. Будто целое десятидневье на одной воде и чёрствых лепёшках провела.
Фог не стала уточнять, что примерно так и было — разносолами пустыня не баловала.
Великой цели у бродячего музыканта отродясь не водилось. В оазис Кашим он собирался заглянуть ненадолго — повидать знакомых, подзаработать денег и двинуться на север, к границе песков. По его словам, города там «пригляду требовали», потому что из них «вечно всякая дрянь лезла». Из оговорок стало ясно, что, хоть Сэрим и не работал на конклав, но изредка отправлял им донесения — где какой местный царёк зазнался и совсем уж дикие вещи творит, где опасное возмущение морт появилось и прочее в таком же духе. С Дёраном он встречался несколько раз в год, обменивался новостями; на север ходил редко — мол, тамошние горы ему навевали печальные воспоминания…
Вслушиваясь в его болтовню, Фогарта на мгновение почувствовала себя как дома — в те невообразимо далёкие времена, когда у неё ещё был дом, в который можно вернуться. Наверное, потому что Сэрим неуловимо чем-то напоминал Дёрана — может, яркой сединой в сочетании с мальчишечьим лицом или манерами. И на самого Алаойша походил немного — заботой, уверенностью и тем, что знал об окружающем мире куда больше девчонки-киморта, только открывающей для себя жизнь…
Хотя был, разумеется, совершенно другим.
— Ну, а тебя как на юг занесло? — спросил он, подперев щёку ладонью. — Небось, окончила ученичество и подалась путешествовать?
И тут словно плотину прорвало — Фогарта вывалила на него всё, что случилось после того, как Алаойш переступил порог морт.
Сэрим слушал внимательно, не перебивал. Лишь изредка он суживал глаза, и тогда отчего-то подавальщики в чайной начинали спотыкаться и путать заказы, а белая мозаика на стенах словно бы покрывалась настоящей изморозью. История об эпидемии в Дабуре, похоже, нисколько не удивила его, словно до него уже доходили сплетни; имя Абира-Шалима арх Астара явно вызвало брезгливое отвращение. А рассказ о лечении заставил-таки Сэрима изумлённо вздёрнуть брови и одобрительно закивать — то, как решилась проблема, явно ему понравилось…
Когда же речь зашла о том, как Фог одурманили и продали в рабство, на мгновение стало трудно дышать, словно вся морт, которая была в чайной, собралась вокруг них.
— Сказал бы я, что тебе повезло спастись, но не стану, — произнёс он рассеянно — и в то же время сосредоточенно, словно мысли его сконцентрировались на чём-то другом, не на разговоре и не на трапезе. — Алаойш Та-ци хорошо тебя научил, да и от случайных попутчиков ты взяла лучшее, что могла. Можешь гордиться собой, Фогарта Сой-рон. Как, говоришь, звали того презренного торгаша, который тебя выкупил?
— Халиль-Утар арх Ташир, — тут же ответила она. — Никогда не забуду ни его имя, ни лицо.
— И я, — сухо кивнул Сэрим. И посмотрел на неё в упор — страшными, чёрными глазами, похожими на давешнюю бездонную пропасть в пустыне. — И что же ты будешь делать теперь?
Это Фог обдумала очень хорошо — времени ей хватило.
— Сперва попробую отыскать тех проданных кимортов, брата и сестру, — сказала она, отхлебнув из чаши. Голова уже немного кружилась, но то было честное, простое опьянение — никакого вредного дурмана. — Потом узнаю, кто вообще начал продавать кимортов и зачем. Есть у меня дурное предчувствие… Не для украшения гарема же их покупают, право.
— И то верно, — согласился Сэрим со вздохом. И поднялся: — Смотрю, для тебя трёх чаш с вином многовато будет. Ступай-ка спать, ясноокая госпожа. А завтра попробуем с тобой поспрашивать на рынке. Говорят, там недавно интересных рабов привезли, вся округа судачит… А сейчас отдохни.
— Мы? — сонно удивилась Фог, с трудом приподнимая потяжелевшую голову.
— Мы, — подтвердил он. И подмигнул: — Неужто я брошу подругу моего друга в беде? Ай, нехорошо обо мне думаешь, госпожа! Да и плату нужно отрабатывать.
«Какую плату?» — удивилась было Фогарта, но тут заметила в руке у него тот самый аметист, который с самого начала посулила за услуги переводчика.
Когда Сэрим умудрился стащить его из поясной сумки, она так и не поняла.
Спалось в гостевом доме хорошо.
Сперва Фог собралась было залезть в сундук, как делала в пустыне, и заснуть там, но затем отругала себя: осторожность — одно, а страх, порабощающий сознание — совсем другое. В итоге ночь прошла спокойно. Никто не попытался войти в комнату ни с добрыми намерениями, ни со злыми; купол из морт, даривший прохладу днём, исправно очищал воздух от ароматов вездесущих южных курений; сундук бдительно щёлкал крышкой на всякий подозрительный звук снаружи. Перины казались упоительно мягкими, а шёлк простыней ласкал кожу, точно уговаривая подремать подольше… Но с рассветом в дверь безжалостно заколотил кулаком Сэрим:
— Просыпайся, ясноокая госпожа! — крикнул он. — Наш гостеприимный хозяин уже приготовил завтрак. Лепёшки с мёдом и сыром — доводилось пробовать такое чудо?
Выпекались лепёшки в печи, а мёд был таким твёрдым, что его приходилось раскалывать на кусочки ножом и плавить, словно масло, на горячей сдобе. Вкус на контрасте с крупитчатым, плотным, солёным сыром и впрямь оказался чудным, но Фог понравилось.
За завтраком Сэрим рассуждал вслух:
— Отыскать человека, которого продали два года назад, не так-то просто. Тем более что не каждого раба выставляют на всеобщее обозрение. На особый товар — особый купец, слыхала такую поговорку? Так вот, ценных невольников зазря не пугают, показывают их лишь тем, кто может за них заплатить, а ради мастеров или, скажем, северных красавиц и вовсе устраивают закрытые торги. Исключение — это когда человека опозорить хотят, ославить на весь юг, вот тогда его и у столба день-деньской держат, и торги делают публичными. Год-другой назад так некий правитель свою провинившуюся жену продавал, а она возьми и помри от унижения… Разговоров тогда было много. Но есть место, мимо которого ни одна сделка не проходит. А называется оно учётной палатой конклава, там налоги считают. И если какой торговец от уплаты уклоняется, то его в лучшем случае палками побьют, а в худшем и из оазиса выгнать могут в пустыню, а это простому человеку верная смерть.
Фог подложила себе ещё лепёшек, предчувствуя, что день будет долгий и трудный, а вечером есть вовсе не захочется.
— Значит, в той палате могут подсказать, кому продали одурманенных кимортов?
Сэрим ухмыльнулся — так, что стал похож на пустынного зверька эль-шариха, своими хитрыми уловками причиняющего немало беспокойства купцам.
— Так-то прямо не скажут, но я знаю, кому можно на ушко пару слов шепнуть, чтоб мне по совести ответили. А там уже два пути: либо записи о продаже в палате есть, и тогда останется только их раздобыть… Либо записей нет, а это значит, что торговец налогов не уплатил, и тогда уже конклав за ним на охоту выйдет. Нам и то, и то на руку.
По дороге к рынку Сэрим коротко рассказал о здешних нравах и обычаях: как следует смотреть, как говорить, перед кем голову склонить можно, а перед кем — ни за что нельзя. Общались в Кашиме в основном на торговом наречии, но если кто хотел сбить цену, то переходил местные говоры: для чужака любой товар был дороже, а земляку, пусть и притворному, купцы частенько готовы были сделать скидку.
— Женщины тут всё больше молчат, — особо отметил он. — Бедные и безродные — потому что их и за людей-то не считают, а какая-нибудь уважаемая госпожа побрезгует своё лицо и голос показать презренному торгашу. Причины, вишь, разные, а итог один, — невесело развёл он руками. — Ну что, осмотримся сперва? Может, натолкнёмся на этого твоего Халиля — собачьего сына, да простят меня безродные псы за такое сравнение.
Фог согласилась — и уже через несколько минут пожалела о своём решении.
Невольничий рынок был отвратительным местом.
Ещё до того, как начинались торговые ряды, у дороги стояли люди в обносках и держали на верёвках, как животных, других людей. Отец, продающий сына-калеку или дочь, недостаточно красивую, чтобы найти себе мужа; беззубый старик, после смерти детей неспособный прокормить внуков, а потому избавляющийся от одного из них; обедневший купец, сбывающий с рук последнюю прислугу; девушка, предлагающая свою младшую сестру в уверенности, что девочке лучше жить как рабыне, чем побираться на улице… Все виды пороков, все сорта предательства явились сюда, но это уже никого не удивляло — чем тяжелее жизнь, тем меньше в ней добра.
Дальше располагались клетки — средоточие мерзости. Любой человек мог попасть туда: за долги, за провинность, по приговору суда и даже вовсе без причины, попавшись разбойникам в неурочный час. В Ишмирате признавали только судебное рабство и долговое, а всех остальных несчастных, попавших в Шимру, надлежало освободить… Да вот только как доказать несчастному, который не знает никаких языков, кроме родного, что он был продан обманом? Уж легче хозяина убить и сбежать, надеясь на чудо.
От клеток издали смердело. Рабов кормили и давали им воду, но понемногу, лишь бы не уморить голодом и жаждой, а об удовлетворении других потребностей и речи не шло. Кто-то стоял у прутьев, вытянув руку наружу, и клянчил денег, чтоб выкупиться; иные рыдали, обнявшись — видимо, члены одной семьи, которым вскоре предстояло разлучиться; некоторые же, совершенно измождённые, спали на грязном полу, пока другие перешагивали через них.
Вскоре Фог замутило; она прижала пальцы к губам, с трудом сдерживая тошноту, и ускорила шаг.
«Вот бы уничтожить здесь всё… Хотя нет, не поможет, — оборвала она себя. — Рабство на юге процветает веками, потому что нет ничего дешевле, чем человеческая жизнь. Значит, надо изменить сам подход… Привезти больше мастеров, как в Ишмирате? Чтоб проще было купить самоходную повозку, чем нанять носильщиков для паланкина? Вернуть воду в пустыню, чтобы каждый мог прокормить себя сам, и никому не приходилось продавать одного ребёнка, чтобы второй не умер от голода?»
Почти невозможные предположения — однако более реальные, чем надежда, что невольничий рынок исчезнет сам по себе, а богатые купцы вдруг начнут испытывать отвращение к рабству.
Зловонные ряды клеток закончились, однако дальше стало только хуже.
В глубине рынка располагались павильоны, где сладкоголосые зазывалы рекомендовали приобрести ценных мастеров, нежных красавиц и юношей, услаждающих взор. Если людей из клеток покупали по дешёвке, то сюда приходили с кошелём, наполненным серебром — а то и золотом. Искусный кузнец или ювелир, могучий воин, опытный проводник — кого только не было здесь! Многие, завидев состоятельного покупателя, начинали предлагать себя сами, и это было отвратительней всего.
— Она просто видит твоё доброе лицо и надеется, что ты будешь с ней ласкова, — тихо пояснил Сэрим, когда Фог отшатнулась от юной красавицы, призывно вытянувшей руки. — Она, верно, рождена рабыней и не надеется уже обрести свободу. Красивая, благонравная хозяйка, которой легко прислуживать — предел её мечтаний... Потерпи, ясноокая госпожа. Нам совсем немного осталось пройти — чуть дальше мой друг держит чайную, и туда в полдень неизменно приходит отдохнуть один почтенный старец, и вот он-то нам и нужен.
Дёргано кивнув, Фогарта опустила взгляд и дальше постаралась шагать быстрей и не смотреть по сторонам, отрешиться от криков, не замечать одурманенных лиц… Рынок был устроен так, чтоб непременно пройти мимо всех шатров, благо что расстояние между ними позволяло разминуться даже двум отрядам всадников-арафи. Ряды тянулись и тянулись; призывы торговцев слились в один безобразный хор. Безупречная память и острая наблюдательность киморта едва не превратились в проклятие для Фог, и она уже хотела зажмуриться и идти вслепую, когда приметила за отдёрнутым пологом шатра странно знакомую фигуру.
— Ясноокая госпожа? — встревоженно окликнул её Сэрим.
«Мне померещилось, — стучало в висках. — Померещилось».
Но глаза различали всё новые и новые детали. Разворот плеч; полотно гладких, блестящих чёрных волос; тонкую талию; шрам от шеи до лопаток — и татуировку в виде роя мотыльков, спиралью обвивающих спину, грудь, живот…
Морт, точно откликаясь, началась закручиваться в воронку, словно гигантский смерч — от земли и до неба.
Фог сделала несколько шагов на негнущихся ногах и тихо произнесла:
— Я забираю этого человека, уважаемый господин.
Сидше, обнажённый и прикованный к столбу, поднял на неё усталый, выцветший взгляд…
«Хорошо ведь киморта в должниках иметь, да? — зазвенел в ушах призрачный смех. — Вот увидимся, и я что-нибудь попрошу».
…и опустил глаза, сгорбившись.
«Значит, просить ни о чём не будет».
— Аше-аше, какая прекрасная госпожа снизошла до скромного шатра этого слуги! — притворно залебезил купец, явно оценивая её облик. — Из самого Ишмирата прибыла к нам, верно? Как далеко! Как славно! Ох, мой дом будет вечно благословлён! Но не гневайтесь, госпожа, на этого покорного слугу, ибо тот раб… тот раб не продаётся. Он уже куплен.
— Я забираю этого человека, — спокойно повторила Фог. Внутренности у неё свело от гнева. — Не покупаю.
— Но если прекрасная госпожа предложит справедливую цену… Что?
Небо стремительно темнело; невиданная гроза собиралась над Кашимом. Сэрим, который собирался было вмешаться, настороженно застыл.
— Как твоё имя, торговец?
— Себир-Илим арх Ашри арх…
— Скажу лишь один раз, Себир, — прервала она его так же тихо. Вдалеке уже раздавались раскаты грома, и вспышки расцвечивали небо бесцветным огнём. — В Дабуре некий жадный купец одурманил одного киморта и продал в рабство. Десять дней учёная-киморт — да, к слову, это была женщина — провела в клетке, как животное. Затем действие дурмана ослабло. И вот представь, добрый Себир, — понизила голос Фог ещё больше. — Эта учёная-киморт попала в славный город Кашим, на невольничий рынок, и увидела там своего друга прикованным к столбу. Как ты думаешь, что случилось дальше?
Купец, побледневший, как сама смерть, трясущимися руками разомкнул оковы — и подтолкнул к ней обессиленного Сидше.
Когда они вышли на улицу, сплошной стеной хлынул ливень.
Сердце у Фог колотилось в горле, а глаза застилала кровавая пелена.
...В оазисе Кашим изредка бывали дожди, но таких — ещё никогда. В небе точно бездна разверзлась. Гром грохотал непрерывно, так, что закладывало уши; проблески молний, сперва редкие, вскоре слились в сплошное голубовато-белое зарево. Драгоценная вода, за которую предавали, продавали, убивали, ныне текла по мостовым, размывала кладку, выполаскивала мусор из-под прилавков — и катилась дальше мутной волной. Кто-то в страхе забился в ближайший шатёр, кто-то раскачивался, стоя на коленях, и возносил молитвы своим богам; а иные — дети, безумцы и нищие — носились под тугими струями, подставляли дождю лицо, кричали и смеялись.
Первые шаги Фог сделала по инерции, затем опомнилась, стащила с себя хисту, оставаясь в нижних платьях, и накинула её на плечи Сидше.
— Всё равно никто не посмеет смотреть, — процедила она сквозь зубы, рывком затягивая шнуровку. — Но так лучше… Друг Сэрим?
— Я всё улажу! — крикнул тот в ответ, махнув обеими руками. И задрал голову к небу: — Ух, ну и красоту ты навела! Отродясь здесь такого не бывало. К приятелю я, пожалуй, один наведаюсь. Вернусь на закате… А ты сама-то назад дорогу вспомнишь?
— Киморты ничего не забывают.
— Уж вижу, — пробормотал Сэрим ей вслед. — Такую кто остановит, н-да… Ну-ка, глянем, как там поживает Себир-Илим арх Ашри. Поди, рад, что хоть жив остался.
Под ливнем улицы Кашима почти опустели. Других кимортов в округе то ли не нашлось, то ли они решили не вмешиваться, но потоки дождя выполаскивали город целый час, постепенно иссякая. К тому времени Фог беспрепятственно добралась до квартала иноземцев, отыскала гостевой дом и привела Сидше в свою комнатку. За весь путь он не обмолвился ни единым словом, шёл быстро, не запинаясь, но головы не поднимал.
— Хозяин, сделай милость, приготовь сытный обед на одного… на двух человек. И горячего чаю, пожалуйста.
Северян ловко поймал серебряную монетку. Если он и удивился тому, что учёная-киморт вернулась с другим спутником, то ничего не сказал, даже виду не подал.
Очутившись в комнате, Фог отпустила наконец руку Сидше — пальцы свело, и разогнуть их удалось с трудом — и откинула крышку сундука. Среди сокровищ, пожалованных ей в Дабуре за исцеление от чёрной болезни, было множество камней, драгоценных и полудрагоценных, разной чистоты. Некоторые из них годились для работы с морт, но большая часть могла пойти только на поделки. Один из них, мутно-голубой кристалл с мужской кулак величиной, в Ишмирате разве что резчику бы отдали — пиалу для вина выточить, но для грубых преобразований он тоже подходил. Фогарта подбросила его в воздух, поймала на лету облаком морт, вкладывая стремление — и раскатала в тонкое, плотное, но лёгкое полотно; подумав, раскрасила его в любимый насыщенно-синий цвет, и вылепила наскоро свободную хисту вроде той, что любил носить Алаойш. Неловко подхватила её, глянула, не просвечивает ли где ткань — и пихнула Сидше в руки, буркнув себе под нос:
— Вот, надень. Моя тебе тесновата, да и смотрится глупо... Да и намокла она. Дай, высушу, что ли, — закончила она совсем тихо.
Колени подкосились, и, скрывая слабость, Фог присела на краешек сундука, продолжая перебирать дары из Дабура.
«Хоть на что-то они сгодились».
— В драгоценные камни меня ещё не обряжали.
Голос Сидше звучал нормально. Хрипловато, словно из-за простуды или сильного напряжения; речь была спокойной, ясной, без дурманной заторможенности и без прерывистости, как случается, если человек долго молчит.
— Этот не драгоценный, поделочный. Но морт хорошо впитывает, — отозвалась Фог, чувствуя, как к горлу подступает. Золотые монеты выскользнули из пальцев и упали на дно сундука к другим сокровищам. Она вцепилась рукой в крышку сундука и сгорбилась, пытаясь подавить дрожь, но глазам стало мокро, жарко — и слёзы потекли по лицу. — Ну как же… как же так? Ладно, я — я ведь глупая, жизни не знаю… Но ты-то? С тобой-то так почему?
Только теперь, кажется, до неё доходило в полной мере: то, что произошло с ней, могло случиться с любым. Вообще с любым — с правым, с виноватым, с умным, с наивным…
Не было понятия «поделом»; не было слова «заслужил».
Была только подлость, а перед ней каждый уязвим.
— Ты правду от лжи отличать умеешь? — спросил Сидше вполголоса.
Хлопнула мокрая ткань, словно её встряхнули, распрямляя, а потом отсыревшая хиста легла на крышку сундука.
— Если человек сам знает, что врёт — да, — откликнулась Фог и шмыгнула носом. — Если он заблуждается, то нет… А ты соврать хочешь? Тогда не объясняй ничего лучше. Мне всё равно.
Вжикнула шнуровка на новых одеждах — видно, Сидше утягивал рукава под свои запястья.
Молчал он долго, а когда заговорил, то прежних вкрадчивых ноток и следа не осталось.
— В Шуду я встретил одну женщину. Она спросила меня о… об особом товаре, который был на борту «Штерры». Я ответил, что потерял его, но готов возместить затраты. А когда проснулся в следующий раз, то был уже в клетке, а почтенный торговец показывал мне бумагу, согласно которой я сам себя продал, чтобы расплатиться с долгами. Он клялся, что я сделал это при свидетелях, и ещё три весьма уважаемых человека охотно подтвердили его слова. Правда, — он усмехнулся, — они не смогли определиться, в каком городе это произошло, в Шуду или в Кашиме. Но, так или иначе, как можно не поверить уважаемым людям?
Фог не оборачивалась, но чутко прислушивалась к малейшим изменениям в морт. Признаков лжи она уловить не смогла, хоть Сидше явно что-то недоговаривал.
— Что за женщина такая, ты, конечно, не скажешь, — буркнула она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. И — окаменела, когда пришла вдруг неожиданная идея. — Дуэса. Это была Дуэса Шин-раг, да? Ты ведь её давно знаешь… А насколько давно? Тот шрам на спине тоже оставила она?
Дышать отчего-то стало трудно, словно воздух застревал в груди.
— Который шрам?
Этот ответ поведал Фог больше, чем мог бы любой другой.
Раздался деликатный стук в дверь.
— Ясноокая госпожа, обед вам в комнату подать или вы вниз спуститесь? — звонким голосом спросил мальчишка, хозяйский сын.
— Спущусь! — крикнула она в ответ. И тут же сообразила, что решила за двоих, ойкнула, прижала пальцы ко рту смущённо: — А ты? Ты вниз пойдёшь или тут поешь?
Сидше рассмеялся — в первый раз за всё время после того, как они расстались в Шуду, и каждый пошёл своей дорогой.
— Как пожелаешь, так и поступим, красавица, — шепнул он, обнимая её со спины. — Можем и спуститься, если ты не боишься, что люди станут судачить: мол, строгая хозяйка — эта дева из Ишмирата, не даёт рабу своему ни штанов, ни сандалий.
— Я тебя не покупала, это купец сам решил тебя отпустить, без всякой платы, — резко возразила Фогарта, вскидывая подбородок. И, снова прокрутив в голове последнюю фразу, хлопнула себя по лбу: — Точно! Как же в хисте на голое тело ходить! Сейчас придумаю что-нибудь, там ещё негодные камни были.
Уже позже, выбирая между треснутым куском зелёного кварца и прихваченным из дома янтарём, она сообразила, что Сидше её обнял — а она не отшатнулась.
Только места, где он прикасался, отчего-то горели.
В узком окошке видно было город, с высоты похожий на россыпь глиняных черепков. От страшных, иссиня-чёрных туч осталось только несколько белесоватых облаков, которые ветер сгонял к горизонту. Над мостовыми и крышами поднимался пар; зыбкое марево дрожало, искажая перспективу. На резных, кожистых листьях пальм дрожали капли воды, преломляя солнечный свет… А высоко-высоко над всем этим парили в небе две радуги — одна яркая, точно свежей краской намалёванная, а вторая бледная, едва заметная, похожая на отражение в мутном стекле.
Вторая провисела над Кашимом чуть дольше.