ГЛАВА 8. СОЮЗ

Фогарта Сой-рон. Оазис Кашим

Утром, перед походом на невольничий рынок, Фог полагала, что потом растеряет аппетит на несколько дней. Но огромная воронка морт, которая спровоцировала грозу, вытянула все силы, и теперь желудок подводило от голода. Хозяин, загорелый северянин с хитрым прищуром кьярчи, глядел, как она расправляется с жарким, и довольно кивал, приговаривая:

— Люблю, когда гости много едят и платят щедро! Отрада для моего сердца. А уважаемый гость не желает ещё жаркого? Или вина?

— Ты не отказывайся, — заметила Фог, понизив голос. — Я ему серебряную монету дала. Не знаю, как на юге, а у нас, в Шимре, на эти деньги можно два дня гулять.

— А что же не три? — снова засмеялся Сидше. — Не умеешь ты веселиться, красавица. Потом научу тебя, как за один вечер прогулять целую золотую монету.

Глаза сейчас у него были пьяные без всякого вина.

За обедом она коротко рассказала о своих злоключениях в Дабуре. Слухи об эпидемии, как выяснилось, до других оазисов не доходили, и об истинном положении дел были осведомлены только те, кто так или иначе имел отношение к тамошнему городскому совету или лично к Абиру-Шалиму арх Астару. Караванщик Югиль, к примеру, приходился ему троюродным племянником, потому и считался надёжным проводником. Ему доверяли, за словечко-другое «из самого надёжного источника» люди готовы были платить серебром — как некоторые контрабандисты. Вот «страшную правду» о болезни, распространившейся в Дабуре, хитрый караванщик немного приукрашивал, иначе бы никто отважился пойти в заражённый город.

— Наверняка Югиль завлекал их возможностью ограбить опустевшие дома, — предположил Сидше задумчиво. — Разбойный люд лёгкие деньги любит.

— А ты? — с вызовом спросила она.

— А я — риск, — улыбнулся он. — И всё красивое.

Фогарта поперхнулась чаем и закашлялась.

О десяти днях в плену она поведала коротко, побоялась раскрыть секрет, как ей удалось сбежать. Обмолвилась, что якобы служанка попалась нерадивая, которая забывала поджигать дурманные курения, и этого объяснения хватило. А вот рассказ о переходе через пустыню получился пространный — ведь было не перечесть чудес, которые повстречались на пути к Кашиму. Звери-мертвоходцы; древо с серебряными листьями и цветами, прожигающими насквозь даже камень; существо, с виду похожее на девочку лет семи, которое наигрывало на дудочке и вело за собой ночную тьму, как собаку; бездонная пропасть, алчно пожирающая всё, что к ней приближалось… На середине очередной истории Фог заметила, что Сидше спит прямо за столом, уткнувшись лицом в сгиб локтя, хотя чаша с вином опустела едва ли наполовину.

Ресницы во сне у него подрагивали, а на щеках пятнами проступал румянец.

«А если его отравили? Или он заболел?» — мысли в голове теснились одна страшнее другой.

Осторожно, чтоб не потревожить спящего, Фог направила к нему поток морт и вслушалась в отклик. Разглядеть толком что-то без окулюса не вышло, но она хотя бы поняла, что Сидше в целом здоров, только устал до крайности — похоже, что ему пришлось провести без сна и еды два дня, не меньше, да и пить давали чуть-чуть… Даже самый выносливый человек долго бы в таких условиях не протянул.

Желание спалить дотла шатёр неуважаемого Себира стало на мгновение таким сильным, что закружилась голова, и пришлось напомнить себе, что виноват по большей части не купец, а Дуэса Шин-раг, уважаемая учёная-киморт из цеха в Шимре.

— До неё мне пока не дотянуться, — прошептала Фог, бережно прикасаясь к лицу Сидше и отводя в сторону прядь; волосы уже высохли после дождя и стали немного топорщиться в стороны, придавая ему легкомысленный вид. — Но однажды я смогу.

К длинному списку дел, которые обязательно нужно выполнить, прибавилось ещё одно.

Постепенно, к вечеру, чайная наполнилась людьми. Говорили они, к счастью, негромко, большей частью дивились на сильный дождь, который прошёл днём, так что сну Сидше не помешали. Хозяин с удивлением косился на сильного с виду мужчину, которого свалила с ног единственная пиала вина, но, кроме взглядов, больше ничего себе не позволял и исправно приносил чай для Фогарты, когда та просила.

А после заката на пороге появился Сэрим — лохматый, взбудораженный и до неприличия счастливый.

— Давненько не было мне так интересно! — с ходу заявил он, усаживаясь на подушки у низкого стола. Затем сгрузил на пол заплечный мешок, чем-то заполненный доверху, и поднял руку, подзывая хозяина: — Приятель, мне, пожалуй, того же, чего ты подавал этим двоим, только побольше. И вина бутыль! Кстати, да будет вам известно, что бесчестный торгаш, известный как Себир-Илим арх Ашри арх Нурга арх Элиль, прилюдно съел купчую на некоего Сидше Джай-рона. А купчая та была аж на двух страницах!

Фог стало смешно:

— И как же ты уговорил его на это?

— Да что ты, ясноокая госпожа, разве я стану подбивать живого человека на такое дело? — возмутился Сэрим притворно. — Я всего-то укра… э-э, позаимствовал купчую и начал вслух зачитывать её, дивясь на то, какой смелый человек — Себир-Илим, раз не боится выступить против киморта аж из самого Ишмирата. Какой он храбрый, не жалеет ни рук своих, ни ног своих, ни спины своей, а я — последний трус, признаюсь — эти клятые бумаги бы на месте изничтожил, чтоб уважаемая госпожа не подумала, что я против неё и её друга замышляю недоброе. И не оторвала бы руки мои, ноги мои… ну, и всё прочее, чем горжусь.

Тут Сидше, который устал притворяться спящим, рассмеялся и выпрямился наконец, заметив:

— Поделом ему. Кто пытается нажиться на подлости, должен быть готов к тому, что и к нему придут с той же меркой.

— И то верно, — согласился Сэрим и, придвинув к себе ополовиненную чашу, разом осушил её. — А пока неуважаемый господин трапезничал купчей — и, право, кто мы с вами такие, чтобы осуждать его вкусы — я услышал одну весьма занятную весть. Говорят, некий караван из Дабура претерпел в пути множество бед, едва не погиб от садхама и ныне возвращается в Кашим. А ведёт его человек по имени Халиль-Утар… От твоей улыбки, госпожа, сердце радуется, а небо содрогается. Поведаешь нам, что ты задумала?

— Поведаю, — охотно пообещала Фог. — Собираюсь встретить этого человека со всем радушием и посмотреть ему в лицо.

— Только посмотреть?

— А думаешь, друг Сэрим, что этого будет недостаточно?

— Да разве ж мне голова дана затем, чтоб думать? — притворно удивился тот, а затем умолк на секунду и посторонился, позволяя мальчишке-подавальщику сгрузить блюдо с жарким на стол. — Нет, она мне нужна, чтоб на флейте играть… Или деликатесами лакомиться. Рецепты с севера — и в самом сердце жаркого юга, каково? Ну, хозяин, удружил сегодня, я словно дома очутился… — тут Сэрим осёкся, и по лицу его словно тень пробежала. — Вот и славно, госпожа о своих замыслах нам поведала, а что уважаемый господин контрабандист делать собирается? Куда он направит свои стопы?

Нисколько не смутившись оттого, что всё внимание обратилось к нему, Сидше подхватил с тарелки маленький кусочек мяса, закинул в рот и аккуратно слизнул капли с пальцев.

— Ну, какие у меня дела? Шаг туда, шаг сюда, — произнёс он тем особенным голосом, который звучит так, как ласкает шёлк обнажённые плечи… перед тем, как затянуться на шее смертельным узлом. — Навещу старых друзей, поболтаю с ними о том о сём. Для начала узнаю, куда они подевали мою команду, затем посмотрю, что можно сделать — кого под забором удавить, как собаку, кого со всем почтением на воротах вздёрнуть.

— Разговаривать пойдём вместе, — тут же вклинилась Фог, потому что сама мысль о том, чтобы отпустить его одного, вызывала у неё тянущую боль под рёбрами. — Ты не думай, я за тобой следить не хочу и в дела твои лезть тоже, но мне здешние обычаи чужды. Вот вчера я не знала, как с торговцем объясняться, и чуть большую беду не учинила, и… что ты смотришь?

Сидше улыбнулся:

— Да вот думаю, когда ты мне позволишь хоть слово вставить и сказать, что я возражать я не стану, а твою помощь приму с благодарностью. В моём экипаже были и рабы, и свободные люди. И если рабам всё равно, кому служить, лишь бы хозяин не бил и кормил вовремя, то остальные трое… — он умолк на мгновение, прикрывая глаза. — Марта я живым увидеть и не надеюсь. Если он видел, как Дуэса меня одурманила, то наверняка на неё с мечом бросился, а что киморту обычный клинок… Эдер постарше меня будет, ему многое довелось повидать — если начнётся буря, так он затаится и выждет. А вот Чирре молод. Такие, стремясь друга из беды выручить, могут в большую беду угодить.

— Значит, ещё троих сыскать надо — Марта-телохранителя, Эдера и Чирре, — невозмутимо посчитал, загибая пальцы, Сэрим. — А эти-то двое кем будут?

— Умелые пилоты, — ответил Сидше, сузив глаза. — Один северянин, другой из Ишмирата. А у тебя, я гляжу, есть приятели в нужных местах?

— А как без них? — развёл музыкант руками. И покаянно опустил голову: — Только я плохой, плохой друг! Меня нынче один уважаемый человек пригласил отведать редкого чаю и поговорить о том, что я в пути видел интересного… А я приметил у него на столе учётные книги с невольничьего рынка да и сгрёб к себе в мешок! Ох, два дня буду совестью мучиться, от стыда сгорать, а как совсем сгорю, так понесу книги обратно, — добавил он голосом, полным раскаяния. И, тут же позабыв о своём представлении, лукаво взглянул на Фог: — Я слышал, ясноокая госпожа, что-де киморты помнят всё, что видят, и подмечают больше, чем простые смертные. Так ли это?

Сказал — и распустил завязки мешка, доверху набитого плотно сшитыми журналами в обложках из тиснёной кожи.

Фогарта представила, сколько придётся перечитать, и ощутила лёгкое головокружение.

— Так-то так… Но, может, твоя совесть три дня потерпит?

— Моя-то потерпит, но приятеля моего повесят, — печально откликнулся Сэрим. — А он — уважаемый человек, у него шестеро детей, тридцать внуков. И четыре жены, одна другой моложе! Как им без него прокормиться?

В переводе с пустынного наречия на простой человеческий язык это означало: начинать читать придётся нынче ночью, а лучше даже — вечером.

С тоской проводив глазами очередной кусок жаркого, Фог попросила хозяина принести ей наверх, в комнату, бодрящего травяного настоя.

«Надеюсь, хотя бы почерк у этого приятеля Сэрима разборчивый».

Хотя она и ожидала худшего, но подозрения, к счастью, не оправдались. Тот, кто вёл записи, делал это аккуратно и использовал общее торговое наречие, самое распространённое на юге. Условных обозначений было немного, и привыкнуть к ним удалось уже к концу первой страницы: «продавец», «покупатель», «цена», «налог», «товар»… Последняя графа оказалась самой широкой, и от описаний, размещённых там, сперва делалось больно, затем — тошно.

А потом мучительное чувство несправедливости немного притупилось — ведь глаза быстро привыкают к злу.

Учётные книги охватывали последние два года с небольшим. Приступая к работе, Фогарта не особенно надеялась отыскать там зацепки — в конце концов, какой безумец станет прямо заявлять, что продаёт одурманенного киморта? Но уже глубоко за полночь она заметила одну подозрительную запись, гласившую: «юноша, немой, слабоумный». Цена стояла несуразная — намного больше, чем за «ущербного» раба, но меньше, чем за мастера, умеющего обращаться с мирцитом. Кроме того, продавец утверждал, что юноша рождён в Шуду — и в то же время в описании особо отмечал «волосы светлее облака, мягче пуха», белую кожу и голубые глаза.

— Жаль, не указано, откуда его доставили, — прошептала Фог, водя пальцем по листу. — Наверняка из Дабура… Постойте-ка, а кто его выставил на торги? Х… ха… Не разобрать. А, это, видно, личная печатка вместо подписи, одни начальные буквы. «Х», «У», «Т»… Халиль-Утар арх Ташир?

Кулаки у неё сжались так, что ногти впились в ладонь.

«Значит, я не первая, кого он так забрал из Дабура».

Ей хотелось сжечь работорговца заживо — и в то же время она была рада, что не сделала этого раньше, и ниточка не оборвалась.

Дальше обнаружилось ещё несколько подобных записей. Одна — про девушку, видимо, сестру юноши-киморта, другая — о его же перепродаже через полгода в связи со смертью хозяина. С содроганием Фог прочитала уточнение в графе с описанием: «немой, характер злобный, спина обезображена, на лице ожог». Похоже, что с рабством он не смирился. Его перепродали ещё один раз, а затем всякие упоминания исчезли.

Уже не рассчитывая на новые зацепки, она добросовестно пролистала учётные книги до конца, выписывая в тетрадь все подозрительные сделки. Точнее, попыталась долистать — ближе к утру её сморил сон. То ли это случилось на рассвете, то ли уже после, когда солнце несмело коснулось домов и улиц, всё ещё сырых со вчерашнего дня… Когда в комнату поднялся Сидше, она тоже не заметила, просто в какой-то момент проснулась — и увидела его рядом, привалившимся спиной к стене и тоже дремлющим.

Шнуровка на вороте хисты была распущена; волосы рассыпались по плечам иссиня-чёрной атласной гладью.

Отчего-то смутившись, Фог отвела взгляд и стала подниматься — и с плеч у неё соскользнуло на пол тонкое одеяло.

— Давно проснулась? — тут же спросил Сидше, открывая глаза.

— А ты давно пришёл? — ответила она вопросом на вопрос, скрывая неловкость, и рывком сложила одеяло — вдвое, вчетверо… — Не знала, что ночи здесь прохладные.

— Разве что в сравнении с днями, — последовал лукавый ответ. — Но говорят, что самые редкие и нежные цветы в саду михрани на закате укрывают драгоценными шелками, а днём те шелка раскрывают над ними, подобно шатру, чтобы уберечь от испепеляющего солнца.

Это, без сомнений, был комплимент: по-пустынному напористый, по-ишмиратски затейливый, но Фогарта даже смутиться забыла, потому что услышала новое слово:

— Михрани? — переспросила она с любопытством.

— «Царственная мать» в переводе с одного из древних наречий, — ответил Сидше, так просто возвращаясь к непринуждённой манере общения, словно комплимент был не стоящей внимания, легковесной шуткой. — Её настоящее имя Ариза арх Элиль, и она единственная женщина в Кашиме, у которой есть власть, сравнимая с полномочиями посланцев конклава. «Царственной матерью» её прозвали потому, что все пятеро её сыновей весьма преуспели. Один стал старшим писцом в учётной палате, другой возглавил отряд всадников-арафи, третий достиг успеха на поприще купца… Ну, а остальные два спорят между собой за титул рагди.

— Рагди?

— Так называют правителя Кашима, — пояснил он охотно, чуть склонив голову набок. — В пустыне города — что государства. Где городской совет власть захватит, где судья под себя всю силу подгребёт, а вот в Кашиме бразды правления у рагди — у человека, которому принадлежит вода. Сейчас все источники захватили два брата. Старший сумел сколотить целое войско, а младший больше о богатстве печётся, зато его в бедняцких кварталах любят. У михрани же только две слабости: её сыновья и её цветы. Она славится своей мудростью и справедливостью, все законы знает наизусть — говорят, для того, чтобы споры между пятью братьями разрешать, но любой купец может прийти к ней и спросить совета — как она скажет, так люди и поступят. Против слова михрани никто не возразит.

— Вот как, значит, — задумчиво откликнулась Фог.

Об устройстве южных городов в книгах писали мало — слишком часто там сменялась власть. Кое-какие вести приносил Дёран, но немного: пустыню он не любил, говорил, мол, что похоронил там своё сердце; странствовал он больше на севере, в Лоргинариуме. Учитель Алаойш иногда рассказывал о своих путешествиях, но, скорее, его интересовала морт и всё, что с ней связано — к примеру, подземные твари, однажды наводнившие окрестности города Хашту, или чудеса, сокрытые в песках… А о политике он отзывался коротко: «гаремные игрища» да «торговые фокусы».

«Кто же знал, — подумала она растерянно, — что однажды именно такие знания мне и понадобятся».

За завтраком Сидше рассказал ещё немного о законах и обычаях Кашима. Сэрима же и след простыл — хозяин гостевого дома сообщил только, что музыканта «не ждать до вечера», но подсказать, куда тот направился, не смог. Поразмыслив, Фогарта решила, что весь день заниматься учётными книгами — напрасная трата времени, тем более что просмотреть ей осталось только половину последней тетради.

— Коли так, прогуляешься со мной, красавица? — спросил Сидше, чуть откинувшись назад — так, что под распущенным воротом хисты было видно тонкую до прозрачности нижнюю рубаху. — Покажу тебе город, каким я его знаю. Заодно навестим добрых людей, может, кто-то нам помочь согласится.

Его взгляд говорил о том, что если «добрые люди» будут столь недальновидными, что откажут в помощи, то участи их не позавидуешь.

Впрочем, сперва их прогулка и впрямь напоминала свидание. Он показал ей другой Кашим — за пределами отвратительного невольничьего рынка. Белые дворцы, утопающие в зелени; храм пяти ветров, над которым днём и ночью разносилось нежное пение; диковинные скульптуры, украшающие главный городской источник — поговаривали, что если город окажется в опасности, то они оживут и встанут на его защиту… Знаменитые южные курильни открывались только после заката, но даже сейчас от них исходил дурманный, опасный аромат. Еду и напитки предлагали на каждом углу разносчики-лоточники — Фог даже отважилась попробовать лакомство, похожее на облако сладкого пуха, и потом долго кашляла и отплёвывалась из-за невыносимого приторного вкуса. Сидше сперва посмеивался, глядя на неё, а затем исчез и вернулся с пиалой горячего чая.

— Вот так, сразу выпьешь? — подивился он притворно, глядя из-под опущенных ресниц. — А вдруг я решил отравить тебя, красавица?

— А я уже проверила, — ответила Фог спокойно, поймав его взгляд. — Ты ничего не добавлял. Но сам отпил — вот с этого края.

Ей стало жарко — не от чая, а оттого, как вспыхнули глаза Сидше.

На сады михрани они тоже посмотрели, правда, издали. Тончайшие светлые шелка, обработанные с помощью морт, и впрямь парили над тысячью цветов, источающих нежное благоухание. Ветер доносил оттуда живительную прохладу, наполненную дивными ароматами, и нежное журчание искусственных ручьёв — оросительных каналов, сделанных с большим мастерством. Охраняла это чудо личная стража михрани, мужчины и женщины большого роста и великой силы, а один из воинов и вовсе гордо носил с собой морт-клинок.

Фог невольно задумалась, опасен ли он ей, и, пока любовалась издали цветением, придумала с дюжину способов уничтожить меч, не прикасаясь к нему.

После полудня Сидше, извинившись, увлёк её в менее благополучную часть города, остановился перед богато украшенным дворцом и сказал:

— Я ненадолго загляну туда, а ты подожди здесь. Поверь, ничего интересного ты внутри не увидишь, но кое-что может оскорбить твой взор. Впрочем, если одной тебе одиноко…

— Скучать не буду, — резко отвернулась она, взвешивая на ладони давно опустевшую пиалу из-под чая. — Но знай: если задержишься, то вернусь в гостевой дом одна. Мне ещё учётную книгу дочитать надо.

— Повинуюсь моей суровой госпоже и внемлю каждому её слову, — откликнулся тут же Сидше, улыбаясь.

Хоть она и дала понять, что ей нисколько не интересно, что у него за дела, но первым порывом было потянуться следом и подсмотреть с помощью морт. Но затем издали донеслось девичье хихиканье, мелькнуло в приоткрытом окошке обнажённое плечо и — о, стыд — грудь; повеяло сладкими благовониями, возбуждающими страсть, вином и драгоценными маслами, делающими женскую кожу нежной и чувствительной…

«Это что, дом удовольствий?»

Кровь бросилась в лицо.

Впрочем, Сидше не заставил себя долго ждать. Вскоре он вернулся, весь пропитанный ароматами распутства; к поясу у него теперь был приторочен один кошель, а другой, более лёгкий с виду, лежал на ладони.

— Ты хранил там деньги! — догадалась Фогарта запоздало. И тут же полюбопытствовала, не удержавшись: — А почему именно там?

— Потому что это самые честные женщины во всём Кашиме, — ответил он серьёзно. — Они ценят тех, кто слушает их, и никогда не забывают доброту. А ещё сюда никогда не войдёт кто-то вроде Дуэсы Шин-раг — и никого не удивит, если я буду посещать этот дом хоть каждую ночь.

Отчего-то представлять Сидше среди этих «честных женщин» не хотелось; во рту стало кисло.

«Наверное, жара ударила мне в голову».

— Разумно, — вслух ответила Фог. — Собираешься выкупать свою команду, если понадобится?

— Кто знает, — задумчиво протянул он, подкидывая кошель на ладони; судя по звуку, там были не монеты, а драгоценные камни, а значит, даже небольшой мешочек мог стоить целое состояние. — Говорят, что нет никого убедительней человека, у которого в одной руке золото, а в другой — клинок. Вот и посмотрим, так ли это.

После откладывать неприятные дела не было уже никакой возможности. Неспешная прогулка по городу подошла к концу; путь теперь лежал снова к невольничьему рынку. Фогарта не собиралась поддаваться слабости и вечно избегать этого страшного места, но шаги её, словно против воли, замедлились; промелькнула мысль, что неплохо бы сперва пообедать и передохнуть… или вовсе отправить Сидше одного, взяв с него слово, что в случае опасности он позовёт её. И, возможно, так бы и произошло, если б к ней не подбежал мальчишка-оборванец — и не шепнул на торговом наречии:

— То, что госпожа не желает видеть, но ищет, сейчас у северного источника.

— Ну-ка, постой, — ухватил его за ворот Сидше. — Кто тебя подослал? И зачем? Сколько тебе посулили?

— Ай, не бейте меня, господин! — заскулил тот жалобно. — Я плохого не желал! Тот сын собаки сказал, что госпожа мне заплатит! Я бы сам к ней никогда не посмел приблизиться! Ай, пожалейте!

Из спутанных объяснений стало ясно, что подговорил его чужеземец со светлыми волосами и чёрными глазами — вылитый Сэрим по описанию. Получив мелкую монетку, попрошайка исчез. Фог рассудила, что ничего дурного не выйдет, если послушаться его и сходить к источнику, и, заручившись поддержкой Сидше, направилась прямо туда. Она ожидала встретить что угодно — и кого угодно, даже, пожалуй, собственного учителя…

…только не Халиля-Утара арх Ташира, чью пышную, окладистую бороду было видно с дальнего конца улицы.

«Если бы он только не замарался в деле с кимортами-близнецами, я могла бы его простить, — пронеслось в голове. — Просто развернуться и уйти… Впрочем, нет. Этого человека я не прощу никогда».

Затылок охватила тупая ноющая боль, как в тот день, когда торговец, хохоча, вздёрнул Фог за волосы, чтобы взглянуть ей в лицо.

— Прекрасной госпоже нужна помощь? — тихо спросил Сидше, прикоснувшись к её плечу.

Морт, откликаясь на затаённый в сердце гнев, хлынула со всего города; разом сложнее стало дышать, словно воздух загустел, а на стенах домов, только мгновение назад раскалённых, как пылающий очаг, выступила изморозь.

— Нет, — ответила Фогарта, с трудом сдерживая дрожь, и хрустнула пальцами, разминая суставы. — Но ты можешь посмотреть.

Сказала — и сделала шаг, другой, третий… пока Халиль-Утар арх Ташир, бранящий слишком медлительных рабов, не заметил её — и не рухнул на колени, как подкошенный.

Борода у него смешно трепетала, словно листья на осеннем ветру.

— Т-ты…

Вокруг источника всегда было много людей — купцов, горожан, чужеземцев; но сейчас толпа расступилась, точно перед кавалькадой всадников-арафи, хотя по мостовой ступала лишь одна стройная женщина в ишмиратских одеждах.

— Вижу, что свои прегрешения ты знаешь, — сказала Фог негромко, останавливаясь в нескольких шагах от торговца. — Не утруждай меня. Сам скажи, в чём виновен.

За спиной у неё, подобно капюшону у пустынной змеи, раскрылась морт, сейчас такая плотная, что даже обычные люди видели её — как тёмное марево в воздухе, как зыбкую погибель, готовую обрушится на неугодного в любой момент.

«Если я сейчас просто убью его, то стану врагом для всех этих людей вокруг, — стучало в висках. — Для простых горожан, для всадников-арафи, для михрани с её охраной, вооружённой морт-мечами… И как тогда искать проданных кимортов? Нет, надо сдержаться… Пускай сам себя обвинит и сам себе приговор вынесет».

В её пользу играло неожиданное появление — купец не ожидал увидеть живой девушку, пропавшую в самом сердце пустыни. Мысленно он уже её похоронил.

А мёртвых, даже мнимых, люди боятся.

— Ну же, — без улыбки произнесла она, распространяя морт над всей площадью — так, чтобы солнце померкло, и до срока сгустился зловещий полумрак. — Говори.

Халиль-Утар арх Ташир выглядел так, словно его вот-вот разобьёт паралич.

— Я… я… я брал чужое! — выдохнул он, выпучивая глаза. — Я был непочтителен!

— Это не всё.

— Поднимал руку на то, на что прав не имел, — забормотал он. Люди, стоявшие к нему близко, стали перешёптываться; сплетни расходились от источника, словно круги от брошенного в воду камня. — Обманывал. Свободного человека п… про…

— Громче, — сказала Фог.

И — опустила морт на площадь, так, что все звуки, кроме голоса осипшего торговца, стали тише, отдалились.

— Свободного человека пленил и продал… продать хотел.

…так, без сомнений, в Кашиме поступали очень и очень многие — но вот признаваться в этом было не принято, ведь по закону такое преступление каралось едва ли не тяжелее убийства.

— Обычного человека обратил в раба? — задал новый вопрос Сидше, появившись у неё за плечом. — Или благородных кровей?

— Благородного! Благородную особу оскорбил! Одурманил, обманул! Нет мне прощения, госпожа, прошу снисхождения! Милости прошу! Сам бы я ни за что, никогда! Поганый язык Абира-Шалима арх Астара ввёл меня в искушение! Он во всём виноват! Милосердия прошу!

Халиль-Утар арх Ташир, растеряв остатки человеческого достоинства, стелился по пыльным камням, хныкал и кланялся; Фог стало противно, и гнев куда-то улетучился.

«Не убивать же его, в самом деле, — промелькнула мысль. — Пускай-ка сперва исправит содеянное».

— И для Абира-Шалима арх Астара из Дабура настанет час расплаты, — произнесла Фогарта. И добавила, чуть повысив голос: — И какое же наказание по законам Кашима полагается за твои преступления? Громче говори, я не слышу.

Боковым зрением она заметила, что Сидше рядом нет, но, не успев забеспокоиться о пропаже, почти сразу же услыхала его голос издали, из самого средоточия толпы:

— Руку! Отнять руку, посягнувшую на то, чего и касаться не должна была!

Шёпоты и пересуды нарастали лавинообразно, точно единственная песчинка, скатившаяся с горы, постепенно увлекала за собой и другие.

— Одну лишь руку? — с ледяным удивлением переспросила Фог.

Купца затрясло крупной дрожью, словно сама смерть дохнула ему в затылок.

— Обе! Обе руки, и нет мне прощения! И язык, грязный, болтливый, за оскорбительные речи! И…

Халиль-Утар арх Ташир продолжал говорить и говорить, явно не понимая, что если ему разом отсечь всё перечисленное, то он просто умрёт от кровотечения. Ведь сейчас за него говорил страх; всё, чего он желал — умаслить чудовище, принявшее по недосмотру небес облик женщины с рыжеватыми волосами.

«Такой трус и натворил столько бед».

Прикрыв на мгновение глаза, Фогарта собрала силу воли в кулак — и присела так, чтобы её глаза находились на одном уровне с купцом; так успокаивают детей или животных.

— Ты можешь отработать своё прощение, если до конца дня выяснишь, где сейчас находятся два киморта, проданные тобой раньше, брат и сестра с севера. Я буду ждать вон в той чайной, — указала она наугад на ближайшее к источнику заведение. — Если до того, как солнце коснётся края земли, ты не явишься ко мне с докладом, то в ту же секунду ты лишишься всего, что назвал. Обеих рук, языка, носа… что ты там ещё перечислил?

Он рефлекторно сдвинул колени и сглотнул; сказанное доходило до него с задержкой, но зато потом в глазах, заплывших и воспалённых от слёз, вспыхнула надежда.

— Этот никчёмный раб всё сделает, всё, да, госпожа, — забормотал он, утыкаясь лбом в камни. — Всё сделает, ещё до заката, о, милосердная…

— Не подведи меня, — холодно ответила Фог. И, подумав, добавила: — А чтоб твоим людям тоже было чем заняться, пускай-ка они отыщут ещё вот кого… — и перечислила четыре имени.

Купец мотал головой так, что, казалось, она вот-вот отвалится.

Наудачу выбранная чайная была, по счастью, довольно чистой. Хозяин, который видел представление, развернувшееся на площади, быстро сориентировался и выставил на улицу всех курильщиков подозрительных смесей, всех пьяниц и оборванцев, а пиалу с травяным отваром и сладости преподнёс опасной гостье лично, бормоча:

— Прошу, отведайте, не побрезгуйте, ясноокая госпожа. Наш рецепт, особый, семейный, вы такого на севере не попробуете… Примите дар, прошу…

Фогарта не стала поправлять его, что приехала из Ишмирата, а не из Лоргинариума. Морт всё ещё бурлила в ней и вокруг неё, требуя выхода — так меч, вынутый из ножен, просит напиться крови.

— Благодарю, любезный, — ответила она коротко. И почти сразу же заметила на правой руке у хозяина застарелый, уродливый рубец — давний ожог или что-то вроде того. — Ну-ка, протяни ладонь.

Старик беспрекословно послушался, хотя содрогнулся всем телом, словно мысленно попрощался с конечностью. Каково же было его удивление, когда отвратительный шрам исчез без следа!

— Госпожа так добра, так добра! — затараторил он, выпучив глаза. — Чем этот ничтожный может услужить?

На лице его читалось желание обменять ещё несколько несложных услуг на чудеса киморта.

— Я просто хочу отдохнуть здесь до вечера в тишине и покое, — отмахнулась Фог, напуская на себя усталый вид. — Ступай.

Долго посидеть в одиночестве ей не довелось. Почти сразу же на узорчатые подушки подсел Сидше; выглядел он как торговец после крайне выгодной сделки.

— Ты добрая женщина, — белозубо усмехнулся он, забирая с тарелки вяленый ломтик ригмы в меду и орехах. — Не боишься, что Халиль как-его-там тебя обманет и сбежит из Кашима?

В узкие, подобные бойницам окна подглядывали любопытные — те, кому сцены у источника было мало. Внутри чайной царил полумрак; от подушек на полу отчётливо пахло застарелым потом и пылью, а под потолком всё ещё стоял дым от расслабляющих курений. Жаром исходила глубокая глиняная пиала, доверху наполненная травяным отваром, а из кухни доносились ароматы лепёшек, дешёвого масла и почему-то рыбы — хотя откуда ей взяться в пустыне?

«А, наверное, ящериц поджаривают, — всплыло из глубин памяти запоздалое объяснение. — Или змей. На юге странная кухня…»

— Ну, пусть попробует убежать. Всё, с чем он готов был расстаться, ближе к закату начнёт гореть огнём, а потом болеть. Как думаешь, далеко этот трус уйдёт?

Сидше мягко, почти беззвучно рассмеялся и походя макнул палец в пиалу с чаем; затем слизнул капли, кивнул сам себе и продолжил как ни в чём не бывало:

— Пожалуй, что недалеко. А ты так и собираешься здесь до заката сидеть?

— У меня ноги дрожат, я сейчас ходить не смогу, — рассеянно призналась она, наблюдая за тем, как он прикусывает то одно лакомство, то другое. — Послушай, если ты проголодался, то бери спокойно, я на самом деле… Или ты смотришь, чтобы яда не было? — осенило её.

Тот не стал отпираться, только голову склонил набок:

— Может, и так.

— Я и сама проверяю, — тихо призналась Фог, инстинктивно скрестив руки на груди. — Еду, воду, сам воздух… Постоянно. Посылаю морт в стороны, смотрю, нет ли поблизости людей со стреломётами или морт-мечами… Не знаю, как теперь от этого отучиться.

Долгий, задумчивый взгляд был ей ответом.

— А ты не отучайся, красавица. Всех бед, конечно, не избежишь, но многих — так точно. К слову, сушёной айки не бери.

— Отравленная?

— Испорченная, — улыбнулся он. — Я тебе потом покажу, где её вкусно делают. В карамель окунают, а сверху присыпают пряностями — вроде и язык жжёт, и сладко.

Фогарта отчего-то думала, что вскоре Сидше уйдёт по делам, но он почему-то остался — и просидел рядом до самого заката. Чем ниже солнце клонилось к горизонту, тем сильнее наваливалась духота, хотя становилось прохладнее; зевак поблизости тоже прибавлялось — всем интересно было, вернётся ли торговец. Хозяин чайной же постепенно осмелел. Сперва он только с поклонами приносил угощения и бормотал что-то о щедрости госпожи, а затем начал подбрасывать то одну безделушку, работавшую когда-то на морт, то другую со словами: «Если ясноокая взглянет…»

Прямо он ни о чём не просил, а Фог всё равно хотелось занять чем-то руки, так что она то возилась со сломанными часами, то с компасом, указывающим не только стороны света, но и скопления морт — с такими штуковинами часто передвигались купцы по Земле злых чудес… Со временем она стала замечать, что хозяин осторожно забирает испорченные вещицы у людей снаружи и приносит ей под видом своих.

— Вот хитрец, — усмехнулся Сидше; от его глаз это тоже не укрылось. — Не обидно работать бесплатно?

«А мне и не полагается пока деньги брать, я же ученицей считаюсь, пока цех иначе не постановит или взрослый киморт меня равной не признает», — подумала она, но, как и в Дабуре, благоразумно промолчала, только плечами пожала.

Большая часть предметов и впрямь только на ученические работы и тянула — многочисленные «вечные» лампы, часы, музыкальные шкатулки и прочее в таком же духе. Но некоторые вызывали интерес, например, ключ со вставкой из мирцита, который размягчался и твердел, подстраиваясь под любой замок. Его легко было обратить во зло — вору или ночному убийце, поэтому заряжать мирцит Фогарта отказалась. А другая безделица, серебряное кольцо с большим полым кабошоном, показалось ей смутно знакомым — Алаойш Та-ци иногда делал такие для дворца Великого Ишмы, но камни использовал подороже и почище.

Сердце сладко защемило.

— Чьё это? — спросила она в воздух. — Смелее подходите, я выкуплю. Мне к наряду подходит.

Владелицей кольца оказалась немолодая женщина, укутанная в покрывала — старшая жена одного торговца из Хашту. Украшение ей досталось по наследству от матери, а той — от бабки; а ей подарил его заезжий киморт из Ишмирата в тот год, когда множество подземных тварей вырвалось на свободу и наводнило окрестности города. Когда-то кабошон темнел, если соприкасался с ядами, но силу свою он давно утратил, а теперь женщина носила кольцо просто как память и согласилась отдать за три серебряные монеты, по цене камня и оправы.

Фог корпела над очередной музыкальной шкатулкой — весьма изящной, размером всего лишь с ноготь, а потому закреплённой на цепочке, словно кулон — когда пересуды вдруг стихли, а затем возобновились с новой силой.

Подняв взгляд, она увидела в дверях чайной Халиля-Утара арх Ташира, бледного в прозелень и трясущегося от ужаса.

«Значит, сбежать побоялся».

— Говори.

Купец извлёк из складок своего одеяния свиток, резко склонился, точно подломился поперёк, и в таком согнутом виде, вжимая голову в плечи, пересёк весь зал и бухнулся на колени.

— Здесь то, что желает знать госпожа, — пролепетал он, дрожащими руками протягивая свиток. — Прошу, не гневайтесь, ибо рабы Лиура и Онор ныне в Ашрабе… Ох, далеко, не дотянуться туда за один день… Но если госпожа позволит…

«Вот, значит, как звали тех детей, — растерянно подумала Фог. — Лиура и Онор…»

И — осознала с запозданием, что сама-то ненамного старше их.

— Если то, что здесь написано, правда, то я засчитаю это за услугу, — с излишней резкостью прервала она излияния купца. — Что дальше?

Лицо у Халиля взмокло. Не отваживаясь оторвать взгляда от пола, он хлопнул несколько раз в ладоши, и тут же его охрана провела в чайную двух мужчин, закутанных в покрывала. Один был высоким и плечистым, другой — более хрупким и явно совсем молодым. Когда по сигналу ткань, укрывающая их, соскользнула вниз, Сидше резко выдохнул, словно его ударили под дых.

— Март, — прошептал он, привставая. — И Чирре! Живые, надо же, живые!

Он счастливо рассмеялся, обнял их обоих по очереди — и светловолосого великана-телохранителя, сонного и будто бы одурманенного, и измученного, ещё сильнее исхудавшего рыжего мальчишку-пилота. Те обнимали его в ответ — и словно сами себе не верили; а купец, не разгибая спины, продолжал шептать:

— Третьего, Эдера, казнили за побег… не гневайтесь, госпожа, в том нет вины вашего презренного раба… не гневайтесь…

Фог прикусила губу.

«Надо же, старший пилот самым осторожным был, однако же первым и погиб».

— Что с последним поручением?

Халиль-Утар арх Ташир заёрзал на месте, затрясся ещё сильнее, но всё же сумел выдавить из себя:

— Этот ничтожный нашёл покупателя, однако он отказывается продавать его… просит слишком много… у этого презренного нет никакой возможности выкупить его… Но, возможно, благородная госпожа сумеет…

У неё вырвался вздох.

«Значит, новый владелец либо самодур, либо он узнал, кто настоящий покупатель, и теперь хочет чего-то лично от меня».

— Веди, — приказала она. И кивнула на зарево заката за окном: — Солнце уже коснулось горизонта, но, так и быть, я даю тебе отсрочку.

И, прищёлкнув для красоты пальцами, скинула с купца путы морт.

От облегчения тот едва не повалился ничком.

Забрав у Халиля купчие на телохранителя и пилота, Фог отдала их Сидше и добавила:

— Ты им друг — тебе их и освобождать. Я слышала, что достаточно уничтожить бумагу, и человек станет свободным… И пойдём. Осталось одно дело.

— Какое? — живо откликнулся он и, не удержавшись, снова потрепал рыжего мальчишку, Чирре, по вихрам; тот беззвучно всхлипывал и тянулся за знакомой рукой. — Ну, будет тебе, будет… Всё позади, больше я тебя в обиду не дам. Хочешь — к матери вернёшься в Ишмират, хочешь — пилотом останешься… Так куда идём, красавица?

— Я сама не знаю! — крикнула она уже от дверей. — Но тебе лучше поторопиться.

Добираться пришлось далеко, на другой конец города. К тому времени совершенно стемнело, а воздух изрядно посвежел. Рыжий пилот Чирре совершенно вымотался и уснул — его пришлось взять на руки телохранителю, Марту, который наоборот, посвежел от долгой прогулки и избавился от действия дурмана. Сидше, вопреки обыкновению, был необычно оживлённым, много говорил, смеялся и почти не смотрел по сторонам — и казался сейчас почти что ровесником самой Фогарты. Купец привёл их к роскошному дворцу неподалёку от храма пяти ветров. Храмовый сад постепенно переходил в дворцовый; пение разливалось в синеватом ночном сумраке, возносилось к звёздам вместе с ароматом благовоний, а вдали, за голубыми крышами дворца, маячила большая тень.

«Вот и он».

— Куда дальше? — спросила Фог, но тут узорчатые врата распахнулись, и слуги в пышно расшитых одеяниях с поклонами пригласили её пройти.

Сидше попытался проследовать за ней, но дорогу ему преградила стража:

— Может пройти только госпожа киморт.

— Ждите здесь, — быстро решилась она, на всякий случай собирая вокруг себя морт погуще, чтобы ни меч, ни стрела не могли достичь цели. — Много времени это не займёт.

Сказано это было наугад. Но кое-что стало ясно уже сейчас: хозяин дворца, кем бы ни был тот человек, хорошо знал, какая гостья к нему наведается.

Слуги провели её через длинную анфиладу комнат, одну роскошнее другой. Где-то прямо из пола бил фонтан, насыщая воздух прохладой и влагой, как в северном гроте; где-то цветы вились прямо по стенам. Иные покои напоминали, скорее, спальни, устланные перинами и подушками, другие — гулкие храмовые помещения, отделанные пластинами из розового и белого камня. Владелец всего этого определённо был богат, но начисто лишён вкуса — а ещё не уверен в своих силах; впрочем, атаковать или исподтишка отравить гостью он не пытался.

«Спасибо и на том», — промелькнуло в голове.

Когда Фог начала уже уставать от бесконечной смены комнат, а её любопытство стало угасать, путь наконец окончился — в сравнительно небольшом помещении, довольно тёплом на фоне остального дворца. Здесь стояло несколько низких столов, не обеденных, впрочем, а письменных; бумаги, свитки и книги громоздились на них, кучами лежали на полу — и вообще занимали всё свободное пространство.

За главным столом сидел, подогнув под себя ноги, древний старик с цепким взглядом.

— Пусть уважаемая госпожа подойдёт ближе, — прошелестел он. — Я уже не молод и не смогу встать, дабы поприветствовать её.

Вокруг не было ни отравы, ни оружия; даже слуги остались за дверью. Исчерпав собственную подозрительность, Фогарта рискнула подойти к нему — и тут же в руки ей лёг свиток, перевязанный зелёной шёлковой лентой с затейливой печатью.

— Мой повелитель сейчас вынужден был спешно отбыть, — произнёс старик голосом, похожим на шорох опадающих листьев на севере. — Я всего лишь скромный казначей и управитель этого дворца. Мне приказано передать вам эту купчую и следующие слова: «Вот мой дар ясноокой госпоже из Ишмирата. Смиренно надеюсь, что она не откажет мне в небольшой беседе с глазу на глаз через три дня».

Предложение было более чем подозрительное; с одной стороны, оно ни к чему не обязывало, а с другой — могло навлечь многие беды. Владелец дворца не просил об услуге, но явно намекал на неё — и не хотел доверять лишнюю информацию даже собственному казначею. Значит, он сам порядочно рисковал, и что уж говорить о тех, кого он собирался привлечь на свою сторону…

«Впрочем, у меня нет выбора».

Фог разломала печать и быстро пробежала глазами купчую.

— Передай своему повелителю, что я с радостью приму его приглашение — через три дня, как он и просит. До тех пор я Кашим не покину. Найти меня можно в квартале чужеземцев.

— Благодарю ясноокую госпожу, — еле слышно откликнулся старик, кутаясь в пурпурные одежды. — То, что вы ищете, находится за дворцом, в саду. Надеюсь, госпожа простит меня за то, что я не смог ни поприветствовать, ни проводить её должным образом. Старость — большое горе.

— Старость — большая мудрость, — эхом откликнулась она, вспомнив подходящее случаю южное присловье.

Казначей довольно сощурил глаза и закивал, а затем отдал слугам приказ, чтобы гостью проводили.

Обратный путь занял куда меньше времени. Возможно, потому что красоты внутреннего убранства уже не привлекали внимания — или потому что ноги сами несли её к выходу, да так резво, что слуги едва поспевали за ней. К счастью, снаружи за эти несколько минут ничего не изменилось: купец всё так же изнывал от ужаса, терзая собственную бороду, а остальные терпеливо ждали. Оценив состояние Чирре, который до сих пор пребывал в тревожном забытьи, и несколько усталый взгляд Марта, Фог тут же приняла решение.

— Ты и твоя охрана последят за этими двумя, чтобы в моё отсутствие с ними ничего не случилось, — приказала она Халилю. — Если справишься, то потом отпущу тебя. А ты иди со мной, — повернулась она к Сидше.

Тот усмехнулся только:

— И куда делась та скромная дева-шимри, которая робко спрашивала о перелёте до Шуду…

— В пустыне осталась, — в тон ответила Фог, с трудом сдерживая улыбку в предвкушении его реакции. — Ну же, пойдём!

— Ай, красавица, или не говорили тебе, что нельзя мужчину за рукав тянуть? А если поймут тебя неправильно?

Но она уже увлекла его за собой — в прекрасный сад, наполненный благоуханием цветов. Не изнеженных, как во владениях михрани, укрытых шелками днём и ночью — нет, у здешних деревьев были узкие кожистые листья, суховатые на ощупь и выдерживающие даже яростный зной, а кустарник щерился острыми шипами. Белые, лиловые и багряные гроздья свисали почти до самой земли, источая приторный аромат — это был словно бы праздник необузданности, чрезмерности… но не зла: ни одного ядовитого цветка не нашлось во всём саду.

Вымощенные белым камнем дорожки уводили вглубь, вглубь, огибали дворец. Фонари на мирците вспыхивали при появлении человека мягким розоватым светом, окрашивая белые лепестки, и гасли, стоило отойти подальше. Фог, уже не стесняясь, тянула Сидше за собой, то и дело поглядывая на силуэт в небе, пока скрытый за ночной мглой.

— Долго ли ещё, красавица?

Ответить она не успела — вильнула дорожка в последний раз, и ярко вспыхнули большие лампы, освещая привязанный к швартовочной мачте дирижабль. Огромный — наверное, с немногим меньше дворца, над которым он нависал. Сине-голубой баллон в тёплом розовом сиянии мирцитовых светильников стал пурпурно-лиловым, а белая гондола словно зарумянилась… И только мощные серебристые лопасти всё так же сверкали, привлекая взгляд.

— «Штерра», — прошептал Сидше, и глаза у него стали бездонными. — Ты нашла мою «Штерру»!

— И возвращаю её тебе, — с трудом сохраняя невозмутимость, ответила Фогарта. И протянула ему купчую: — Вот, держи. Это твоё. Что же за капитан без дирижабля… ой!

Договорить она не успела — Сидше подхватил её на руки, легко, как пушинку, и закружил, закружил, пока голову не повело. И у него, похоже, тоже, потому что в следующий момент они вместе покатились по вытоптанной земле, ещё хранившей солнечное тепло.

Было отчего-то и страшно, и сладко, и всё тело охватила дрожь.

Мелко и часто дыша, Фог смотрела, как Сидше нависает над ней, такой же раскрасневшийся и распалённый — и не могла пошевелиться.

Не хотела.

— Ты чего? — вырвалось у неё тихое.

— Давай только сегодня? — прошептал он, склоняясь ниже, стискивая её запястья. — Только сейчас? Я не обижу тебя… не причиню вреда, никогда… Если прикажешь стать тебе братом или тенью — я стану, но только этой ночью…

Фог легко могла его скинуть — снести волной морт, но даже моргнуть боялась.

«Я ведь люблю учителя, — стучало в висках. — Алаойша Та-ци. Моего учителя… Ведь так?»

Прижать к себе Сидше хотелось почти до боли.

— Я не знаю, — пролепетала она, не имея даже силы отвернуться. — Что со мной? Любовь — это вот так, да? — она неловко двинулась — и ощутила, как что-то твёрдое прижалось к её бедру. — Ой… О-ой…

Сидше тут же замер настороженно.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три, — выдохнула она, широко распахнув глаза.

— Ты была с мужчиной?

Молчание стало ответом более выразительным, чем любой другой. Сидше на мгновение зажмурился, прикусив губу, а затем тряхнул головой, шепнув:

— Совсем ещё ребёнок. Аше-аше, ну за что мне это… — и со смехом уткнулся ей в шею.

А Фог смотрела на звёзды, на «Штерру», залитую светом фонарей — и на глазах выступали сердитые слёзы, а в горле образовывался комок. Ей было жаль себя, и в то же время накатывало отвращение. Она никак не могла вспомнить, представляла ли когда-нибудь поцелуи с учителем, и по всему выходило, что нет. Только его взгляд, наполненный теплом и уважением, или руки, направляющие морт, или улыбку…

Но с Сидше получалось представить всё — даже то, что воображать бы не хотелось, особенно сейчас.

— Тише, тише, — погладил он её по волосам, затем по щекам, вытирая солёные подтёки. Я же говорил, что не сделаю тебе зла, ясноокая госпожа. Прости, что напугал.

Сказал — и отстранился, собираясь встать и уйти.

Точнее, попытался.

— Сидше…

— Я же говорил тебе, что не надо мужчину за рукав тянуть? Можно понять… неправильно.

Фог тоже привстала, свободной ладонью растирая лицо. В голове был кавардак; щёки горели. Сердце колотилось часто — ещё немного, и пробьёт рёбра, и это спутывало мысли сильнее…

Одно было ясно: Сидше она отпускать не хочет.

— Нет, — шепнула она еле слышно. — Ты правильно понял. Я просто не знаю ничего, у меня жизнь была другая… Мне бы себя узнать, собственный голос услышать. Я из Шимры сбежала, чтобы найти своего учителя после сброса, а потом оказалось вдруг, что мир больше, чем я думала. И столько всего надо сделать, что, кроме меня, никто не сделает… Не уходи.

Сидше застыл, а потом снова прикоснулся к ней, очень бережно.

— Вот, значит, как. Тогда спешить некуда.

И наконец-то поцеловал её.

…это было лучше, чем представлялось — но совсем по-другому. Губы обветренные, но сладкие после засахаренных фруктов; руки сильные, но осторожные, несмелые даже. Он погладил её по волосам, по шее, ласкающим движением провёл по спине и отстранился. Фог не знала, куда смотреть, и уткнулась ему лбом в плечо, обнимая крепко-крепко. Так они просидели несколько минут, ничего не говоря, а затем, почти одновременно, поднялись и пошли к «Штерре».

Беспокойство куда-то подевалось; на сердце было легко.

Торопливый осмотр не выявил почти никаких проблем на дирижабле. Дуэса то ли поленилась подниматься на борт, то ли побрезговала, но в мирците не оказалось ни следа её пьянящей, карамельно-приторной силы. Всё ценное и съёмное с корабля вынесли, начиная с товара и заканчивая откидными койками. Сидше, конечно, морщился, разглядывая обчищенные каюты, но то и дело начинал улыбаться… и ненароком прикасаться к губам кончиками пальцев.

В такие минуты Фогарта смущённо отворачивалась и начинала с удвоенной внимательностью проверять обшивку или проводящие пути для морт.

В Кашиме был довольно крупный воздушный порт — ведь дирижабли уже очень долго оставались единственным относительно безопасным способом путешествовать по пустыне. Пролететь над садхамом, избежать смертоносных ловушек в песках или жестоких разбойников… Словом, если б не дороговизна воздушных кораблей и необходимость обслуживать их у кимортов или мастеров, то наземные караваны давно бы уже исчезли. Швартовочные мачты располагались и у многих дворцов, а их хозяева любезно разрешали капитанам там останавливаться, если в городском порту не оставалось свободных мест, ведь на юге торговые связи чтили больше, чем родственные.

Однако гостеприимством человека, любезно вернувшего «Штерру», Сидше решил не злоупотреблять — и как можно скорее переместить дирижабль к одной из городских мачт. Фог вызвалась помочь и заменить своими силами недостающую часть команды.

Когда они закончили, то уже занимался рассвет.

Чирре спал прямо на полу, плечом привалившись к Марту. Халиль-Утар арх Ташир нетерпеливо приплясывал на месте, надеясь наконец освободиться и сбежать подальше, пусть даже и в сердце пустыни…

— Можешь идти, — отпустила его Фогарта, щурясь на восходящее солнце. — И молись, чтоб больше наши пути не пересеклись. А если я узнаю, что ты снова промышляешь работорговлей…

Угрозу она не закончила, но купцу этого хватило: отбив несколько торопливых поклонов, он спешно ретировался.

А вскоре пришлось расстаться и с другим человеком — на словах вроде как временно, на три дня, но как в действительности всё обернётся, никто, конечно, заранее не знал, и от этого появлялась смутная печаль, как в самом начале осени.

— Я, пожалуй, переночевать здесь останусь, — сказал Сидше на прощание. — Дел невпроворот. Надо хотя бы койки установить заново и пристяжные ремни… Как я могу отблагодарить тебя за всё, что ты сделала?

«Живи и будь счастлив», — хотела ответить Фог.

— Однажды сочтёмся, — сказала она вслух. И добавила лукаво: — Хорошо иметь в должниках капитана-контрабандиста, верно?

Сидше отчего-то даже не улыбнулся — и провожал её взглядом, пока она не скрылась в переплетении улиц.

…А в чайной посреди квартала иноземцев уже поджидал Сэрим, сгорая от нетерпения и любопытства.

— О тебе весь город болтает нынче, — с ходу сообщил он, взмахом руки указав на место подле себя. — Кто-то говорит, что ты бедолагу купца заживо сожгла, кто-то — что ты его на клочки разодрала. И что же из этого правда?

— Я его попросила об одной услуге, — честно призналась Фог, опускаясь на подушки. Стоило ей расстаться с Сидше, как силы её покинули, а усталость после бессонной ночи навалилась всей неподъёмной тяжестью. — А потом отпустила.

Брови у Сэрима вверх поползли:

— Милосердие проявила, значит. Поди, он в себя прийти не может от неожиданной удачи?

— Кто знает. Теперь за ним до конца жизни злой призрак будет скитаться, в затылок дышать и сердце холодной рукой трогать.

— Кимортские штучки?

— Человеческий страх.

Уже ответив, она подумала, что подобное сказать мог бы, пожалуй, Алаойш; раньше ей невдомёк было, что стоит за такими словами, но не теперь. Постепенно, вместе с горестями и бедами, пришло осознание, что на самом деле означало быть кимортом. Не просто жить дольше простых людей, но и обладать могуществом, перед которым бессильны и богачи, и гордые цари, и храбрые воины; принимать решения, которые тянутся через века и откликаются через поколения.

«Вот поэтому учитель и брезговал Дуэсой, несмотря на всё её очарование, — подумалось вдруг. — Не потому что она ему по происхождению не ровня, а потому что она вмешивалась в течение человеческой жизни, покрывала работорговлю и контрабанду… А ради чего? Ради денег? Или власти? Женщина, которой повинуется морт?»

Сейчас это не укладывалось в голове.

— Что дальше собираешься делать? — спросил Сэрим невозмутимо, словно и не повисла неловкая пауза. — Отдыхать после великих свершений?

— Отдыхать, — согласилась Фог со вздохом. И спохватилась: — Ой, нет, сначала дочитаю учётные книги! Я уже выписала самое важное, но хорошо бы просмотреть оставшиеся страницы. И Халиль для меня достал сведения о нынешнем владельце тех проданных кимортов, Лиуры и Онора. Вот два свитка...

Она торопливо достала бумаги из-за отворота хисты, собиралась уже развернуть их, но не тут-то было.

— Тс-с, полегче! — остановил её музыкант, разом сделавшись серьёзнее. Оглянулся по сторонам, сгрёб остатки завтрака на одну тарелку и добавил: — Тут лишних ушей многовато, давай-ка ты, милая, остальное наверху расскажешь.

Информация, добытая купцом, вкупе с записями в учётных книгах, Сэриму совсем не понравилась. В отличие от Фогарты, он хорошо знал личные печати торговцев и ориентировался в ценах на рабов, поэтому несуразности сразу бросались ему в глаза.

— Однажды можно одурманенного северянина продать, выставив его рабом и сыном раба, — качнул он головой с сомнением. — Но четыре раза? Да ещё когда тот дважды умудрился с прежним хозяином разделаться? Да если даже наблюдатели от конклава ослепнут и оглохнут, они уж скорее такого опасного раба убьют… Ну, или как буйного мастера — искалечат, скажем, ног лишат. А тут с полдюжины подозрительных сделок за полгода, а учётная палата не пошевелилась. Мой-то приятель — простой писец, он вносит сведения так, как их подают. Но есть же и проверяльщики, их дело — несуразности и обман выявлять.

— И что ты думаешь? — спросила Фог, украдкой зевая в кулак; краткие минуты бодрости после трапезы прошли, и снова навалилась сонливость.

— Да что тут думать — покровитель есть у этого твоего Халиля-работорговца, — буркнул Сэрим и раздражённо почесал затылок. — И не последний человек в городе… а то и вовсе кто-то из самого конклава. Значит, так. Книги я заберу, больше ничего путного мы из них не выудим, насчёт нового владельца твоих северян тоже разузнаю. Имя-то знакомое… Надо понять, помогал ли ему конклав, сколько у них охраны… А ты пока отдохни хорошенько. И постарайся никуда одна не ходить, ладно?

Она пообещала — пожалуй, даже слишком легко, потому что спать уже хотела неимоверно… А нарушила обещание тем же днём, после заката, когда двери скромной чайной в квартале чужеземцев распахнулись, и на пороге появились свирепого вида воины, двое из которых были вооружены морт-мечами; вёл отряд узколицый надменный мужчина в одеждах, сплошь расшитых золотом.

— Моя госпожа оказывает тебе милость, чужеземка, и приглашает в свой дворец, — возвестил он пронзительно тонким голосом.

Фог собиралась было уже резонно возразить, что тогда эта госпожа могла бы прийти сама, когда приметила яркие клейма на рукоятях мечей и вспомнила, где ей уже приходилось видеть такие.

«Михрани».

— Передай госпоже, что я милостиво соглашаюсь на её приглашение, — ответила она, собирая вокруг себя морт на случай, если воины схватятся за мечи. — Пусть пришлёт за мной паланкин, когда взойдёт луна.

Хозяин чайной предусмотрительно отступил к дверям кухни, намереваясь сбежать, если начнётся сражение, но гроза, по счастью, миновала его заведение. Предводитель отряда тем же писклявым тоном сообщил, что услышал-де слова чужеземки, а затем отступил. Фог медленно поставила пиалу и сцепила руки в замок, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

Как нарочно, спросить совета было не у кого. Сидше наверняка занимался обустройством «Штерры», и отвлекать его — а тем более втягивать в противостояние с самой могущественной женщиной в Кашиме — душа не лежала. Сэрим до сих пор не вернулся; некоторое время теплилась надежда, что он появится до восхода луны, но и она не оправдалась. Зато немного поутихло мучительное беспокойство — главным образом потому, что Фогарта с пользой употребила выторгованную отсрочку и вспомнила все способы защититься с помощью морт от яда, стрелы или клинка.

«Взрослого киморта обычному человеку не убить, — часто повторял учитель Алаойш. И добавлял: — Если, конечно, не кичиться своей силой, а считать противника более изобретательным, может, чем он есть на самом деле».

— Что ж, — пробормотала она, стягивая к себе морт. — Дабур меня силой кичиться отучил.

А когда серп луны показался над горизонтом, вооружённый отряд снова появился на пороге чайной, только теперь снаружи ещё топтались рабы-носильщики с грандиозным золотым паланкином.

Путешествие по городу длилось далеко, словно нахальную чужестранку нарочно возили по улицам кругами. Или, возможно, долгий путь должен был усыпить бдительность, рассеять внимание… Иногда снаружи доносились знакомые звуки: шум ночного базара, сладкие трели птицы ачир, журчание воды в источнике, а однажды послышалось издали нежное, тревожное пение флейты, от которого тело на мгновение охватила дрожь. Пожалуй, Фогарта начала уже наслаждаться такой своеобразной прогулкой вслепую, когда носильщики внезапно остановились, и паланкин опустился на полированные плиты крыльца. Там вооружённые стражи и остались, а гостью дальше провожали красавицы-рабыни, облачённые в полупрозрачные одеяния, и всё тот же писклявый, разряженный в золото слуга. Через полчаса блужданий по дворцу вся процессия наконец-то добралась до цели; полуголые силачи с драгоценными браслетами на запястьях и щиколотках распахнули массивные двери и замерли в почтительном полупоклоне.

— Проходи, — раздался из полумрака дребезжащий голос. — Ну же, не заставляй меня ждать.

Двери захлопнулись у Фог за спиной.

Спустя несколько секунд глаза привыкли к освещению, и стало ясно, что по размерам эти покои могут поспорить с малым залом для приёмов самого Великого Ишмы. А отделкой даже и превосходят: столько драгоценных камней и металлов в одном месте видеть ей ещё не приходилось. Сладкий дым из курильниц стелился над мягкими подушками, как на севере стелется по долинам туман, а мирцитовые светильники разгорались чуть ярче, стоило приблизиться к ним, и затем меркли.

В дальней части покоев стоял стол для игры в на-джи, целиком выточенный из ароматной древесины, привезённой с севера; монетки из обсидиана и коралла на круглой доске были распложены так, словно партия уже подходила к концу.

За столом сидела женщина в чёрных и алых одеждах, гораздо более молодая, чем казалось по голосу. У неё было широкое лицо, нос с горбинкой и тонкие губы, а глаза выглядели просто огромными из-за того, что были сильно обведены тёмной краской. На каждом пальце у женщины было по кольцу, на запястьях — золотые браслеты и золотые же цепочки перевивали её пышные косы, каштановые с проседью.

— Подойди, — повторила она. И указала на доску: — Ну-ка, сделай ход.

Приблизившись, Фог сразу поняла, что ей предлагают сыграть за заведомо уязвимую сторону — чёрных фишек-монеток осталось гораздо больше, чем красных. Состязаться в на-джи, впрочем, было ей не в новинку. Алаойш считал, что эта игра как нельзя лучше подходит для кимортов, ибо она требует безупречной памяти и способности просчитывать всё наперёд; талантливой ученице он сдавал, самое большое, одну партию из двадцати, а единственным, кто мог с ним тягаться, был Дёран.

Дёран, к слову, не проигрывал никогда.

Сейчас же при кажущемся разнообразии ходов каждый из них лишь ухудшал положение игрока и неминуемо вёл к краху.

«Значит, меня проверяют».

— С удовольствием, — ответила Фогарта вслух и села за стол, подогнув под себя ноги. — А какие правила на-джи у вас тут, в Кашиме?

Женщина с показным удивлением выгнула брови:

— Правила? Разве они не одинаковые повсюду — от северных хребтов и до южных пустынь?

Фог снисходительно улыбнулась, с трудом сдерживая нервную дрожь:

— Зависит от того, кто играет. Например, мы, киморты, ходим так, — и она указала на доску, меня окрас «монеток» так, что ситуация в корне изменилась, и теперь уже кораллы теснили обсидиан. — Ваш ход.

Женщина усмехнулась и двинула чёрную фишку вперёд.

— А ты дерзкая.

— Ты тоже, — парировала Фогарта, хотя внутри у неё всё скручивалось от волнения. — Кто надоумил тебя послать за мной воинов с морт-мечами, михрани?

Красная «монетка» сдвинулась с места и, кувырнувшись в воздухе, разделилась на две.

— О, это лишь проявление уважения — обеспечить гостье достойную свиту.

Обсидиановая фишка пересекла доску и добралась до края — за один ход, против всяких правил.

— А дурман в курильницах, лишающий кимортов силы — тоже проявление уважения? — тихо спросила Фог и взглянула на михрани в упор, не отводя взгляда, пока та отвернулась первой. — Кашим воистину испытывает моё милосердие. Не жди, что я упаду замертво; дым не касается меня. Ты лишь тратишь драгоценную отраву понапрасну.

Женщина хлопнула в ладоши; появились рабыни и унесли курильницы, все до одной.

— Теперь ты выслушаешь меня?

— А стоит?

Михрани не стала больше тянуть время и ответила прямо:

— Уходи из Кашима. Твоё появление здесь — горе для всех нас. Ты рушишь то, что веками строилось людьми более мудрыми, чем ты.

…Морт, густая и вязкая, как смола, уже не вмещалась в покои и просачивалась наружу, получая власть над всем, что содержало мирцит или драгоценные камни высокой чистоты. Лампы, охладительные панели, воздуховоды, потайные ловушки, усиленные стреломёты в руках у убийц на верхнем ярусе, записывающие голос шкатулки, морт-мечи на поясах у стражи, ожидающей сигнала к атаке…

Фог глубоко вдохнула, зажмурившись, и отпустила свою силу, вкладывая в неё единственное стремление — сломать. Раздался треск — со всех сторон одновременно; он был коротким, тихим, мелодичным, а оттого особенно жутким.

Когда она снова открыла глаза, поблизости не осталось ни целой мирцитовой капсулы, ни чистого камня, и даже стол для игры в на-джи рассекала глубокая трещина.

— Я уйду, когда получу то, за чем пришла, михрани. Ты славишься мудростью — вот и прояви мудрость, — сказала Фогарта негромко, потому что у неё не хватало сейчас сил, чтобы повысить голос. По виску противно сползала капля пота. — Я не ищу себе врагов, но и оскорбления спускать не собираюсь.

Женщина громко сглотнула — и отодвинулась, самую малость, но достаточно, чтобы острый взгляд киморта заметил разницу.

«Значит, мне удалось её напугать».

— Ты ещё молода и не имеешь представления, на что посягаешь.

Скрывая дурноту, Фог склонила голову к плечу и мягким, у Дуэсы позаимствованным жестом, потёрлась щекой о нежную ткань хисты.

«Надеюсь, мне хватит сил, чтобы вернуться».

— Ты тоже не знаешь всего, михрани, — наобум произнесла она. — В на-джи есть правило: можно разменять несколько своих «слабых» фишек на одну в «сильной» позиции. Знаешь, в чём главная опасность? Переоценить или недооценить… и никогда никакая фишка, к слову, не посчитает себя «слабой», но истинную её ценность определяет хозяин. Тот, кто делает ход. Ты мудрая женщина, михрани, — смягчила она интонации. — Вот и направь свою мудрость на то, чтобы узнать, отчего я вообще решила прийти в Кашим. Ведь кто-то шепнул словечко и подтолкнул меня по доске… Доброй ночи. Не стану злоупотреблять твоим гостеприимством, пожалуй, и выход найду сама.

Когда Фогарта поднялась на ослабевших ногах, то все «монетки» на поле стали уже красными. Михрани глядела на них со странной задумчивостью и что-то шептала себе под нос.

«Что ж, надеюсь, что поиски предателя займут её достаточно… А ещё лучше, чтоб все они между собой передрались».

Насчёт выхода она слукавила: сил её хватило только для того, чтоб добраться до ближайшего окна и выскочить наружу, смягчив себе приземление морт. Дорога до чайной прошла как в беспамятстве, и лишь чудом никто не поднял руку на ослабевшую чужеземку. Несколько раз Фог мерещилось, что её преследуют, однажды она даже будто бы разглядела отличительный знак — такой же, как купчей на «Штерру», но обошлось.

А в самом конце из ниоткуда выскочил Сэрим, злой, как эль-шарих.

— Тебе чего-нибудь сделали? — спросил он, встряхнув её за плечи. — Тебя обидели? Отравили?

— Это я их обидела, — гордо сообщила Фог. И добавила: — Только очень устала… Поможешь мне подняться?

Уснула она, кажется, прямо на ходу и проспала весь следующий день и ещё ночь, а когда занялся новый рассвет, то прибыл уже другой посланник с приглашением.

— Два часа дожидается, — таинственным шёпотом сообщил Сэрим, когда Фогарта спустилась в зал. — Я ему сказал по-дружески, мол, госпожа киморт отдыхать изволит, так он ответил: «Да будет спокойным её сон» — и сел в углу. Вон, до сих пор сидит.

Посланник, худощавый мужчина лет тридцати в простых зелёных одеждах, и впрямь невозмутимо наслаждался цветочным чаем и засахаренными фруктами. Свиток в запечатанной тубе лежал рядом, у правой руки; оттиск в сургуче выглядел знакомым.

«Тот же самый, каким заверена купчая на "Штерру"».

— Ты такой знак раньше видел? — спросила Фог тихо и начертила символ прямо на столешнице. Линии вспыхнули и угасли. — Третий раз его встречаю.

Сэрим вскинул брови.

— Немудрено… Знаешь, кто такой рагди?

В памяти тут же всплыли объяснения Сидше.

— Хозяин воды в Кашиме — а значит, и всего города. Сын михрани. Только который, старший или младший?

Посланник, довольно жмурясь, всё так же прихлёбывал чай, словно и не замечал перешёптываний у себя за спиной.

— Младший. Старший больше воинов уважает, а этот — торговлю, — ответил Сэрим, перегнувшись через стол. — Человек незаурядный, бедняки Кашима его любят. Но нрав у него крутой; если характерами не сойдётесь, злее врага не найдёшь. Видно, и он следом за матерью тебя в гости зазвать хочет. Пойдёшь?

Фог кивнула, почти не размышляя.

— Пойду. Его люди за мной вчера от самого дворца михрани следовали. Если бы хотели вред причинить, то тогда бы и напали… Но сперва — давай, что ли, позавтракаем. Что нового произошло, пока я спала?

Вестей было немного. Прошёл близ города ураган-садхам — подобрался к самым южным воротам, но затем свернул в сторону, точно испуганный тхарг. Один почтенный торговец повесился в собственном доме; у другого загорелся склад со всем имуществом, а это, считай, тоже погибель; третий пил-пил северное вино из ойги, отмечая удачную сделку, да и упал замертво — друзья запричитали, что его отравили, вот только яда лекарь никакого не нашёл.

Объединяло их одно — недавно они прибыли из Шуду вместе, одним караваном, и бахвалились хорошей прибылью.

— А ещё все трое водили дружбу с тем собачьим сыном, у которого ты своего капитана забрала, — хитро улыбнулся Сэран. — Он, говорят, двумя днями раньше спешно отбыл из города, потому и спасся.

Михрани после стычки сказалась больной и затворилась в своём дворце, а гонцы от неё полетели по всей пустыне. Из Ашраба, столицы, выдвинулся большой отряд под знамёнами конклава, но куда он направился — слухи молчали. Жрицы из храма пяти ветров сумели связаться наконец со своими сёстрами из Дабура, однако новости сохранили в секрете, только вывесили траурные стяги на стены, не объясняя ничего, и зажгли горькие, скорбные благовония.

«Верно, узнали об эпидемии», — подумала Фогарта.

Дослушав рассказ Сэрима, она демонстративно отставила опустевшую пиалу; тут же к столу подскочил посланник и почтительно склонился:

— Мой господин приветствует благородную учёную-киморта, ясноокую деву Сой-рон, и приглашает скоротать время за нескучной беседой. Воистину дворец моего господина полон чудес и достоин того, чтобы ублажать взгляд высокой гостьи. Однако если она пожелает, мой господин сам прибудет в любое выбранное ею место, ибо любопытство его так же велико, как и уважение к ней.

Глаза у Сэрима округлились, и он уважительно качнул головой.

Фог с трудом сдержала смешок.

«Интересно даже, чем я заслужила такое почтение».

— Что ж, надеюсь, идти недалеко, — ответила она, поднимаясь из-за стола. — Веди.

— Самоходная повозка домчит нас быстрее ветра, — снова поклонился посланник. — Если, конечно, госпожа осенит её своим присутствием.

— Ой, а можно? — вырвалось у неё, и Сэрим раскашлялся, скрывая веселье. — То есть, конечно, я осеню! И с превеликим удовольствием. Я думала, здесь по городу передвигаются только на паланкинах.

— Мой господин труду носильщиков предпочитает силу морт, — ответил посланник, не моргнув глазом. — Прошу, следуйте за мной.

Снаружи и впрямь стояла самоходная повозка — не такая манёвренная и лёгкая, какие раскатывали по Шимре, но и не такая неуклюжая громадина, на которых передвигались караваны по пескам. Внутри оказалось отнюдь не жарко — по углам висели охлаждающие воздух «фонари» с сияющими капсулами внутри. Посланник, ловко подвернув полы своих длинных одежд, вскочил на место возницы и сноровисто ухватился за рычаг.

— Вы держитесь лучше, госпожа.

…он и впрямь быстрее ветра, а ещё лихачил на поворотах. Поначалу Фог пропустила его предупреждение мимо ушей, но затем, дважды пребольно ударившись плечом, на всякий случай приклеила себя морт к лавке. Зато поездка закончилась очень быстро — пронеслась за окном череда улиц, пустеющих в преддверии дневной жары, и вот уже показался впереди роскошный дворец, примыкающий к храму.

— Прошу, госпожа, — посланник протянул руку, помогая выбраться из повозки. — Надеюсь, путешествие вас не утомило?

Стало смешно.

— О, нет! — с лица никак не получалось согнать дурацкую улыбку, недостойную благородной учёной-киморта. — Напротив. Надо будет попробовать как-нибудь сундук тоже разогнать посильнее.

— Сундук?

— Ну, по пустыне я на сундуке передвигалась. Он большой, там, пожалуй, человека четыре поместится. А если чуть подъёмную силу увеличить…

После визита в резиденцию михрани было ясно, куда надо смотреть и на что стоит обращать внимание. И теперь, вновь проходя через анфилады следом за посланником, Фог невольно отмечала, что слуги, которые попадаются по пути, облачены не в прозрачную кисею, а в обычные одежды, в каких и по городу не стыдно прогуляться. Курильницы встречались изредка, и испускали они лёгкий, свежий дымок — так пахнет смола на севере, если её разогреть между пальцев. Все комнаты хорошо охлаждались, а в некоторых — в тех, где били прямо из пола фонтаны — становилось даже зябко.

— Сюда, госпожа.

Фогарта очутилась в просторных, очень светлых покоях, обставленных по сравнению с предыдущими помещениями весьма скромно. Пол был вымощен молочно-белыми плитами с едва заметным золотистым орнаментом; в стенных нишах располагались вазы, некоторые пустые, а другие — с букетами из бледно-розовых цветов. Искусно расписанный потолок на языке образов, понятных даже чужеземке, рассказывал о том, как в Кашиме появились его знаменитые три дюжины источников. Ближе к внешней стене, под витражными окнами в голубых и лиловых тонах, располагался стол, накрытый для чаепития — множество чаш разной высоты и глубины, наполненных фруктами и сластями, сыром и крохотными ароматными лепёшками, а также сосуды с напитками, горячими и охлаждёнными.

«Ловушка?» — пронеслось в голове.

Однако морт показала, что ничего подозрительного ни в угощении, ни в воздухе нет. Даже травы, которыми были набиты подушки для сидения, были самыми обыкновенными, такие использовались повсеместно. Фог успела только устроиться за столом и с любопытством потянуться к незнакомым бледно-голубым водянистым ягодам, когда двери распахнулись, и в покои вошёл стройный мужчина, довольно красивый, с сильно подведёнными глазами и с волосами, убранными в замысловатую причёску.

Конечно, она тут же узнала его, несмотря на макияж и перемену одежды.

— Ты! — вырвалось у неё. — Ты ведь посланник?

— Даже моя мать не знает закона, по которому человеку запрещается доставлять своё собственное послание, — невозмутимо ответил мужчина и сел напротив неё, подогнув под себя ноги. А затем не удержался и улыбнулся мальчишески: — Ну, каков из меня возница?

— Ужасный, — честно призналась Фог. — Мне очень понравилось!

Он подмигнул — и рассмеялся, кажется, что просто от избытка счастья, и от этого ей тоже стало весело и легко. В затылке появился лёгкий звон; морт по-прежнему не находила никакой опасности, но эффект был словно от слабого, медленнодействующего дурмана…

«Да меня ведь очаровать пытаются! — дошло наконец с опозданием. — Как там Дёран говорил… Вскружить голову?»

Теперь, когда Фогарта догадалась, маленькие тайные уловки хозяина дворца стали вполне очевидны. Он подражал её мимике и жестам — аккуратно, так, чтоб это не выглядело передразниванием; тембр голоса, быстрый и ловкий переход на «ты», умение удивлять, заботливость, подчёркнутое гостеприимство… И взгляд, который словно говорил: «Тс-с, у нас с тобой общий секрет, только наш!»

«Так вот почему Сэрим считал его опасным», — подумала она, но не успела ничего сказать, ибо хозяин дворца снова перехватил инициативу — и ошарашил вопросом:

— Ты любишь свою мать?

— Я её не знаю, — от неожиданности не сумела солгать Фог. И начала оправдываться зачем-то: — По большей части все киморты таковы. Когда родители — обычные люди, то ребёнку нелегко. В четыре года происходят изменения, и человеческое дитя становится кимортом, начинает видеть и чувствовать морт. Это и страшно, и прекрасно одновременно… Беда в том, что не сразу учишься снова смотреть на мир прежними глазами, очень долго себя и других кимортов видишь такими… такими сосудами, наполненными светом, что ли. А простых людей… Не знаю, как объяснить. Бесцветными, пожалуй. Помню, когда учитель появился в дверях нашей усадьбы, я сразу пошла за ним, потому что он был такой же, как я. А родители стали чужие… — она осеклась.

Привычные истины, озвученные сейчас, со стороны показались жутковатыми. Вспомнились сразу слухи о том, как некоторые семьи вдали от столицы подолгу скрывали появление детей-кимортов, чтобы не лишиться их, и этим навлекали на себя большие беды. Морт, если не обуздать её, могла притянуть болезни, шторма, мертвоходцев породить, а то и иных тварей, похуже и пострашнее.

Раньше истории о таких людях удивляли её, но теперь, наверное, она понимала их лучше.

— Можешь не объяснять, — мягко произнёс хозяин дворца и, выхватив с блюда одну красную ягоду, раздавил её пальцами, с бездумной жестокостью размазывая по ладони сладкий сок. — А вот я свою мать ненавижу. Столько зла, сколько она, никто мне не сделал, даже братец, который через день трясёт саблей и грозится снести мне голову… Когда я был юн, то не понимал, куда пропадают люди, которые милы моему сердцу. Кормилица, нянька, учитель словесности — я до заката могу перечислять, а список имён не иссякнет. А потом, когда мне исполнилось тринадцать, я полюбил одного человека. Он был умён, этот мальчик, кланялся и просил, чтобы я держал это в тайне… Но мать всё равно узнала и продала его на рудники, где добывается мирцит — нежного гаремного раба, чья кожа не знала солнца. Он там не протянул и трёх дней.

«Вот, значит, в чём дело».

— У тебя во дворце нет рабов, — произнесла Фог задумчиво.

Хозяин дворца не солгал ни единым словом; может, не договорил что-то, но правды не исказил — или по крайней мере был уверен в том, что всё это правда.

— Верно, — улыбнулся он тонко. — А ты наблюдательная.

— Как твоё имя?

— Ачир.

По спине у неё пробежали мурашки.

«Как сладкоголосая птица… О чём думала мать, называя его так? Участь птицы — жить в клетке».

— И чего же ты хочешь, Ачир, от киморта из Шимры? — спросила она, отбросив беспокойство.

Сын михрани, был умён; это значило, что он хотя бы не станет поступать опрометчиво и просить об услуге, которую не сможет получить.

— Двенадцать морт-мечей, — ответил он без колебаний, и его прелестное лицо стало на мгновение жёстким, почти пугающим. — Ровно на два больше, чем у моего брата и у матери вместе взятых. Тогда я стану настоящим рагди и смогу изменить Кашим, как того желаю.

Фог склонила голову набок, задумываясь, учитывали ли его подсчёты те четыре клинка, которые она на днях сломала во дворце у михрани… Что же касалось просьбы, то всё было сложнее, чем на первый взгляд.

Первым порывом стало ответить согласием. Ачир вызвал безусловную симпатию — и своим умом, и темпераментом, и тем, что покончил с рабством хотя бы в собственном дворце, явно намереваясь распространить это на весь Кашим. С другой стороны, пока город, пусть и охваченный пороками, как болезнью, находился в равновесии. Братья, соревнуясь за титул рагди, сдерживали друг друга, а михрани умело манипулировала ими и не стеснялась обращаться за помощью к другим своим сыновьям. В итоге купцы в Кашиме процветали…

…но в основном за счёт работорговли и контрабанды.

«Чем будет жить город, когда то, что составляет основу его благополучия, рухнет? — вкрадчиво шептал мерзкий голосок, ратующий за то, чтобы бросить всё как есть и бежать. — Чего будет стоить его жителям настоящая война между братьями?»

Ответов не было.

Ачир, точно зная о терзавших её сомнениях, обронил как бы между прочим:

— Говорят, люди видели у тебя ученическую печать…

Фогарту бросило в пот.

«Это что, угроза?»

— Ужасный исход для всего Кашима, — ответила она, с трудом скрывая волнение. — Ведь если бы подобные вести дошли до Шимры, то за сбежавшей ученицей явились бы сразу трое кимортов… Пятеро, если её учитель, к примеру, был особенно уважаемым в цехе, — уточнила она, припомнив, перед кем ручался за неё Алаойш. — И ученице, конечно, неприятно было бы прервать путешествие, но для неё бы это обернулось всего лишь десятью годами работы во благо цеха. Но если бы попутно выяснилось, что ученицу похитили, и она с трудом спаслась… Не думаю, что киморты из Шимры отличают одного работорговца от другого, а его в свою очередь — от благочестивого обитателя Кашима. Впрочем, — повысила она голос, едва не сорвавшись на хрип, — это всё лишь теоретические рассуждения. Не припомню, чтобы я кому-то показывала здесь свою печать.

Ачир моргнул, то ли изображая замешательство, то ли действительно растерявшись, а затем потянулся за пиалой для чая:

— О, без сомнения. Я-то хотел узнать другое: в целом ученикам кимортов можно выполнять заказы?

— Можно, если они несложные, — быстро ответила Фог.

— А чем определяется сложность?

— Ну… гордостью ученика? — предположила она, пожав плечами. — Что посчитаешь простым, за то и берёшься.

«По крайней мере, так учитель говорил».

— А ты гордая? — с прищуром поинтересовался Ачир.

— Нет, — сказала Фогарта резко. А затем вспомнила, что творила в последнее время, и понуро призналась: — То есть да. Очень гордая.

Он кивнул, нисколько не смущённый таким ответом:

— Значит, ничто не мешает тебе взяться за морт-мечи.

Фог хотела было возразить, что она ещё не согласилась, но затем поняла, что хочет ему помочь. Просто так — вопреки разумным доводам в пользу побега из города, с учётом даже того, что михрани почти наверняка станет её злейшим врагом, а сам Кашим, возможно, погрузится в кровавую междоусобицу…

Поддержать Ачира было правильно — так подсказывало её сердце.

— Мне нужно точное задание — что должны, по-твоему, делать морт-мечи, как выглядеть, сколько весить. Далее, определимся с материалами…

Оказалось, что многое из затребованного у Ачира уже наготове — вероятно, он пытался уже подступиться к кому-то другому с такой просьбой, но безуспешно. Возможно, тогда сделку сорвала михрани, или тому проезжему киморту вовсе было не до того… Оплата полагалась щедрая: и в золоте, и в драгоценных камнях, и в мирците — и, что ещё важнее, с поиском проданных северян Ачир тоже пообещал помочь.

— Без покровительства моей матери такое дело провернуть было бы невозможно, — предупредил он сразу. — А сама она, при всей её жадности, побоялась бы связываться с кимортами, не будь у неё покровителя в Ашрабе. Возможно, тебе предстоит схлестнуться с конклавом, а это вовсе не то же самое, что запугать одного купца.

— Справлюсь, — отмахнулась Фог, понимая, что выбора у неё нет.

Она надеялась на то, что конклав не целиком замешан в работорговле, ведь для кого-то же отправлял Иаллам свои донесения, уверенный, что на Дабур и его правителя обрушится справедливое возмездие…

«В конце концов, — подумалось ей, — нам не надо воевать со всем конклавом — надо найти союзников и отделить их от врагов».

Уже перед самым прощанием, когда договор был подписан и установлен срок в дюжину дней, Ачир неожиданно попросил:

— А теперь, красавица, обрушь здесь потолок и ступай прочь так, словно ты очень разгневана. Можешь даже побранить меня на людях.

— Зачем? — опешила Фог.

— Ну как же — зачем? — плутовато усмехнулся он. — Пускай моя мать до поры считает, что мы с тобою рассорились. Так и ей спокойнее, и нам. А я буду каждый день присылать тебе в извинение ларцы с дарами, которые ты станешь гневно отправлять обратно…

— …вкладывая готовый меч в опустевший ларец? — догадалась Фог и невольно рассмеялась: — Хитро. А «дары» — это материалы для клинков?

— Истинно так! Думаю, дюжины дней как раз хватит, чтоб меня, грубияна, простить, как думаешь? Или наоборот, не простить, а в ярости покинуть город, выкрикивая проклятия… Кстати, проклятия кимортов сбываются?

Уничтожать фрески на потолке и бить витражи Фогарте было жалко, так что она проделала в стене аккуратную дыру, сопроводив это оглушительным шумом, вспышками огня и дымовой завесой, а затем вернулась в гостевой дом — и принялась за работу.

Один морт-клинок ей делать уже случалось, но вот дюжину за раз — никогда.

Сердце трепетало в предвкушении.

Сэрима же новости не обрадовали.

— Влезть в семейные распри за власть — ничего хорошего, — посетовал он, выслушав рассказ. И взлохматил сердито волосы: — А, чего я хотел — чтоб тебя в покое оставили, что ли? Не бывать этому. Младший сын михрани ещё не так плох.

— Почему «не так плох»? Потому что он рабство искоренить хочет? — спросила Фог рассеянно; всё внимание её сосредоточилось на том, чтобы просчитать, сколько нужно мирцита, чтобы создать воспламеняющий меч и при этом половину гостевого дома не разнести. По всему выходило, что прежде чем за сложное дело браться, хорошо бы и потренироваться. — Сэрим, хочешь вечное огниво? Просто так, в подарок.

— Потому что готов с женщиной честно дела вести, а не ищет глазами её мужа, брата или отца, — по инерции откликнулся тот, а затем обернулся с любопытством: — А? Ты сказала — огниво?

— Ну да. Только оно будет в виде маленькой серебряной спицы с рубиновым зерном…

На том обсуждение сделки с Ачиром закончилось; Сэрим больше не ворчал. Подарки, к слову, получил не только он. Для хозяина чайной Фог сделала нож, который никогда не тупился, его жене вручила лампу, где в маленькой стеклянной колбе жили искры небесных огней: проку с них было немного, но зато красоты по вечерам — с избытком. А из деревянной шкатулки, за бесценок купленной на базаре, вышел хороший охлаждающий ларь. Его Фогарта попросила доставить на «Штерру», втайне надеясь на ответное послание, но мальчишка, который выполнял поручение, сказал, что капитана на месте не оказалось, а дар со всем почтением принял высокий северянин.

«Март, — подумала она. — И куда же Сидше отправился без телохранителя?»

Пойти он мог куда угодно, но представлялся ей отчего-то лишь увеселительный дом, окутанный, как туманом, сладкими благовониями и тихим женским смехом, и от этого в груди становилось холодно, а мысли путались.

Изготовление же мечей продвигалось без особых проблем. Ачир был человеком практичным, он не просил ничего необыкновенного, только самое простое: чтоб клинок или порождал огонь, или сковывал тело невидимыми путами, или вытягивал тепло, обращая воду в лёд, или отбрасывал противника, поднимая его в воздух, или разрубал даже камень и не тупился… Фогарта честно предупредила, что её мастерства не хватит на то, чтоб сотворить такие мечи, которые можно подзаряжать у мастера даже после смерти киморта-создателя. На это сын михрани спокойно спросил:

— Сколько тебе лет, ясноокая?

— Двадцать три, — с вызовом ответила она.

— Мне тридцать пять, а значит, жить осталось полвека, — сказал Ачир без тени печали. — Пустыня быстро старит. Я уйду гораздо раньше тебя, а что с мечами станут делать мои наследники — им и решать.

После этого Фогарту по неизвестной причине охватило беспокойство; она достала старые записи о том, как продлевал Алаойш жизнь своей собаке, Оре, и погрузилась в размышления, как можно с человеком сделать то же самое… Некоторые киморты умудрялись сохранять своим возлюбленным жизнь по веку и даже дольше, но большинство не заводили семей с обычными людьми — или они делали это ближе к сбросу, который уравнивал их с простыми смертными.

«А я ещё слишком молода, — промелькнуло в голове. — Скольких мне предстоит потерять?»

Сэрим, заметив неладное, силком отобрал у Фог записи и сложил в сундук, ворча, что, мол, сначала надо одну работу сделать, а затем уже о другой думать. Среди прочих тетрадей он приметил дневники Миштар — и переменился в лице:

— А это у тебя откуда?

— Подарили, — смутилась она. — Я вычитала в книгах про эхо, захотела узнать побольше, и вот…

— Кто подарил, Дёран? — резко спросил Сэрим.

Фогарта опешила:

— Нет, учитель. Алаойш Та-ци, я говорила о нём…

— А, — откликнулся он коротко. Быстро пролистал дневники, так, словно умел читать на древнем наречии, а затем добавил: — Там двух последних листов не хватает.

Пояснять, что это значило, Сэрим отказался и больше о дневниках не заговаривал.

Так или иначе, но вскоре оговорённая дюжина дней подошла к концу. Мечи были готовы. Финальную плату Ачир доставил сам, вновь нарядившись собственным посланцем.

— Уезжай из Кашима нынче же ночью, — посоветовал он, вальяжно развалившись на жёстких подушках. — Моя мать что-то подозревать начала, неровен час — попытается или тебя отравить, или обвинить в чём-нибудь, а то и вовсе пожар в квартале иноземцев устроить. Я её нынче вечером займу, отплачу любезностью за любезность, как в тот раз, когда она мне с тобой не позволила встретиться и купчую на дирижабль передать… Но если слишком протянешь с отъездом, то быть беде.

— Благодарю за совет, — серьёзно ответила Фогарта, склонив голову в знак уважения. — И за помощь с поиском проданных северян тоже спасибо, — указала она на свитки, переданные вместе с платой за мечи.

— Пустое, — белозубо улыбнулся Ачир. — Где у работорговцев беда, там мне счастье. Удачи тебе, ясноокая. Друг у тебя красивый, — добавил он вдруг, искоса глянув на Сэрима.

Тот отчего-то закашлялся и поспешно уткнулся в пиалу с чаем, делая вид, что занят исключительно ею.

Дольше задерживаться в оазисе смысла и впрямь не было. Сведения из учётных книг, слухи с рынка, свитки Ачира — всё недвусмысленно указывало на то, что кимортов-рабов следует искать в Ашрабе, Городе Ста Чудес, а покровителей работорговцев — в конклаве… Так что стоило только сумеркам опуститься на Кашим, Фог собрала разбросанные по комнате вещи — немного-то их и оказалось — и погнала сундук вниз. Сэрим пошёл с ней вместе, даже не объясняя ничего, словно это само собой разумелось.

Путь их лежал к городскому воздушному порту, где величественно воспаряли над оазисом дирижабли, готовые отправиться в далёкий путь, а капитаны прохаживались у швартовочных мачт, вербуя работников, завлекая к себе богатых нанимателей и просто красуясь на фоне своих кораблей.

Нужный дирижабль Фог узнала издалека — пронзительно-синий, ослепительно-белый, как бездонное весеннее небо с проседью облаков.

— Госпоже нравится «Штерра»? — раздался знакомый голос у неё над плечом.

«Госпоже нравится её капитан».

— Очень, — ответила Фогарта, заливаясь румянцем, как цветы эрисеи в ночь перед тем, как осыпаться на землю пунцовым ковром. — Мне нужно в Ашраб.

— Мы прибудем туда быстрее, чем путешествие успеет наскучить, — совершенно невозможным, точно ласкающим голосом пообещал Сидше, слишком близко склоняясь к её уху. — Вот только команды у меня не хватает…

— Один киморт стоит мастера, механика и дюжины рабочих вместе взятых, — буркнул Сэрим, прерывая их. Они разом отпрянули друг от друга, точно застигнутые врасплох строгим учителем. — Да и я не безрукий, на что-нибудь сгожусь. Давайте-ка, что ли, подниматься на борт. Что-то не хочется мне столкнуться с происками михрани, если этот проходимец, Ачир, не сумеет должным образом отвлечь её.

…Когда «Штерра» взмыла над городом, Фог тайком ухватилась за краешек одежд Сидше; сердце тут же зачастило, но вовсе не оттого, что стремительно нарастала высота, а жестокий оазис Кашим постепенно превращался в россыпь огней посреди бескрайних тёмных песков.

Летели через пустыню алые вихри садхамов, извивающиеся, подобно змеям; стремительно неслась кавалькада всадников-арафи под знамёнами конклава в Дабур; михрани рвала на себе волосы, потому что упустила возможность отомстить обидчице, и бранила своего коварного сына на чём свет стоит.

До Ашраба, Города Ста Чудес, оставалось ровно семь дней пути.