ГЛАВА 9. ЯРОСТЬ

Алаойш Та-ци, Западный Лоргинариум и Ульменгарм

После первого успеха с верёвкой из морт обучение Рейны пошло на лад.

Шалаши она теперь каждый раз возводила сама, не позволяя помогать ей даже советами — даже обещание взяла с остальных, что, мол, вмешиваться не станут. Тайра, впрочем, быстро научилась обходить это условие, обращаясь не к девочке, а к Алару:

— Вот дивлюсь я, эстра… Выходит, что вашей силе даже кусатики не помеха?

— Кто-кто? — переспрашивал он с любопытством, невольно повышая голос.

— Кусатики, — охотно повторяла та. — Жучки такие маленькие, кусачие — у них, видать, в том бревне гнездо. Видишь, выползают стайкой? Чёрненькие такие.

В такие моменты Рейна обычно забывала, что она киморт, визжала так, что глохли пролетающие птицы — и отшвыривала злополучное бревно сразу на пятьсот шагов. А Тайра, насмеявшись вволю, принималась рассказывать, какие травяные отвары и курения могут отпугивать насекомых, какие — змей.

— А людей что-нибудь отпугивает? — задумчиво спрашивала Рейна потом.

— Серьёзная рожа. Вон, смотри, как твой учитель призадумался, как брови нахмурил — разве ж к нему сейчас кто-то в своём уме сунется?

Девочка охотно соглашалась, Алар притворялся рассерженным — словом, всем было весело.

Пищи для размышлений, впрочем, хватало.

Вспоминать что-либо о загадочном «эхе Миштар» он больше не пытался, опасаясь, что вовсе лишится рассудка из-за отката, но название это затвердил накрепко и пообещал себе добраться как-нибудь до толковой библиотеки. Спутник ведь гневно откликался лишь на обращение к запретным фрагментам прошлого, а намерение освоить заново утерянные знания не реагировал.

«Словно он не божество, явившееся в помощь, — пронеслась однажды мысль. — А злой сторож».

Алар ещё несколько раз пробовал помещать спутника в разные носители и отправлять прочь, выявив по ходу дела несколько занятных закономерностей. Во-первых, сама по себе сияющая звезда над плечом далеко отлетать отказывалась, упрямилась и очень быстро возвращалась на место. Во-вторых, не с каждым предметом спутник вообще взаимодействовал. Подходили вещи, созданные с применением морт — как, например, тончайший ишмиратский шёлк, из которого был сделан платок Скерты — или те, что имели в составе мирцит. Драгоценные камни, особенно чистые, и золото с серебром также пришлись ему по вкусу.

Всем параметрам наилучшим образом удовлетворял морт-меч, трофей из деревни хадаров.

Короткий, всего в локоть длиной, и очень лёгкий — он, вероятно, предназначался для мальчика из богатой и знатной семьи. Об этом свидетельствовала и тонкая работа, и солидная примесь мирцита в клинке, и целых пять чистейших самоцветов-кабошонов, украшавших эфес. Три располагались в гарде: два ярко-фиолетовых по краям, насыщенно-синий в центре; ещё парой камней, алым и золотистым, было инкрустировано навершие. В основании клинка виднелся герб ¬— горы, над ними солнце, всё окружено цепью. Подобный знак Алару уже приходилось видеть в Бере, на одном из камней в кладке фонтана-источника, но более схематичный, упрощённый. Энергия морт в мече давно иссякла, но в целом он оказался исправным: наполни его силой, подлатай кое-что в каналах, освежи мирцит в капсулах — и владей.

Страннику он подходил как перчатка, сшитая точно по меркам руки.

Звезда, которая обычно парила над плечом, невидимая для других людей, внутри меча начинала сиять мягким светом. Со стороны это выглядело так: сам клинок блестел вдвое ярче, а самоцветы сверкали, как в солнечный день. И если знания по-прежнему оставались запечатанными внутри странника, то сила — та самая морт — спокойно текла сквозь Алара, и он мог управляться почти с любым её количеством, не особенно утомляясь.

Как многоопытный трёхсотлетний киморт.

Вот только одно мешало: спустя некоторое время, в каждом случае разное, спутник выскальзывал из меча, возвращаясь на обычное своё место. И если Алар в этот момент пытался манипулировать морт, то неизменно происходила катастрофа — огонь то гаснул, то разгорался высотой до верхушек деревьев, временный мост распадался на отдельные стволы, а попытка починить одежду и вовсе привела к тому, что единственные штаны, и без того ветхие, разлетелись на лоскуты — к потехе Тайры.

Смеяться она, впрочем, перестала, когда ей пришлось делиться собственными запасными штанами.

— Одни убытки от этой вашей силы, — ворчала она, чуть расставляя пояс. — Эй, странник, они тебе чуть коротковаты будут. Ничего?

Меч лежал на земле — немым укором.

— Главное, что они есть, — вздохнул Алар, зябко кутаясь в одеяло. — Этак меня в город не пустят…

Так или иначе, а дорога до Свенна показалась ему короткой. И немудрено — не только из-за размышлений и экспериментов, но и благодаря Рейне: теперь, когда она научилась худо-бедно управляться со своими силами, передвигаться по лесным тропкам стало куда легче и приятней. Через три дня впереди завиднелась долина, посреди которой располагался город — с высокими стенами, с разноцветными стягами, в лёгкой дымке от топящихся печей. Вела к нему широкая дорога, людей на которой было даже больше, чем на базаре в Бере.

— Может, я в глуши и одичала, но что-то у меня предчувствие недоброе, — почесала Тайра затылок, издали глядя на вереницу караванов. — Ну, так или иначе, а идти надо. Если ничего полезного не узнаем, так хоть под крышей переночуем, в купальни наведаемся — не всё же в речке бултыхаться.

— Денег подзаработаем, по базару пройдёмся, — поддакнул Алар мрачно, украдкой затягивая пояс на штанах потуже: расставленные на скорую руку, они оказались чуть шире нужного и норовили соскочить, если небрежно завязать узел. — Хоть на людей похожи станем.

— А сейчас на кого похожи? — заинтересовалась Рейна.

— На чудищ лесных! — страшным голосом ответила Тайра, ещё сильнее взъерошив себе волосы и нахмурив брови. — У-у! А вот кого я сейчас защекочу?

— Ой, меня не надо, не надо! Ай!

На дорогу они вышли под смех и прибаутки, но вскоре весёлое настроение как ветром сдуло. Почти сразу им встретилась вереница измождённых, истощённых странников — большей частью стариков и совсем ещё маленьких детей. Их волосы были спутанными, лица — грязными; в стоптанных ботинках шла только одна женщина, одетая чуть лучше остальных, но у неё через лицо тянулся уродливый рубец, как от удара хлыстом, а левый глаз не открывался. И у всех, у каждого от одежды несло дымом — сильнее, чем немытым телом и лесной сыростью.

— Погорельцы? — негромко спросил Алар на источнике у сердобольного торговца-южанина, который велел служанке отнести обессиленным скитальцам хлеба и сыра.

— То мне неведомо, я тут человек чужой, многого не разумею, позор на мои седины! — уклончиво ответил купец, поглаживая белоснежную бороду. Затем оглянулся по сторонам и, перейдя на торговое наречие, добавил тише: — Но говорят, что они злоумышляли против самого лорги, да будет жизнь его длинна, как южная ночь в середине лета! И в неизбывной милости своей он всего лишь повелел убить каждого мужчину и женщину в поселении, кто держал оружие, а дома поджечь. Но как я, ничтожный, могу судить о мудрости лорги?

Та же служанка снова наполнила корзину припасами и понесла бродягам.

— Не боишься, что и тебя лорга осенит милосердием за помощь бунтовщикам? — спросил Алар прямо.

Купец сложил руки на груди, изображая крайнее смирение:

— Если благороднейшие из людей, что состоят в здешней дружине, спросят меня об этом, то со всем почтением я отвечу, что дал обет в храме пяти ветров не проходить мимо голодных, и да развеет меня садхам, если я лгу!

— А бывает садхам на юге?

— Раз не бывает, значит, и я не могу солгать, — усмехнулся купец. — А ты откуда идёшь, странник? Видел ли что интересного по пути?

— Ну, повидать мне довелось немало…

Обменявшись парой баек с южанином, Алар вернулся к своему маленькому каравану. Рейна, ошеломлённая видом погорельцев, спряталась между двух гурнов; Тайра же выглядела не удивлённой, но изрядно призадумавшейся.

— Что-то нищих стало много, — нехотя ответила она на вопрос, что её беспокоит. — Вон, юг с востоком воюют, а всё ж погорельцев там меньше. А чем ближе к Ульменгарму — тем сильнее гарью тянет. Будто там война ненастоящая, а настоящая — здесь…

Заметив, как косится на них дружинник, она благоразумно умолкла.

А между тем бродяги, калеки и попрошайки на тракте к Свенну действительно встречались куда чаще, чем близ Беры. И никого их появление не удивляло, более того, люди зачастую оставались совершенно равнодушными, словно это зрелище давно примелькалось… Позже Алар приметил и другую странность.

За всё время скитания по землям Лоргинариума он не увидел ни одного эстру.

В Беру, по рассказам Гаспера, за зиму заглянули двое странников — и прошли насквозь, не задерживаясь. В небольших деревнях же их не встречали уже несколько лет. И если в то, что кимортов на севере попросту стало меньше рождаться, ещё можно было поверить, то исчезновение сразу множества эстр — с трудом.

«Когда это началось? — размышлял он, придерживая гурна за повод. — И почему в Ишмирате ничего не заметили?»

Вывод напрашивался сам собой: заметили, но решили, что чем слабее сосед, тем лучше.

А когда до Свенна оставалось около часа пути, произошла весьма неприятная встреча.

В том месте, где дорога делала резкий поворот перед мостом через реку, вдали показалась группа всадников, направляющихся к городу. Передвигались они быстро, на крупных ездовых гурнах чёрной масти с укороченными ушами и заплетёнными хвостами; судя по богато украшенной сбруе и ладным доспехам с четырёхконечной звездой, издали сверкающей на груди, отряд был из Ульменгарма.

— Дружина лорги, — опознала их Тайра. И нахмурилась: — Давайте-ка с дороги отойдём, такие затопчут — и не заметят.

На всякий случай она себе платок на голову накинула и Рейне велела, но от беды это не уберегло.

Сперва дружинники — их было пятнадцать человек, как на подбор крепкие, широкоплечие — проскакали мимо, но через сотню шагов сбавили скорость. А затем и вовсе возвратились обратно; на ходу седоусый боец с золочёными нарукавниками выговаривал что-то командиру — молодому, с густыми светлыми волосами, заплетёнными в короткую косицу. Тот задумчиво кивал, отстукивая пальцами нервный ритм по собственному бедру.

Ни у того, ни у другого взгляды ничего хорошего не сулили.

— Эй, бродяга, — позвал усач, подъехав чуть ближе остальных. Дружина выстроилась полукругом; никто не обнажал оружия, но только пока. — Откуда держишь путь?

— С востока, — ответил Алар, качнув посохом из стороны в сторону, чтоб каждый уж точно разглядел красную ленту — знак эстры.

— И куда идёшь?

— Сейчас в Свенн.

— А потом? — повысил дружинник голос.

— А потом — посмотрим. Всё по воле морт.

Усач тронул поводья, понукая гурна объехать вокруг маленького каравана. Остальная дружина не двигалась с места. По спине у Алара пробежал холодок от множества внимательных взглядов, направленных на него.

«И чего им надо?»

— Дерзишь, значит, — произнёс наконец усач. — А за спиной у тебя что? Морт-меч?

От досады захотелось хлопнуть себя по лбу.

«Надо было хоть тряпкой эфес обмотать».

— Да, морт-меч, — спокойно подтвердил Алар, не давая даже тени сомнения отразиться на лице.

— И откуда он у тебя? — продолжил дружинник допрос. — Украл?

— Получил в оплату за работу.

— В оплату, значит… — Серые глаза сузились. — Отдай.

Горло резко пересохло.

«Вот, значит, как».

Словно наяву, он увидел, что случится дальше. Неважно, бросить меч на землю и сцедить-сплюнуть: «Забирай» — или со всем почтением вручить его, склонившись в поклоне, итог будет один. Командир сделает незаметный знак рукой — и дюжина с лишним морт-клинков вспыхнет, пробуждаясь; три удара можно отразить легко, пять — нужно постараться, а всё, что больше — верная смерть.

«Интересно, а с морт-мечом я смогу справиться со всеми? Спутник… Алаойш Та-ци, пожалуй, мог бы».

На том берегу реки, вдалеке, появилось облако пыли — со стороны города тоже приближалась кавалькада. Над лесом реяли птицы. Солнце то выныривало из-за рваных облаков, заливая светом далёкие склоны, то снова пряталось. Трепыхались на мосту стяги; ветер проносился по верхушкам деревьев и утихал.

— Отдай, — повторил усач.

И Алар очень ясно понял, что меч отдавать нельзя, как нельзя показывать малейшую слабость.

— Нет, — ответил он громко и очень ясно. — Я этот клинок пока продавать не хочу.

Стало тихо — кажется, даже стихли птичьи крики и жучиное стрекотание в траве по обочинам, только издали, от Свенна, доносился перестук копыт и звяканье сбруи.

Алар не пытался угрожать — просто стоял, скрестив руки на груди, словно он и впрямь был не бродягой без роду и племени, а надменным ишмиратским вельможей. Звезда странника над плечом сияла ровным холодным светом; морт стекалась к ней, скручиваясь в спираль.

Усач дёрнул уголком рта.

— Не по чину простому страннику владеть морт-мечом, — неожиданно подал голос командир.

Вспыхнула искра надежды.

«Заговорил — значит, посчитал равным. Уже хорошо».

Прогрохотали копыта по мосту; в приближающемся отряде всадников было вдвое меньше, всего семь, зато зелёные плащи у них стелились по ветру шёлком, а у того, кто ехал первым, на челе сиял тонкий золотой венец.

— Кому не по чину, а кому не по руке, — возразил Алар мягко, улыбнувшись краешками губ. — Он для отрока предназначен, не для взрослого мужа. Но работа любопытная. Вот разберусь на досуге, как он устроен, тогда и подумаю, продавать или нет…

— Да что ты заладил — продавать, продавать! — вспылил усач, не выдержав. — Живо отдавай, пока цел! Ты кому дерзишь? Немытый оборванец, а гонору, как…

Договорить он не сумел — оглушительно запели рожки, и на дорогу вылетел отряд из семи всадников. Хлопнул зелёный плащ на ветру, взрыхлили копыта красную землю — и предводитель отряда оказался аккурат между усачом и Аларом.

— Я слышал, ты тут жаловался на немытых оборванцев, — зазвенел голос, чистый и ясный, точно звук от третьей струны на семиструнке. — А воняет здесь только от тебя. Назовись. Хочу знать, кто посмел мне заступить дорогу.

Если усач и хотел что-то сказать про гонор, то попросту не сумел, ибо у человека, который к нему обращался, гордость оказалась выше небес, жарче пламени. И волосы, волной лежавшие на плечах, тоже были как огонь — рыжие, а глаза — серые с синевой, как речной лёд по весне. Черты лица, такие резкие, что, кажется, порезаться можно, смягчала россыпь веснушек на переносице и на щеках. Изящная рука, сжимавшая поводья, могла принадлежать девице, хрупкие запястья просили браслетов, а не начищенных наручей… и всё же с женщиной его было не перепутать.

А уж злости у него хватило бы на сотню хадаров.

— Итак? Не слышу ответа.

От его голоса даже у Алара по спине мурашки пробежали.

— Райдо, — еле слышно произнёс усач, обливаясь потом. — Из дружины… из двенадцатой дружины Ульменгарма.

Рыжий сощурился.

— И почему же ты, вонючий тхарг, посмел заступить дорогу наместнику?

Дружинники из первого отряда не смели глаз поднять — все, как один, и даже командир, хоть и скрежетал зубами, а молчал, позволяя усачу отдуваться за всех.

— Тут эстра… с морт-мечом… — выдавил из себя Райдо. Его уже начало колотить мелкой дрожью. — Дерзит… меча не отдаёт…

Рыжий повернулся к эстре — и фыркнул:

— Этот, что ли?

…а потом взял да и лихо спрыгнул на землю.

Ростом он оказался ниже Алара на целых полторы головы, но умудрялся всё равно смотреть сверху вниз.

— Ты эстра? — спросил он, задирая острый подбородок. — Покажи меч. Интересно.

Прямо над бледным лбом топорщился рыжий вихор и завивался в кольцо.

На сердце почему-то потеплело.

«Вот же смешной мальчишка».

— Держи, — ответил Алар, осторожно передавая ему меч. — Там на рукояти, э-э, сажа…

— Да мне-то что?

Рыжий наместник пару раз махнул мечом на пробу, рассёк травинку — и вернул его.

— Ну как? — полюбопытствовал Алар.

— Хороший баланс, — с деланым равнодушием ответил тот, обтирая испачканную руку краем драгоценного плаща. — И тонкая работа. Меньше чем за пятнадцать золотых не вздумай отдавать.

— Да я вроде и не собирался…

— И правильно. Ты ещё здесь? — добавил он холодно, оборачиваясь к усачу. — Пошёл прочь. Ничтожество.

Командир первого отряда, от досады стирая зубы в пыль, всё-таки дал знак отходить. Через несколько минут от группы всадников осталось только облако пыли далеко на дороге. Рыжий наместник всё это время молчал и хмурился, обращая на Алара не больше внимания, чем на камень на обочине, а затем так же молча вскочил на своего гурна, поддал ему пятками — и, в окружении молчаливой охраны, унёсся вихрем прочь, только зелёный плащ на ветру и хлопнул.

— С дороги сойти надо, спрятаться, — подала голос Тайра из-под покрывала. Испуганной она не выглядела, а в правой руке крепко сжимала нож. — С того жирного усача станется и вернуться за нами. Ты спрятать нас сможешь?

— Смогу, — откликнулся Алар, по-прежнему глядя вслед всадникам в зелёном. — Что это за сердитый мальчишка был? Называл себя наместником, но на вид — ребёнок ребёнком.

Глаза у Тайры, и без того большие, и вовсе округлились.

— Ты гербов его не узнал? Это Мирра, наместник юга. Мстительный и свирепый, говорят… Ты чего смеёшься? Мало тебе было? Вот ведь Аю пошутил, дал попутчика, беда на беде и бедой подгоняет…

Пока они прятались в чаще и скрывали следы, Тайра немного рассказала о Мирре. Среди других наместников он и впрямь прославился нравом гордым, диким и мстительным. Терпеть не мог, когда хвалили его красоту, и карал за это нещадно; в боевых искусствах не преуспел, но с морт-мечом управлялся на диво хорошо; хоть других задирать и любил, но всё же простых людей не обижал — считал, нет интереса в том, чтобы растоптать слабого. А больше прочих, как поговаривали, ненавидел своего брата Кальва, который во всём оказался противоположностью ему: с мягким характером, открытый, честный, и по виду тоже — рослый, широкоплечий.

— Выходит, он не нас из беды выручал, а дружинников дразнил? — развеселился Алар ещё больше.

— Ну, уж не по доброте душевной заступился, — откликнулась Тайра, вглядываясь в ей одной видимые тропы. — Пойдём-ка сюда. Там чуть дальше есть овраг, за ним — холм, там и остановимся… Биргир, наместник запада, то Кальва поддержит, то Мирру — люди сказывают, помирить их хочет. А мне думается, что не мирит он их, а ссорит. В Бере знаешь, что говорили? Как Мирра на запад ни поедет, так возвращается злее прежнего.

— А кто говорил?

— Да служанки у этого, у Гаспера…

Вечер и ночь они провели в укрытии. Но дружинники точно позабыли о них, и не думая возвращаться ради мести безвестному эстре. Возможно, побоялись вновь столкнуться с Миррой или поспешили по своим делам, но настало утро — а ничего страшного так и не произошло. Рейна, уже оправившаяся от испуга, сосредоточенно возилась с верёвкой из морт, укрепляя её; над жарким, бездымным пламенем закипал котелок с водой; Тайра, замесив с утра пресное тесто по рецепту кьярчи, выпекала на камнях тонкие лепёшки.

— Что делать будем? — спросила она, не отвлекаясь от хлопот. — В Свенн заглянем или мимо пройдём?

Алар задумался.

— Заглянуть-то стоило бы, порасспрашивать людей о том, не трясло ли горы на западе, не случалось ли чего-то необычайного… Да и о морт-мечах и камнях с юга разузнать бы не помешало. Может, схожу один, так спокойнее.

Тайра отряхнула руки от налипшего теста и уставилась на него исподлобья. В её глазах, зелёных, как листва, отражался огонь, а за спиной туман медленно отползал в овраг, под сень деревьев.

Пахло лесом, костром, подгоревшими корками и самую малость цветами.

— Ты-то один сходишь? — вздохнула она, подперев щёку кулаком. — А я тебя умнее считала. Из всех нас тот тхарг усатый только твою рожу и запомнил. Если кого дружинники в Свенне искать и будут, то эстру с волосами, как снег. А не замарашку-кьярчи. Смекаешь?

— Смекаю, — улыбнулся Алар. — Ступай. Смотри не попадись только.

Ушла она с утра — а вернулась под вечер, когда Рейна уже забеспокоилась и стала рваться в город искать, спасать, отбивать, словом, совершать всевозможные глупости. С севера налетело облако, зачернило половину неба, побрызгало дождём; пробежался ветер по макушкам деревьев, стряхивая капли с листьев. Закат полыхал и разве что не дымил, зато от города отчётливо тянуло гарью: как только немного похолодало, сразу люди принялись топить печи… От Тайры, точно призрак явившейся из зарослей, тоже слегка несло палёным, но объяснялся этот запах просто.

— Ну-ка, налетайте, — весело сказала она, извлекая из холщовой сумки объёмистый свёрток. В нём оказались копчёные кости вперемешку с сушёными фруктами. — Их здесь «головёшками» называют, весь запад ими славится, но тут они особенно хороши. Мясо почти всё срезают, оставляют чуть-чуть, затем обваливают в специях, перекладывают с кислыми плодами и долго держат в дыму. Похлёбка из них выходит на загляденье, а мы с Тарри их и так любим, вприкуску с лепёшками… Ну, это единственное, чего в Свенне хорошего есть, новости-то все сплошь невесёлые.

Давешний отряд дружинников в Свенне никто не видел. То ли они обошли город и направились дальше, в Ульменгарм, то ли поселились где-то на окраине, но ни у ворот, ни на центральной площади их никто не встречал. Зато слухи о дружинниках, обыскивающих близлежащие деревни, ходили ещё с весны.

— Аю ведает, чего им надо, окаянным, — махнула Тайра обглоданной косточкой. И понизила голос: — Но вот чего не надо — я узнала. Зимой прямо у колодца дружинник зарубил женщину с посохом, украшенным алой лентой. Люди сказывают, молча со спины рубанул, а наместник Биргир потом послал на площадь глашатая зачитать объяснение, что, мол, то была не эстра, а хадарка переодетая.

На этом дурные и странные новости не закончились.

Купцы и мастера с замарашкой-кьярчи обсуждать мечи и колдовские камни, разумеется, не стали, но один болтливый подмастерье рассказал, что его дальний родич, прислуживающий во дворце в Ульменгарме, видел-де, как лорге с юга прислали два ларца самоцветов, а заплатили за них золотом, зерном и прекрасной девой.

— Девой? — неподдельно удивился Алар. — На севере же рабства нет?

— Может, и нет, но на дирижабль она идти не хотела, как подмастерье сказал, — пожала плечами Тайра. — А лет ей было пятнадцать, не больше.

«Всего на три года старше Рейны… Девчонка совсем, стало быть».

Но и это было ещё не всё.

Около года назад у мальчонки из семьи мастеров с окраины Свенна проснулись силы киморта. Родители хотели дождаться лета, чтобы по чистым дорогам отправиться с ним в путь на север, в Белый Город, к Телору в обучение, но на исходе весны на пороге их дома появилась дивная красавица в ишмиратских одеждах — волосы как смоль, глаза как солнце — и забрала мальчишку с собой. Пообещала вернуться осенью, но пропала, как в воду канула, а ребёнок — вместе с ней.

Рейна тронула Алара за плечо и тихо спросила:

— Думаешь, та красавица его в ученики взяла?

Он качнул головой задумчиво; история ему не понравилась, и спутнику тоже — шёпот над плечом стал тревожным, торопливым.

— В Ишмирате крайне редко берут учеников из других земель. Там и своих хватает — в самой Шимре кимортов две сотни. К тому же ишмиратцы дорожат чистотой крови. Взять ученика-чужеземца не каждый решится — ну, разве что сироту приведут к воротам цеха и там оставят. Тогда, конечно, ребёнка не бросят. Но ехать за учеником на север?

— Вот и отец с матерью, видно, заволновались, — добавила Тайра. — Говорят, они ходили к самому наместнику Биргиру, челом били. И вроде бы он умягчился сердцем и повелел снарядить их в путешествие к далёкому Ишмирату…

— Говорят? — эхом повторил Алар.

— Ну, у них самих теперь не спросишь — так или иначе, а дом нынче заколоченный стоит. Хочешь — взглянем на него по дороге, он за городской стеной, у базара, где бедняцкие лачуги стоят, — предложила она.

На том и порешили.

В путь двинулись после заката, когда стемнело. Главные ворота затворились, но люди продолжали идти по тракту — просто теперь они сворачивали к востоку, огибая высокие крепостные стены, и шли туда, где раскинулся во всей своей неприглядности ночной базар. Когда-то давно здесь, между рекой и городом, останавливались на ночь те, кто не успел пройти внутрь до того, как стража опускала решётки. Благодаря высоким стенам с одной стороны и древнему лесу — с другой, ветра здесь стихали, а спустившись по пологому берегу, можно было зачерпнуть воды. Хадары сюда не заглядывали, остерегаясь дружины, а дикое зверьё купцы отпугивали жаркими кострами. Со временем хищники вовсе перестали приближаться к городу, а традиция зажигать огни, веселиться всю ночь и торговать прямо с телег — до уплаты пошлины, и потому со скидкой — осталась и укрепилась. Потом какой-то хитрец догадался построить гостевой дом, за ним ещё один… Ночная торговля процветала. Рядом с базаром появилась кузня, с пяток трактиров, две мастерские и даже поселился лекарь. А кругом, как грибы после дождя, выросли хибары, лачуги и плохонькие хижины, ибо земля здесь была ничейная — бери да строй, вон, лес под боком. Жили там бедняки. Городскую дружину они не жаловали, а потому под худыми их крышами частенько находили приют те, кто с законом был не в ладах.

Словом, одному подозрительному бродяге затеряться на ночном базаре среди множества таких же ничего не стоило.

— Далеко не уходите, — попросил Алар напоследок перед тем, как отправиться к заброшенному дому. — Погуляйте по базару, присмотрите чего-нибудь нам в дорогу — мыла хорошего, скажем, или гребень новый.

— Или штаны запасные, а лучше несколько, — ответила Тайра в тон, выразительно поглядывая на его голые щиколотки. И прыснула: — Ой, насмешил! Чего мне бояться, карманников? Поглядим ещё, кто кого обчистит.

Рейна хихикнула, прижимаясь к её боку, и Алар улыбнулся:

— Действительно, что это я кьярчи хитрости учу… И всё же будьте поосторожнее.

— Это ты будь, — проворчала Тайра и осторожно подоткнула ему край платка, обмотанного вокруг головы на южный манер. — Волосы твои приметные мы спрятали, посох убрали, а всё же с северянами тебя не спутать. Как бы беды не вышло.

— Отобьюсь, — усмехнулся он, на миг ощутив странное желание накрыть её ладонь своей, прижать к лицу, наслаждаясь теплом и лёгким ароматом горьковатых сухих трав, исходящим от кожи. — Меч-то при мне.

— Напугал, вай-вай! Ступай уже.

Алар махнул рукой — и углубился в трущобы.

Фонарей на мирците, как в Свенне, здесь отродясь не водилось, дороги состояли, кажется, из одних ям, а дома все выглядели покинутыми — где ставни вкривь висели, где порог провалился… Однако и в таком месте жили люди. В окнах виднелся свет — от лучины, от свечи, от очага; тянуло то похлёбкой, то горячими лепёшками; детский плач, тихий смех, ругань и оживлённые разговоры — всё было такое же, как в пределах городских стен.

Нужный дом оказалось несложно отыскать — самый высокий из всех, самый прочный, самый ладный… и совершенно заброшенный: ни отсвета в окошке, ни дыма над трубой. Соседи, видно, уважали мастера, потому что кто-то до сих пор не ленился подметать дорожки и крыльцо, а за маленьким садом явно ухаживали. Дверь была заперта; похоже, что хозяева уходили без спешки и собирались вернуться. Алар легко отомкнул её с помощью морт и осторожно притворил — и, лишь очутившись внутри, зажёг небольшой огонёк на ладони.

Внутри было тихо, печально и пыльно.

Он обошёл по очереди все комнаты, от кухни и кладовой до мастерской, занимавшей большую часть второго этажа, и отобрал вещи, принадлежавшие разным людям. Вышитый поясок — женский, вероятно, принадлежавший хозяйке; увеличительное стекло с отполированной прикосновениями ручкой — самого мастера; наконец, деревянная заводная птичка, старая, с отколотым хохолком, но, видно любимая — маленького сына.

«Что же, — промелькнуло в голове, когда все три предмета легли на гладкий кухонный стол. — Дальше оттягивать некуда. Надо начинать».

Алар достал из сумки капсулу с мирцитом на шнурке, отодвинул всё, кроме пояска, и призвал морт, изменяя и наделяя стремлением.

— Покажи мне, — шепнул он, и капсула, отзываясь на приказ, покачнулась. — Покажи…

Импровизированный маятник дёрнулся сначала в одну сторону, затем в другую — и вдруг задрожал так, что капсулу почти что разорвало.

Трактовалось это просто — или смерть, или сброс.

А раз пропавшая женщина кимортом не была, и странное поведение маятника могло означать только одно: она мертва. Уже не ожидая ничего хорошего, Алар взял увеличительное стекло и попытался отыскать его хозяина, но капсула снова заметалась сперва, а затем затряслась, готовая лопнуть в любое мгновение.

— Значит, родители мертвы, — пробормотал он, придвигая к себе птичку. — Посмотрим, что с сыном.

На сей раз маятник указал строго на юг.

Результат не поменялся ни со второй, ни с третьей попытки.

— Куда ты забрала его? — тихо спросил Алар, тяжело опираясь на стол. Перед глазами маячил образ загадочной незнакомки в ишмиратских одеяниях, такой яркий, словно им и впрямь приходилось уже сталкиваться наяву. — Почему юг? Это ведь не Шимра, не цех кимортов… Даже не пограничье. Неужто пустыня?

В груди появилось неприятное тянущее ощущение. Не медля более, он убрал капсулу обратно в сумку, погасил парящий в воздухе огонёк и вышел из дома, не позаботившись даже прикрыть за собою дверь.

«Всё равно сюда больше никто не вернётся».

Снаружи, где не было пыли и давящей тишины, дышалось чуть легче. Но беспокойство отчего-то никуда не делось; напротив, оно только нарастало. Приближаясь к ночному базару с его шумом, суетой и разнузданным весельем, Алар чувствовал, что сердце то колотится быстрей, то норовит выпрыгнуть из груди. К ароматам еды, готовящейся на жаровнях, к благовониям и душистым южным маслам примешивался призрачный запах крови — резкий, кисловато-ржавый.

«Уж не случилось ли чего, пока меня не было?»

Заслышав вдали причитания и высокие, тревожные голоса, он без раздумий свернул туда, продираясь через толпу, а временами перескакивая через прилавки. И — удивительное дело — никто не пытался его остановить. Телеги, хлипкие лотки, фырканье гурнов, звяканье монет, многоязыкий говор, шипение углей, заливистый присвист, заунывное пение северной дудки, хохот и тяжёлые шаги — всё сливалось в неразличимый, смазанный фон, который сменялся быстрее и быстрее.

«Я бегу, что ли?»

…Когда Алар выскочил в круг света у телеги северянина, торгующего пушниной, и увидел что Тайра лежит на земле бледная, как призрак, а вокруг неё хлопочут женщины, причитая, то даже не удивился.

Все чувства разом пропали, только в груди стало жарко, точно там запылала жаровня.

— Что случилось? — спросил он негромко, но так, что остальные замолчали. — Кто это сделал с ней?

— Да дружинники, будь они неладны, — ответил старик в обносках, тяжело опирающийся на борт телеги. — Налетели, как хищные звери. Девчонке тряпицей рот заткнули — и поперёк седла её кинули. Я вступился было, так и меня едва гурном не затоптали… А эта вон красавица на них с одним ножом кинулась… Ох, беда…

Морт вскипела, стекаясь со всех сторон; факелы полыхнули едва ли не до неба, стирая ночные тени. На мгновение Алар ощутил себя статуэткой из стекла — тронь, и разлетится на осколки.

«Сперва самое важное, — подумал он, прикрывая глаза и делая глубокий вдох. — Сперва неотложное».

Тайра дышала. Волосы на затылке у неё слиплись от крови, сердце колотилось с перебоями, но ничего непоправимого не случилось. Тогда, с червём Шалпана, она одной ногой заступила за край, откуда не возвращаются — а сейчас лишь издали заглянула. Стоило восстановить повреждённые сосуды, очистить тело и подождать немного, как чёрные ресницы затрепетали, а с губ сорвался тяжёлый стон.

— Вот и поосторожничали, — прошептала Тайра и попытались сесть, прикрыв глаза ладонью. Горячие капли вытекали из-под пальцев и скатывались к подбородку. — Как же я так… прости.

— Твоей вины здесь нет, — ответил Алар и мягко надавил, заставляя её отвести руку от лица. — Взгляни на меня. Видишь хорошо? Голова не кружится? Идти сможешь?

Тайра стиснула зубы.

Взгляд у неё был злой — куда там наместнику Мирре.

— Смогу.

— Хорошо.

…на сей раз ему даже вещей не понадобилось, чтобы определить направление: он хорошо знал Рейну, ощущал её присутствие, кажется, даже на расстоянии. Маятник качнулся раз, другой — и чётко указал направление.

«Значит, за рекой… и пока передвигаются, не стоят на месте».

Не колеблясь больше, он обнажил меч — и погрузил в него спутника. Морт взвихрилась вокруг; пламя факелов затрепетало, как на ветру. Люди вокруг, точно почувствовав что-то, разом отступили, подались назад. Покрутив запястьем на пробу, чтоб привыкнуть к весу, Алар приблизился к ошеломлённому старику и положил ему руку на плечо:

— Спасибо, что вступился за девочку.

Когда он отошёл, обноски старика превратились в одежду, которая сделала бы честь самому лорге.

— А это тебе, — и несколько медных монеток, выпорхнув из кошеля, приземлились на ладонь к купцу-северянину.

— Мне-то за что? — удивлённо спросил тот. — Я же молчал…

— А за это. — Алар коротко размахнулся — и тремя ударами вырубил из борта телеги длинную доску. Наступил на неё, затем подманил Тайру пальцем и добавил: — Давай, тоже залезай.

Она послушалась без колебаний — встала на доску рядом с ним… и даже удержалась от испуганного вскрика, когда та поднялась в воздух и, набирая скорость, стремительно понеслась к реке.

— Как же хорошо, — пробормотала Тайра, пока далеко внизу проносились прилавки, телеги, затылки и огни, — что мы гурнов на базар не взяли. Куда б их сейчас девать?

Сказала — и расхохоталась, а потом уткнулась лбом Алару между лопаток, крепко держась за его плечо.

Лицо у неё было мокрое.

Вскоре торговые ряды остались позади. Мелькнул под ногами серебристый отсверк — спокойная речная гладь, всколыхнулись травы на высоком берегу… Здесь, вдали от города, запах дыма почти исчез, сгладился, осталась лишь слабая горечь на вдохе, зато появился терпкий, смолистый аромат кустарника и островатая сладость листьев на сломе. Небо очистилось — тучи сбились к горизонту, открывая россыпь льдистых звёзд, едва мерцающих, и мерещилось иногда, что вот-вот они сорвутся со свода, осыплются стеклянным дождём.

Дорога внизу была пустой — вся, сколько её видно.

«И куда подевались дружинники?»

Доска летела уже не так прытко, чуть быстрее, чем идёт пеший человек. Поисковый маятник теперь не смещался, а указывал всё время на одну точку — видимо, похитители добрались до места, где собирались остановиться на ночь.

— Как они тебя нашли? — спросил Алар отрывисто и подманил туман так, чтоб он прикрыл их снизу. — Случайно натолкнулись?

— Выследили, — сквозь зубы процедила Тайра. — Видать, ещё с той поры, как я в одиночку по городу ходила… А я и не замечала до последнего. Уже на базаре разглядела, попыталась среди телег укрыться, но куда там.

— Что ж, не зря дружина хлеб у лорги ест, раз они сумели обмануть и тебя, и меня, — холодно произнёс он, а жар в груди сделался уже нестерпимым, казалось, ещё немного — и кости вспыхнут, как лучина, а яростное пламя зальёт и лес, и город, и всю долину до самых гор. — Оставайся подле меня. И, чтобы ни случилось — не бойся.

Тайра пообещала, но вздрогнула в тот момент, а в глазах у неё промелькнула странная тень.

Стоило обогнуть холм, и стало ясно, куда делись дружинники. Они остановились под нависающей скалой, почти вплотную к лесу. Со стороны Свенна место ночёвки не просматривалось; с тракта они сошли на каменистом берегу, где следы гурнов терялись — особенно по темноте, а если бы прошёл дождь, то от них и вовсе бы ничего не осталось. Словом, обычному человеку, пусть даже имевшему достаточно смелости, чтоб пуститься в погоню за вооружённым отрядом, отыскать похищенную девочку было бы нелегко.

«А ведь они нисколько не боялись меня, — промелькнуло в голове. — Значит, привыкли к безнаказанности. Если эстру застать врасплох, не позволить обратиться к спутнику, то и трёх-четырёх мечников хватит, чтобы расправиться с ним… Да что там, если в толпе всадить нож под лопатку — никакая морт не поможет».

— Впрочем, — произнёс Алар вслух, чувствуя, как лицо от гнева превращается в застывшую маску, — нападать исподтишка могут не только они.

И — направил морт в лагерь.

Она хлынула как приливная волна, как вода, проникая всюду и заполняя каждую щель. Но дружинники — просто люди, несмотря на свою безмерную спесь и смертоносные клинки — её не ощущали. Они продолжали жечь костры, варить ужин, спорить, чистить гурнов, отчитываться командиру, скучать, зевать, дремать и бахвалиться друг перед другом; никто не ждал, что их станут преследовать эстра и бродяжка-кьярчи.

— Нашёл, — прошептал он.

— Рейну? — встрепенулась Тайра, до боли впиваясь пальцами в его плечи. — Она в порядке?

Потоки морт не касались девочки-киморта — огибали её, избегали; однако по колебаниям воздуха вокруг, по теплу, по едва заметным движениям можно было угадать, что с ней происходит. Слабое дыхание; неровное биение сердца; испарина и озноб…

Отчего-то даже без всякого спутника Алар знал: её отравили, одурманили.

«Вот только на севере прежде такой дурман не водился — это снадобье из Кашима».

— Будет в порядке, — ответил он наконец. — А они ведь знали, что киморта похищают, подготовились… Не в первый раз это делают. И ведь посмели же…

Челюсть свело; взгляд застлала ржавая пелена; выдох застрял в горле, и стоило немалых усилий снова начать дышать. Прежняя беспомощность отступила, растворилась в ярости. Странная лёгкость наполнила тело, и меч в руке казался не тяжелей пушинки. Морт слушалась даже не движения, а мысли, словно бы угадывала желания наперёд — и стекалась, стекалась отовсюду.

А макушки деревьев между тем мотало из стороны в сторону, точно бурей, хотя не было ни ветерка.

«Сперва — самое важное, — напомнил себе Алар. — Мечи».

Их было пятнадцать, ровно по числу дружинников, а у командира висел вдобавок на поясе небольшой кинжал, «колдовской», как сказала бы Тайра: он мог разрезать даже камень и никогда не тупился. Незаметно морт окутала каждый из клинков — а затем резко дёрнула вниз. Кое-кто пытался удержать меч в руках, но куда им было тягаться с силой эстры: оружие ушло под землю, точно камни — в воду.

«А теперь — люди».

…дружинники не успели сделать ровным счётом ничего, когда твёрдая почва под их ногами обратилась в болото. Ухнули под землю, проваливаясь кто по пояс, кто по грудь. Тихую прежде ночь огласили крики, сперва изумлённые, затем испуганные — и ругань: бранился тот самый усач, тщетно пытаясь выбраться.

«Наконец, предметы».

Морт сгустилась ещё сильнее — и вновь прокатилась по лагерю волной. Всё, в чём была хоть капля мирцита, хотя бы тень колдовства оказалось смятым, растерзанным, раскрошенным. Котелки, которые закипали сами по себе; одеяла, под которыми невозможно замёрзнуть; приспособления, отгоняющие змей, жуков, диких зверей; даже «вечные» лампы в седельных сумках у командира — ничего не уцелело.

На всякий случай Алар издали раздавил и погасил странную курильницу в южном стиле, хотя и не сумел разгадать её предназначения, и наслал ветер, чтоб разогнать дым.

И только затем кивнул сам себе:

— Вот теперь можно идти.

Когда он вошёл в лагерь — в тех же потрёпанных одеждах, с волосами, убранными под нелепый цветастый платок, без посоха и с обнажённым мечом в руке — дружинники увидели не давешнего эстру, которого легко могли уничтожить, стоило им только пожелать, а кого-то другого. И этот кто-то изрядно их напугал.

Но не всех.

— Т-ты! — выкрикнул усач, багровея от гнева. — Немедля прекратить! Ты хоть знаешь, кто перед тобой?

— Мертвец, — спокойно ответил Алар и, приблизившись, наступил ему на плечо, вдавливая в землю чуть глубже. — Который почему-то решил заговорить.

И после его слов стало вдруг очень-очень тихо, только ветки трещали в костре и гнулись верхушки деревьев на призрачном ветру.

Усатый захрипел.

— Хр-р… деревенщина! Простофиля! Наглец! — Он ушёл под землю уже по плечи, но продолжал брызгать слюной. — Как смеешь ты…

— Нет, — возразил Алар. Меч оттягивал руку; небо над головой побагровело из-за искажений морт. — Как смеешь ты — сквернословить и кривляться перед тем, кто много старше тебя, кичиться невеликой своей силой, одолженной у моего племени. Ты, видно, совсем забылся. Привык бить в спину, а потому побеждать… А теперь и вовсе замахнулся на то, на что смотреть-то не имел права. Как ты посмел прикоснуться грязными своими руками к моей ученице? К киморту? Ты, ничтожество, которое через двадцать жалких лет сгниёт на погосте, а она… ей ещё жить и жить — столько, сколько твой жалкий умишко и вообразить не в силах.

Глаза у усача округлились; с запозданием стал он осознавать, что всё взаправду, и рыхлая почва, которая тычется уже в подбородок, лезет в рот — тоже, и что остальные дружинники молчат, даже командир.

— Это п-просто девчонка, — пролепетал он, на глазах теряя спесь. — Замарашка… Таких двенадцать на дюжину! Лорга приказал…

— Замолчи, — резко бросил командир, который находился достаточно далеко, почти у самой скалы, около костра, но, тем не менее, всё слышал. — Не позорь себя.

— И что же он приказал? — спросил Алар мягко, не отводя взгляда от усача. У того затряслись губы. — Мало кто может смолчать, если кожу у него с руки сдёрнуть, как перчатку. Говори сейчас.

— П-привезти в столицу, — выдавил наконец тот. — По дороге окуривать дурманом, опаивать, п-приучать к повиновению… Пощади! — вырвалось у него. — Я не трогал её почти, клянусь, я…

Тайра резко выдохнула, прижав ладони ко рту.

«Что же он успел натворить?»

Накатила лёгкая тошнота, словно пришлось откусить от плода, а тот оказался гнилым.

— Значит, почти.

— Я осторожно! — выкрикнул усач, бешено вращая глазами. — Я по-отечески, проверить, не порченная ли… тьфу… хр-р… ха!

Он погрузился под землю, как уходит на дно камень, брошенный в омут — без звука, без плеска. Бессознательно Алар вытер свободную руку о край одежд и огляделся по сторонам:

— Кто-то ещё хочет со мной поговорить?

С кем он ни сталкивался взглядом — тот отводил глаза. Наконец подал голос командир — бледный, с пропотевшими, прилипшими к лицу и шее золотыми локонами, однако сохраняющий присутствие духа.

— Я поговорю, — произнёс он тихо. — С остальных и спрашивать нечего, они делают, что велят… Только сказать особенно и нечего. Лорга приказал забирать особенных детей и привозить их в столицу, на воспитание. Кому их передают, то мне неведомо. Если встретится по пути киморт, или эстра, или иной колдун и воспротивится воле лорги, то его надлежит казнить как изменщика и бунтовщика, не дожидаясь суда, ибо племя твоё, странник, всегда злоумышляет. А приказу тому двадцать лет. Что, — чуть повысил он голос, — и меня под землю отправишь?

Алар медленно подошёл к нему, погружённому в рыхлую почву до пояса, и подцепил острием меча под подбородок:

— А если и так. Кого мне наказать, тебя, старшего над ними, или вон их? — кивнул он на притихшую дружину. — Которые приказов слушаются и над ними не размышляют?

Командир криво усмехнулся:

— Чего ж тут судить — конечно, меня.

Вот только ресницы у него подрагивали.

«Двадцать пять лет, — подумал Алар, прикидывая. — Нет, меньше… Двадцать три? Двадцать два? Мальчишка…»

Во рту стало кисло.

Почти не глядя, он махнул мечом, вкладывая в морт стремление, которое обдумал ещё по пути сюда. Дружинники безвольно обмякли один за другим. Последним сознание оставило командира: взгляд его остекленел, и веки наполовину опустились.

— Помер? — спросил Тайра, обхватив себя руками, словно мучилась от сильного холода или боли. — И эти тоже?

— Надо больно — руки марать, — поморщился Алар. — Нет, я им память за три дня стёр. К утру очнутся, если хищники не доберутся до них, но тут уж как повезёт… Нянькой я им не нанимался.

Тут он немного покривил душой: зверьё так близко к городу не совалось, да и костры пока горели ярко, к тому же верховые гурны паслись поблизости — а они обычно своих хозяев в обиду не давали.

Так или иначе, а больше делать в лагере было нечего.

Алар убрал меч за спину, поднял Рейну на руки — её бил озноб, и дышала она рвано, но в остальном выглядела невредимой — и медленно пошёл прочь. Волнами накатывала дурнота — не то из-за потраченных сил, не то из-за ярости, которая хоть и угасла, но словно бы оставила ожоги внутри.

Было тошно.

Шли назад медленно, с передышками. К месту, где оставались гурны, добраться удалось только к рассвету. Тайра всю дорогу молчала; её тоже колотило, как хворую. Так же, без единого слова, она помогла умыть Рейну, переодеть её и уложить под два одеяла — дурман должен был выветриться сам, требовалось лишь время…

— Говори, — попросил Алар устало, приваливаясь спиной к стволу дерева, шершавому и отчего-то тёплому, как живая плоть. — Ты испугалась всё же? Я был слишком жесток? Или наоборот, недостаточно? Не беспокойся, они не станут преследовать нас — просто не вспомнят…

— Не в этом дело, — ответила Тайра, избегая его взгляда, и механически перекинула волосы, изрядно спутавшиеся за ночь, через плечо.

— А в чём?

Она посмотрела на него, словно раздумывая, кинуться в омут или подождать — а затем выпалила вдруг:

— Со мной ты тоже так, потому что мне через двадцать лет в земле гнить, а тебе жить и жить? Потому что ты эстра, а я простой человек, и моему жалкому умишке тебя не понять?

Алар честно пытался осмыслить сказанное — и не смог.

— Что?.. — спросил он растерянно. — Как — «так»?

А Тайра вдруг подалась к нему, вжимая до боли в узловатый, перекорёженный древесный ствол, обхватила ладонями лицо — и поцеловала жарко, то прикусывая губы, то зализывая укусы. Отстранилась, взглянула цепко, точно выискивая взглядом что-то лишь ей ведомое — и, развернувшись резко, убежала прочь, по склону холма, то бранясь, то запинаясь, то вытирая руками лицо.

Алар беззвучно расхохотался — сполз вниз, совершенно обессиленный: сперва гневом, затем сражением, а теперь ещё и этим…

— Вот ведь, — прошептал он, прикрывая глаза. — И вроде внимательно меня слушала, а поняла по-своему… И когда у неё началось?

Больше всего ему сейчас хотелось кинуться за ней вслед, развернуть, поцеловать в ответ — да ноги не держали.

А потом Рейна пошевелилась в своей постели — и слабым голосом попросила:

— Пить…

В себя она приходила долго и мучительно — кашляла, пыталась подняться на дрожащих руках и снова проваливалась в забытьё. К счастью, она не запомнила, что происходило после похищения: усатый дружинник с такой силой ударил девочку по затылку, что всё вокруг мгновенно поплыло, и сознание померкло…. а вернулось уже в лагере, когда командир, бранясь себе под нос, осторожно вымывал ей кровь из волос. Одеяло, которым была укрыта Рейна, тоже принадлежало ему.

— Только я всё равно зябла, — пожаловалась она тихо; её до сих пор била дрожь. — И сейчас холодно… и воды хочется…

— Скоро пройдёт, — погладил Алар её по голове. — Пей больше, с водой выходит и яд. И запоминай, что чувствуешь. Этот дурман — самая большая опасность для кимортов, если не считать небрежность в обращении с морт. Его вкус и вид, то, как он взаимодействует с твоей силой — помни всё. Так ты сумеешь избежать отравления в будущем… Но, сказать по правде, даже я — и спутник мой — не подозревал, что дурман научились использовать в курильнице, — признался он.

Ресницы у Рейны затрепетали так, словно та готова была расплакаться в любой момент.

— И что делать?

— Не бояться, — ответил он твёрдо. — Размышлять. Предугадывать опасность. Быть кимортом — значит, постигать. Знание даёт власть; власть рождает покой в сердце… Догадываешься, в чём разница между кимортом и обычным человеком?

Рейна вяло качнула головой.

— Простому человеку власть никакого покоя не даёт, — ответила за неё Тайра, появляясь неожиданно, как призрак. — Наоборот, такой пожар разжигает, что всей воды во всех реках не хватит, чтоб его погасить.

Алар обернулся так резко, что едва не упал.

— Ты вернулась.

— Куда я денусь, — ворчливо откликнулась она, избегая смотреть ему в глаза. Волосы её, заплетённые в тугую косу, были мокрыми, словно после купания. — Голову остудила и назад пришла… А ты ступай и поспи, на тебе лица нет.

— Но…

— Будет он мне тут ещё спорить! — рассердилась Тайра, упирая руки в бока. — Сейчас же пошёл и лёг! Разважничался, тоже мне — сильномогучий эстра, повелитель летучей доски, гроза усатых жуков!

Рейна захихикала в кулак. Тут уж ничего не оставалось, как сдаться; к тому же ноги и впрямь уже не держали, а мысли путались. Стоило только прилечь у костра и накрыться одеялом — и накатило беспамятство.

…очнулся он резко, словно от пощёчины.

Вокруг было темно — совершенно, непроглядно; вместе с ночью на землю опустился густой-густой туман, в котором увязали звуки. Костёр отчего-то погас; Тайра спала тут же, рядом, прикорнув рядом с Рейной прямо на её одеяле. Морт вокруг осталось до странного мало, точно она отхлынула — так волна от берега отступает незадолго до того, как накатывает исполинская волна.

«Может, померещилось?»

Стоило ему подумать это — и сама твердь вдруг покачнулась. Раз, два, три… Колебания, и без того едва заметные, быстро утихли, но следом что-то странное начало твориться с морт — она вдруг стала прибывать, прибывать, взметнулась почти до небес, а затем не то осела, не то растеклась по облакам. Потревоженные птицы метались в верхушках деревьев и кричали, и им вторило зверьё в чаще. Вскинулась Тайра, испуганно оглядываясь; Рейна тоже села, зевая.

— Землетрясение, — объяснил Алар сразу, чтоб их успокоить. — Опасности нет. Хотя кое-что тревожит, конечно.

— И что же? — буркнула Тайра и зябко поёжилась. — Уф, костёр погас, а ведь я дровишек-то довольно подложила…

— Вот это и тревожит, — ответил он. — Незадолго перед толчками морт схлынула, точно её оттянуло что-то.

— Киморт? — спросила Рейна и подползла поближе к нему, кутаясь в одеяло.

— Не исключено. Вот только зачем киморту тревожить недра… Впрочем, примерное направление я запомнил, а больше пока нам знать не надо, — сменил тему Алар, приметив неподдельный интерес в глазах у ученицы. — Вот доберёмся до Ульменгарма, обменяемся новостями с Тарри — это полдела будет; а целое дело — как попадём в Белый Город и сумеем поговорить с Телором. Без киморта, хорошо знакомого с Лоргинариумом, соваться на восток я не рискну.

«И не с вами двумя», — подумал он про себя, но вслух так и не сказал.

Отчего-то ему казалось, что ни Рейна, ни Тайра не согласятся отступить в сторону, а его отправить навстречу опасности, и в груди от этой мысли разливалось странное тепло.

Выдвигаться решили немедленно — перекусили наскоро, собрали вещи и тронулись в путь. Морт стёрла все следы, и через некоторое время никто бы уже не догадался, что у оврага, под холмом, маленький караван провёл целых два дня. В Свенне тревожно звенели колокола и метались огоньки по крепостным стенам: похоже было, что дружинники вернулись в город и попросили о помощи… А это значило, что скоро в окрестностях начнутся облавы — поиски неведомых опасных тварей, аномалий или вооружённых морт-мечами хадаров, ибо кому ещё под силу одолеть целый отряд всадников из самой столицы? И тут уже от чистого везения зависело, расскажет ли кто-то из свидетелей с ночного базара, как сперва дружинники похитили девочку, а затем в погоню за ними отправился эстра.

— Вряд ли, — пожимала плечами Тайра, когда об этом заходил разговор. — В тех местах стражу не любят. Да и пойдёшь ты, предположим, доложить обо всём, что видел. А тебя спросят в ответ: а что же ты делал, милый человек, на ночном базаре? Никак торговал беспошлинно, от лорги укрывался, дабы налогов не платить? Да ну.

Над опасениями-то она насмехалась, однако торопилась уйти подальше от города — и сторонилась широких дорог.

Чем дальше к северу, тем становилось холоднее. И темнее: чернела земля, гуще и темнее становился лес с примесью хвойника, чаще небо заволакивали тучи. Найти здесь ягоду или даже цветок было уже большой удачей, разве что прошлогодние плоды — обычно орехи — встречались ещё в избытке, особенно в глуши, куда не заглядывали даже хадары. На ночь приходилось строить теперь не простенький навес, а настоящую хижину, и стены укреплять морт… А однажды — перед самым рассветом — к лагерю вышла стая хищников, рослых, гривастых тварей, похожих на чёрных собак с тремя глазами. Звери издали посмотрели на костёр, но приблизиться так и не осмелились — и исчезли так же незаметно, как и появились.

На пятнадцатый день пути Тайра рискнула свернуть к городу на самой границе между Западным Лоргинариумом и землями, принадлежавшими лично лорге. Алар опасался немного увидеть свой портрет на столбах у колодца, где обычно вешали изображения особенно злобных разбойников, бунтовщиков и прочих опасных проходимцев, но пронесло.

Похоже, что его никто не искал — пока что.

Заглянув на пробу ещё в несколько деревень, Тайра отважилась выйти на основной тракт, ведущий к Ульменгарму, и уже на второй день стала находить то здесь, то там приветы от брата.

— Табор здесь прошёл, — весело сообщила она, получив весточку от оседлой лекарки-кьярчи, в прошлом тоже ученицы вайны. — Тарри сулит такие вести, что ты, эстра, закачаешься и к ногам его падёшь.

— Да для этого достаточно будет выпить за встречу той же настойки, какую он прошлый раз наливал, — усмехнулся Алар, но от сердца немного отлегло: значит, хотя бы табор сумел пройти по намеченному пути без трудностей.

…А потом горы внезапно закончились — и началась Туманная долина.

Место это ещё в глубокой древности называли «чудом света» из-за того, что даже зимой здесь не бывало ни снега, ни морозов. А летом — засухи. Объяснялось всё довольно просто: полторы сотни горячих источников били из-под земли, согревая долину и обеспечивая её водой. Только вот солнце сюда почти не заглядывало, особенно в холода, а густой туман висел над окрестностями Ульменгарма круглый год.

Отсюда брала начало история Лоргинариума.

В старину, как говорилось в хрониках, киморты немало поработали над долиной. Они проложили множество водоотводных каналов, построили дороги, возвели города, сделали почвы плодородными, а ещё — утихомирили беспокойные недра, так, что север перестало потряхивать. Время прошло, искорёжила лик земли страшная пятидневная война, исчезли без следа многие знания о том, как морт может изменять мир, но Туманная долина до сих пор оставалась чудом из чудес, заповедным местом… местом, пробуждающим в людях жажду власти.

И неудивительно.

Окрестности Ульменгарма, вечно погружённые в белёсую дымку, кормили не только весь север, но и пустыню — по осени на юг тянулись бесконечные караваны, гружённые зерном разных видов, фруктами, ягодами, винами и вяленым мясом. А Земля Злых Чудес в ответ поставляла мирцит, серебро и драгоценные камни — и лорге, и Великому Ишме.

Так равновесие держалось веками.

— Не люблю я эти места, — пробормотала Тайра, с прищуром вглядываясь в одной ей ведомые знаки и отметины на большом дереве у придорожного колодца. — Только и хорошего здесь, что купальни — уж больно потом после них спится славно, да и лицо становится, как у царевны — чистое, гладкое… Так, тут нам сюда свернуть надо, чуть дальше роща есть, там табор и остановился, — добавила она, указывая на четыре едва видные засечки на коре. И зажмурилась с удовольствием: — Источники там горячие, ух. Всласть накупаемся.

— Неплохо было бы, — зябко передёрнул плечами Алар; скитаться в тумане и на каждом привале подсушивать одежду ему порядком опостылело. И тут он заметил, что Рейна поникла. — А ты не хочешь отогреться? Или плавать не любишь?

Девочка помялась, помялась, а затем ответила всё-таки, глядя себе под ноги:

— Я люблю… А купаются там, в источниках, как в реке или как в бане?

— Смотря с кем придёшь… — начала было отвечать Тайра, но затем сообразила что-то и осеклась. А продолжила уже совсем иначе, бравурно, почти воинственно: — Но мы-то с тобой, конечно, никого не пустим! Первые пойдём, а пока не наплещемся в своё удовольствие, пусть все остальные ждут. Даже Алар.

«Всё-таки она кое-что запомнила из своего плена».

— Я ширму вокруг источника установлю, — пообещал он, раздумывая, как бы её отвлечь, раз уж забывать киморты не умеют. — Так что никто вам не помешает… Рейна, а хочешь, я тебя научу огнём дышать?

Способ сработал безотказно: у неё аж глаза загорелись.

— Ой, а так можно? А я сама не обожгусь? А это трудно? Трудней, чем костёр разжигать?

— Ну, признаться откровенно, самое сложное здесь — себе волосы не подпалить. Или, скажем, брови…

Беседуя так, они свернули с тракта на едва заметную тропку, которая и впрямь привела к роще. Такие места — никому не принадлежащие, а значит, ещё не благоустроенные — в последние годы встречались всё чаще, несмотря на утверждения лорги, что страна-де процветает. Вот и здесь когда-то давно, видимо, выращивали фрукты на продажу. Но деревья состарились и одичали, хозяйский дом развалился, и теперь о прежнем достатке напоминали только большие купальни, отделанные розовым и серым камнем. Вот близ них-то и остановились кьярчи на ночёвку. Гомон табора слышался издали, и было легче лёгкого среди смеха и разговоров различить звонкий голос Тарри.

— И впрямь — Трещотка, — вздохнула Тайра. И, напрягшись, гаркнула в туман: — Брат! Я пришла, встречать-то будешь?

Шум чуть притих, а затем послышался восторженный возглас:

— Слыхали мою сестру? Зуб даю, что она! Ну кто ещё так вопить может!

Хоть времени и минуло всего ничего, а табор изрядно изменился к лучшему. Свежая краска на бортах телег; новая одежда — яркие рубахи, красные у женщин, зелёные с коричневым у мужчин, золотая и серебряная вышивка на поясах, серьги-кольца в ушах; наконец, песни, смех и шутки — то, чего не хватало в присутствии Ромара. Впрочем, головы у взрослых по-прежнему были повязаны платками с приколотыми к ткани сухими веточками — знаком траура.

Прежнего предводителя не любили, но скорбели по нему.

Неожиданно — и приятно — было увидеть, что мать Тарри и Тайры, при первой встрече больше напоминавшая не то призрак, не то забитую, испуганную рабыню, ожила — принарядилась, повеселела. Она теперь не старалась затесаться среди остальных, спрятаться, а крутилась по хозяйству вместе со всеми, не стесняясь грозно прикрикивать на младших или помогать вайне с изготовлением лекарств.

«А Тайра похожа на неё, — промелькнуло в голове. — Больше, чем поначалу казалось».

Вообще Алара встретили радушно. Может, и не как родича, но как доброго приятеля — точно. Ни о чём серьёзном сперва никто и заговаривать не стал, покуда гость с дороги не омыл лицо и усталые ноги, не отведал по очереди от каждого кушанья и не пригубил из чарки вина. Потом пришлось выждать немного, чтоб выветрился хмель; далее — починить тележную ось, залатать треснувшее колесо, вытащить глубоко засевший шип из крупа у гурна, убрать безобразный ожог с тыльной стороны ладони у маленькой девочки-кьярчи… Просьб набралось на так уж и много, но пока удалось разделаться с ними всеми, уже наступила ночь. И лишь тогда, спровадив Тайру с Рейной в купальню и соорудив вокруг, как обещал, ширму, Алар смог вернуться к делу.

Потрескивали дрова в костре; от котелка пахло пряным горячим вином; стелился вокруг туман, но к лагерю не подступал — точно опасался, и обвисал на корявых, узловатых ветвях плодовых деревьев, на гибкой молодой поросли, захватившей старый сад, клочьями ложился на остатки фундамента в отдалении и на борта телег, стоявших полукругом. Задорно гудела дудка, и в такт ей дребезжали струны, бренчали монетки и кольца на бубне. Песня, точно в противовес, лилась печальная, жалобная даже, но плясали кьярчи под неё лихо, разухабисто, как на свадьбе, и то и дело слышался смех.

— Не жалеешь, что к ним не присоединился? — кивнул Алар на них.

Тарри сладко потянулся — и улёгся прямо на землю с той стороны костра, глядя поверх догорающих веток с прищуром, точь-в-точь как сестра, только глаза у него были светлее.

— Нет, — ответил он удивительно трезвым — после трёх-то чарок — голосом. — У них своё веселье, у меня — своё… Когда мы с тобой, эстра, об услуге договаривались, я и не подозревал, что в такие дела ввяжусь.

— Сам теперь не рад, поди?

— Отчего же, — усмехнулся тот. — Ты-то уйдёшь, а нам здесь жить. Стало быть, лучше знать, чем не знать, что север вспыхнет.

— А он вспыхнет.

Тарри вздохнул как-то по стариковски, отставляя чарку, и начал рассказ.

В распрях между наместниками на севере ничего нового не было. Как только начинал стариться лорга, так сразу же разгорались споры о том, кто следующий станет править Ульменгармом, к кому перейдут плодородные долины и горячие источники, а с ними и дружины, вооружённые морт-мечами. Старики ещё помнили, как лет пятьдесят тому назад разразилась настоящая кровавая война между дядьями нынешнего лорги, в ту пору уже немолодыми и истосковавшимися по власти. Тогда, случалось, вырезали целые деревни, которые отказывались признать власть того или иного наместника и добровольно открыть ворота… Тридцать лет тому назад всё повторилось, но один из претендентов, опираясь на им же самим обученную и взлелеянную дружину, быстро взял верх. Нынче снова приближалась пора смены правителя, и всё чаще поговаривали-де, что на троне сидит старик. Казалось, что смута неизбежна…

Вот только ещё пять лет тому назад братья Кальв и Мирра, ныне — яростные враги, были друг с другом неразлучны, и ничего не предвещало войны.

— Да и воюют они странно, — продолжил Тарри задумчиво. — Где это видано, чтоб полководец сам вперёд дружины скакал и бойцов между собой мирил? Посмотрел я на то, как Кальв держится — ну вот чисто судья, терпеливый такой, рассудительный. Чуть где что полыхнёт — он сразу шасть туда и давай до правды докапываться. Вот был тут случай в одной деревеньке… Бдительные бабы поймали у колодца отравителя. Ну и отходили его по бокам так, что он на месте и скончался — а кто б удержался? Правильно, я считаю, поступили. Но вот в чём загвоздка: на отравителе были одежды с гербом дружины из Беры. Вот пусть я дурень дурнем и ничего в военном деле не разумею, но зачем гербы-то на себя напяливать, если колодец отравить собираешься? Я б не стал. Ну, то есть не то чтоб я колодцы часто травил, — уточнил он дотошно. — Но если б собрался, то обрядился бы в лохмотья, а не в пожалованный самим Миррой плащ. И дождался бы, пожалуй, пока бабы с коромыслами от колодца отойдут.

Хоть рассказ и перемежался шутками, но смеяться Алару не хотелось.

— Разумно. Выглядит так, словно кто-то дружину из Беры подставить хочет.

— Вот и я о том же! — горячо закивал Тарри, привставая на локте. И, оглянувшись на соплеменников, пляшущих поодаль, у телег, понизил голос: — Думаю, что смуту какие-то ряженые раздувают. И лазутчики, которых в Бере на столбах вешали, и впрямь лазутчиками были, вот только не с востока. Колодцы травят да скот угоняют злодеи не только на землях Кальва. У Мирры то же творится.

Костёр почти прогорел, но хватило лишь небольшого дуновения морт, чтобы весёлое пламя вновь заплясало на углях, яркое, с малиновой каймой по краю.

Вот только подпитывали его теперь не дрова и не воздух.

— Двух братьев словно стравливают между собой, — произнёс Алар мрачно. — И делают это умело — огонь раздувают снизу, в народе. Поди объясни деревенским, что тот подлый отравитель, которого они только что всем миром одолели, на самом деле ряженый. И что подослали его не соседи.

— Ну, положим, братья между собою и без всяких помощников прекрасно ссорятся, — неохотно признал Тарри. — Я сам не видал, но люди сказывали, что если Мирра с Кальвом где столкнутся, то непременно сцепятся. У наместника юга нрав пылкий, слова поперёк не скажи, а наместник востока хоть и спокойный, но упрямый, как тысяча гурнов. Гнёт и гнёт своё! Такой зануда, что как я его послушаю, так и тянет рожу скорчить, — повинился он шёпотом. — А Мирра и вовсе ни с одним его словом согласиться не может — спорить кидается, горячится. Ну, а про острый язык Мирры уже сказки слагают, мол, он и камень из себя выведет…

— Легко могу представить, — усмехнулся Алар, вспомнив гневливого рыжего наместника с лицом прекраснее, а руками нежнее, чем у иной девицы. — Но он и впрямь, скорее, лично на обидчика кинется, чем прикажет его людей извести, особенно тех, кто ему самому ничего не сделал.

— Мне так же кажется, — вздохнул Тарри. — Недобрые дела делаются, ой, недобрые… И это я тебе не всё ещё поведал. Вот послушай…

Когда табор уже свернул к Ульменгарму, то случилось им ехать глухими местами, мимо сожжённых деревень и Кимень-горы. У той горы была дурная слава: мол, прокляли её в незапамятные времена, и потому тем, кто поблизости поселится, покоя не найти. И всё же люди там жили — не считая последних лет этак десяти, когда и впрямь несчастья обрушились на тот край. Одно поселение лично лорга спалил — якобы за бунтарские замыслы, и если б не некая дева-эстра вся в белом, с белыми волосами, то там бы и выживших не осталось. Другую деревню словно проклял кто-то: враз амбары поразила чёрная гниль. В третьей, как слух ходил, скрывали мальчика-киморта, и оттого вышло большое горе: когда лорга прислал за ребёнком отряд, то жители уже от неизвестной хвори перемёрли.

Словом, то одно, то другое — и не осталось в округе ни одного селения.

Вот там-то табор и натолкнулся на странный отряд.

— Ты, наверное, сразу заметил, что у нас нынче одежда справная, — заговорщическим тоном произнёс Тарри. — Так вот, это надо тем дружинникам спасибо сказать. Встретили мы их уже на закате — человек, пожалуй, двадцать, все при мечах, вот только плащи без гербов, сплошь тёмные. Их старшой нас остановил и говорит, мол, девки у вас есть красивые? Пусть нам спляшут. А сам глазёнками то в одну, то в другую сторону похабно зыркнет — и точно уж не о танцах думает… Ну, думаю, нынче нам не отболтаться, завёл я табор на погибель. Но тут выступает вперёд моя матушка в цветастом платке и молвит: «А и спляшем тебе, но только если ты, здоровяк, меня перепляшешь. Али боишься мне, старухе, проиграть?» Ну, тут старшого, видно, гордость заела, — развеселился Тарри, вспоминая. — Мы стали в дудки дудеть, дружинники — по сёдлам стучать, а матушка со старшим в пляс пустилась. А я не будь дурень, говорю, мол, у нас ещё вино есть — крепкое да сладкое, с одной чарки валит, так давайте состязаться, кто кого перепьёт. Слово за слово, глядь — уже костры горят, вино рекой льётся, матушка моя старшого умаяла — он без ног лежит, а остальные дружинники уже пьяней пьяного. Ну, мы не будь дураки — раздели их, что ценного было — забрали, мечи их в реку покидали, гурнов дурной травой окурили — только их и видали. А без одежды, оружия и гурнов как за нами гоняться?

…ход это был рискованный, однако табору повезло. Часть краденого кьярчи сплавили встречным купцам, ещё часть — таким же бродягам, а то, что опознать нельзя было, продали в городе. На деньги купили новой одежды, крепких гурнов, повозки перекрасили — и покатили прямиком к Ульменгарму.

— Я рассудил, что стыд у человека сильнее гнева, — добавил Тарри в заключение. — Кто ж из дружинников признается, что позволил себя допьяна опоить и за мечом своим не уследил, в одних портках посреди леса остался? Ну вот то-то же. Но мне странным показалось вот что. Когда я с одним из них в выпивке состязался, то спросил, мол, вы чьи — Мирры али Кальва будете? А он так наклонился ко мне, ухмыльнулся и сказал: «А ни того, ни другого». Я уж подумал бы, что это хадары, но откуда у хадаров взялось два десятка морт-мечей? Один-то — и то редкость.

— И не поспоришь, — вздохнул Алар. История ему совсем не нравилась; чудилась в ней изрядная гнильца. — Слушай, приятель, а сможешь на карте отметить, где ты тот отряд встретил? И заодно деревеньку показать, где колодец отравить пытались.

— Отчего нет…

В ход пошла карта, подаренная городским головой из Беры, подробная, выверенная. Размером она была с половину одеяла для взрослого человека — на весу такую не разглядишь; Тарри помог расстелить её на земле и, в свете парящих огоньков, уверенно ткнул пальцем:

— Вот она, Кимень-гора. С одного боку река, как трезубец, с другого — два озерца, первое круглое, второе серпом изогнуто… Тут уж не перепутаешь. Только странно, что дорога на карте не отмечена.

— Какая дорога? — насторожился Алар.

— Ну, та, по которой мы поехали. Местные-то нас от неё отговаривали, мол, люди там пропадают, но вайна сказала, что этак можно вдвое, а то и втрое быстрее к Ульменгарму выйти. Я и рискнул. А что? Я везучий, — заулыбался он. — Аю-Насмешника часто веселю, видать… А про дорогу, к слову, сказывали, что она-де заросла давным-давно, но, как мне видится, люди там всё же ездят. И частенько! Глубоких следов, как от гружёных повозок, я не приметил, а вот отпечатков копыт хватает с избытком, всяких, и старых, и свежих. Что думаешь, а, эстра?

«Что дело это дурно пахнет», — промелькнуло в голове.

Алар сложил вместе все рассказы — и о том, что «ряженые» в костюмы дружинников повадились то в одной, то в другой деревне подличать; о том, что и Кальв, и Мирра, знай скачут у южных границ и мирят своих людей; о том, что Кимень-гора, прежде заселённая, враз опустела, за какой-то десяток лет. Затем вспомнил, куда уходила расщелина от Пропащей пропасти, и мысленно расставил на карте точки — где «горы трясло»…

— Думаю, что кто-то отвлекает внимание аж двух наместников от того, что на стыке их земель творится, — произнёс он наконец. — Не будь постоянных столкновений на границах, то загадочные всадники без гербов и знаков не ускользнули бы от внимания Кальва и Мирры. Что-то на Кимень-горе происходит; морт там бушует, как яростное море, и бьют невидимые волны в окрестные скалы… Случалось ли тебе шторм видеть? — спросил Алар, меняя тему, когда заметил, как Тарри помрачнел.

Тот отмахнулся:

— Куда мне. Я, почитай, южнее Беры и не бывал почти. В детстве, случалось, мечтал, что сбегу с сестрой, — признался он вдруг, оживляясь. — Что мы с ней вдвоём обойдём Орм с юга, попадём в Ишмират, полюбуемся на чудеса Шимры, где, бают, колдуна чаще встретить можно, чем простого человека. А кто о таком не задумывался? Испить воды из озера Арирамар, у которого нет дна, пересечь Ишмират с караваном южан… и выйти к морю, да, — вздохнул он. — А оттуда на дирижабле перелететь или на корабле переплыть Рукав Мира и своими глазами взглянуть на великие пески. Шуду, Хашту — ну ведь диковинные же слова, кто так города называет? Как гурн чихнул. Один раз мы с Тайрой даже мешки в дорогу собрали, да, к счастью, вайна нас отловила и за уши оттаскала. Сказала, мол, вас торговцы поймают и в рабство продадут — близнецы-де в гаремах нарасхват.

«И правильно сказала», — подумал Алар, вслушавшись в шёпот спутника над плечом, а вслух ответил другое:

— В путь никогда не поздно двинуться. Кто знает, куда тебя дорога заведёт? Я как Рейне хорошего учителя найду и с Кимень-горой разберусь, может, на запад отправлюсь.

— На запад? — удивился Тарри, привставая на руках. — А чего там смотреть? Одни горы да горы, ни былиночки, ни травиночки.

— И вихри морт над ними смертоносные, — произнёс Алар чуть нараспев, словно под неслышный перебор семиструнки, и почудилось на мгновение, что прежде он уже нечто подобное говорил. — Неужто не интересно узнать, что там, за горами да вихрями? Впрочем, на восток, за бескрайнее море, тоже отправиться любопытно…

— …там ведь шторма яростные и вихри смертоносные, — поддакнул ему Тарри и фыркнул. — Всё с тобой ясно. Недаром вас странниками зовут — эк тебя к горизонту тянет. Ступай-ка ты покуда искупайся. Может, это путешествие и не очень интересное, зато для здоровья весьма полезное! Да и Тайра с девчонкой вон уже у костров сидят — знать, наплавались.

— И то дело, — согласился Алар, сворачивая карту. — Завтра обсудим, как быть и куда идти, а нынче уже ночь на дворе.

Время и впрямь было позднее. Умолкли ночные птицы; туман оседал мельчайшими каплями — на бортах телег, на шатрах, на листьях и траве, на земле, на подготовленных в запас дровах, пропитывал влагой одежду… Становилось зябко. Купальни уже опустели: кьярчи приехали сюда на два дня раньше и успели уже насладиться горячими источниками, а Рейна, уставшая после тяжёлой дороги, не стала плескаться долго и сейчас укладывалась спать. Маленький деревянный кораблик, который Тайра выстругала ей на потеху, удрал по отводному каналу в реку, и теперь покачивался на волнах у другого берега, с каждой минутой уплывая всё дальше.

«Жалко, если потеряется», — подумал Алар, но отчего-то вылавливать его не стал.

Над купальнями туман стоял гуще, чем в других местах. Со дна изредка поднимались пузыри. Вода попахивала чем-то кисловатым и чуть затхлым, но спутник нашёптывал, что-де это говорит лишь о её пользе, а потому запах противным не казался. На дне сумки, кроме запасной одежды, нашлось несколько мешочков с ароматными травами, собранными в горах на юге — они пошли в ход, и разлитое над водой терпкое благоухание напомнило о чём-то неуловимом, забытом… потерянном навсегда.

«Правильно говорят, что ночь тревожит сердце, — подумал Алар, окунаясь с головой. — А мне пока тревожиться недосуг. С делами бы разобраться».

Трели дудок, песни и дребезжание бубнов постепенно стихали: табор готовился ко сну. Сквозь плотный туман и ширмы из морт посторонние звуки почти не проникали, и мало-помалу стало казаться, что вокруг источников и вовсе никого нет — только ветви деревьев на фоне ночного неба да ветер, шныряющий в кронах. Костры горели слабо, бездымно и скорей напоминали потешные иллюзорные огни, которыми в Шимре киморты расцвечивали небо на праздники.

Чужие шаги в наступившей тишине прозвучали как гром.

— Кто здесь? — обернулся Алар, привставая на нижней ступени; потревоженная вода плеснула в грудь. Гостью он узнал почти сразу, не успев встревожиться даже. — А, это ты.

Тайра выступила из темноты, обхватывая себя руками, непривычно тихая, с распущенными и чуть влажными ещё после купания волосами

— Кто ж ещё, — негромко откликнулась она, глядя на него из-под опущенных ресниц. — Больше ничего не скажешь?

Тут же пронеслись вихрем воспоминания о неожиданном поцелуе, и язык точно к нёбу примёрз. И дурак бы догадался, зачем женщина посреди ночи пришла к мужчине в купальню — тем более простоволосая, в тонкой алой рубахе на голое тело, с платком, наспех накинутым на плечи.

«Тут как бы лишнего не сказать».

Тайра ведь нравилась ему; её прикосновения, случайные и не очень, были приятны, а от шутливых перепалок становилось теплей на душе. И слишком, слишком легко получалось представить, как они просыпаются вместе — и Тайра лениво утыкается ему в плечо… Казалось бы, чего проще, улыбнуться и позвать: «Подойди» — ей ведь не требовалось ни признаний в любви, ни обещаний зажечь на небе новую звезду, что киморту вполне по силам.

Просто слова; просто улыбка.

…Но царапалось в груди неприятное чувство, точно он кого-то предавал.

— Ты этот камешек даже в купальне не снимаешь, — произнесла наконец Тайра, явно устав ждать ответа. — Подарок, что ли?

Алар машинально накрыл ладонью кулон на шнурке, ощупывая кончиками пальцев полустёртые-полусколотые буквы; перед глазами пронёсся размытый образ — край бирюзовых одежд, волосы, в которых запуталось солнце…

— Нет, — ответил он, с трудом разомкнув губы. — Напоминание. О ком-то очень важном.

— Значит, так.

Стремительно, как потревоженный зверь, она развернулась и пошла прочь, кутаясь в платок. Видение — бирюзовые блики, солнечные отсветы — исчезло, толком и не оформившись, и Алар спохватился, что наговорил-таки того, чего не следовало.

— Тайра, погоди, — позвал он, поднимаясь на ступеньку выше. — Давай хотя бы… Вот же!

Ступень проскользнула под ногой. Он неловко взмахнул руками, но не удержал равновесия — и врезался коленом в лестницу. Из глаз разве что искры не посыпались, в горло хлынула вода… Пока он отфыркался и откашлялся, Тайры уже и след простыл.

Тарри встретил его у костра — с понимающим прищуром, даже, пожалуй, с сочувственным — и поболтал в воздухе оплетённой бутылкой.

— Сестра злая спать пошла, — сообщил он. И усмехнулся: — Может, всё же выпьешь чарку-другую перед сном? Не бойся, я, как с дружинниками, с тобой шутковать не буду.

Чувствуя себя распоследним дураком, Алар глубоко выдохнул… и махнул рукой:

— Да почему б и нет? Только если я спьяну чудить начну, знай, это твоя вина.

— Напугал тоже! — Тарри, похоже, искренне обрадовался согласию. — Да ты-то в прошлый раз не больно набедокурил — спел песню на незнакомом языке да завалился спать. Авось хоть сейчас нас позабавишь, зря мы, что ли, с тобой, колдуном, дружбу водим?

Первый глоток показался и кислым, и горьким, но с каждым следующим сладость прибывала — пока не растворила в себе и сомнения, и тревоги.

Стало легко.

…А небо над долиной окрасилось в яркие-яркие цвета — бирюзы, ржавых закатных лучей, сверкающих южных песков и пронзительной зелени, как лист на просвет, как глаза у строптивой красавицы-кьярчи.

Казалось бы, утром неминуема была буря, однако рассвет пришёл тихий, сонный даже. После ядрёной наливки голова гудела, как жестяное ведро, если ударить по нему; Алар молча страдал и морщился, а затем рискнул-таки обратиться к спутнику — и с удивлением осознал, что Алаойш Та-ци, кем бы он ни был, знал немало действенных рецептов от похмелья. И травяные отвары, и особые точки на ладонях, и даже аптекарские пилюли… Вайна с любопытством наблюдала за ним издали, но затем, увидев, как он сосредоточенно засыпает листья и стебельки в котелок, подошла спросить рецепт.

Тарри тоже оказался тут как тут — бодрый и свежий, впору было заподозрить, что свои чарки он не осушал, а на сторону выплёскивал.

— Ну и натворил дел ты вчера, приятель! — восхищённо присвистнул он, так хлопнув Алара по плечу, что голова едва не разорвалась на части. — И впрямь позабавил!

Тут же закрались недобрые подозрения.

— И что же я сделал?

— Да небо расцветил! Ух, ну и полыхало, красота! Думаю, аж из Белого Города увидали, — засмеялся тот. — Ты есть-то будешь, страдалец?

— Буду, — храбро ответил Алар. И добавил, здраво оценив свои силы: — Но не сейчас. Попозже.

Тайра, как ни странно, вела себя по-прежнему — зубоскалила, прикасалась вскользь, подгоняла безжалостно. Лишь однажды руку отдёрнула, когда увидела, что камешек на шнурке свесился поверх рубахи, и сказала словно бы в сторону:

— Ты не думай, что раз я тебя не тороплю, то, значит, отступилась. И только попробуй брякнуть, что, мол, стоило бы! — яростно глянула она искоса.

— И не собирался, — поспешно согласился Алар, отступая на полшага, но губы у него против воли растянулись в улыбке.

— То-то же, — вздёрнула подбородок Тайра — и усмехнулась. А потом забранилась: — Табор-то уже с места трогается, а ты всё мешок не сложишь! Потом, знать, будешь опять догонять нас?

— Собираюсь, собираюсь, не сердись…

— Я тебе рассержусь!

Путь к Ульменгарму занял почти три дня — с остановками и аккуратным разведыванием, что там впереди: не ищет ли стража беловолосого эстру, не охотятся ли за табором дружинники? Впрочем, и без преследований в окрестностях столицы было неспокойно. Ходили слухи, что сама наместница севера в сопровождении верного своего соратника, киморта Телора, явилась, чтоб нечто важное с лоргой обсудить, а тот якобы сказался нездоровым — и не принял его. Ещё говорили о том, что на западе-де появился страшный, грозный отряд хадаров, вооружённых морт-мечами, и на въезде в город теперь каждого досматривают…

— А нас-то вообще пустят? — беспокоился Тарри. — Нет, так-то я знаю, как в обход стражи в столицу проскользнуть, но лучше б без этого обойтись.

Однако опасения его не оправдались — дружинники на табор особого внимания не обратили, уделяя куда больше внимания одиноким путникам.

Столица ни в какое сравнение не шла с Берой-купчихой. Фонтаны, украшенные втрое богаче источника Брайны, били здесь на каждой площади; дворцы, окружённые садами, утопали в зелени; то и дело можно было наткнуться на вереницу самоходных повозок из Ишмирата или на караван из пустыни в сопровождении воинов-арафи верхом на белых тхаргах. А каких только чудес не предлагали здешние базары! Все виды устройств, работающих на мирицитовых капсулах, от часов до музыкальных шкатулок, от заводных игрушек-безделушек до морт-мечей… Алар почти не удивился, когда увидел, как пересекает площадь по дуге дева в ишмиратских одеждах, восседая на летающем сундуке.

Хиста у неё была ярко-бирюзовая.

На мгновение в глазах потемнело, и грудь пронзила острая боль. Зазвенела призрачная семиструнка, запела флейта… Он пошатнулся, задыхаясь, а когда сумел снова открыть глаза, то незнакомки уже и след простыл.

— Ты чего это? — тревожно спросила его Тайра, поддерживая под локоть. — Увидел кого знакомого? Или настойка аукается? Ух, задам я Тарри потом, вздумал же — эстру опаивать…

— Не знаю, — онемевшими губами едва сумел ответить Алар и с трудом выпрямился. — Померещилось что-то… Пойдём-ка к мастерским, надо бы оглядеться и расспросить, нет ли в столице кимортов. А если нет — то думать, как до Белого Города добираться.

С площади он ушёл, не оглядываясь.

Сердце продолжало болеть.