Глава 3

Оставив мужиков разглядывать диковинное украшение и качать головами над рассказанным, я метнулась к их сараю, где они оставили топоры. Трита следовало безжалостно размазать по острию народных суеверий, но тут я столкнулась с препятствием. Петух, которого я собиралась резать, чтобы его кровью измазать топоры, вдруг посмотрел на меня пронзительным взглядом, и нож в моей руке дрогнул.

— Да ты что? — возмутилась я, чувствуя себя не в своей тарелке. У Северины никогда не было проблем, чтобы перерезать горло курице, и, вероятно, у любой служанки из этого мира тоже, но, кажется, Далия была сделана из другого теста. Я стала ею, или она стала мною? В любом случае, сейчас тело явно сопротивлялось моему желанию.

Чертыхнувшись и помянув заодно Манаакана, который, похоже, был за дьявола в этом мире, я выглянула за дверь и увидела, что дровосеки возвращаются к своим топорам, а из повозки, действительно, выбирался доктор. Времени ругаться с Далией (или с новой собой?) не было, поэтому я порезала палец и набросала несколько капель крови на те топоры, что стояли рядом. В плане было измазать петушиной кровью их все, но непреодолимые препятствия случаются.

Ругая Далию и ее слабые ноги, я с трудом поспела к зарослям малины, куда уже направлялись недовольный доктор и Корица. Мне следовало тренироваться, чтобы вернуть хотя бы приблизительно прежнюю форму Северины, но где найти время?

— Ох, Далия, там уже лесорубы пришли, — всплакнула Корица, обогнав полненького доктора на узкой дорожке. — Мне жаль, что тебе придется на это смотреть.

Я похлопала добрую девушку по плечу и попыталась ей ободряюще улыбнуться. Но, кажется, вышла гримаса, потому что Корица лишь сочувственно поглядела на меня в ответ.

— Как там говорят, утро вечера мудренее? Ну, а в нашем случае, вечер утра.

Она ничего не поняла — это я по глазам увидела, но тут подошел недовольный доктор, и я махнула Корице, мол, все хорошо, я одна справлюсь. Предстояла очередная порция лжи, а мне не хотелось запутаться в своем клубке вранья при свидетелях.

Доктору явно не нравилось торчать в этих зарослях, но, видимо, платили ему неплохо, поэтому он терпеливо спросил, на что я жалуюсь. Полнеющей, лысеющий, стареющий и, похоже, беднеющий (иначе не соглашался бы работать в такой глуши) — чем он мог помочь?

Мне хотелось пожаловаться на все: на судьбу, отправившую меня искупать грехи в это бледное, малохольное тело; на то, что меня, Северину, так рано застрелили, не дав дожить хотя бы до пятидесяти; на комаров, которые в этом мире зверствовали особенно сурово. А еще на гнетущее, тяжелое, тянущее ко дну чувство одиночества, которое преследовало Северину и, кажется, обещало утащить в бездну и Далию. Поймав себя на мысли, что я сама усиленно разделяю себя на Северину и Далию, я запретила подобную биполярку и сосредоточилась на деле. В конце концов, времени у меня могло оставаться немного.

Пришлось вновь оголяться, правда, сначала — изображать недотрогу, до тех пор пока доктор не рявкнул на меня, чтобы я показывала, что там за язвы, и не ломалась.

— Какие язвы? — вытаращила я на него глаза и тут же потупилась в землю. По дороге я успела смыть нарисованные волдыри, а заодно нанести новую маскировку.

— Ну, может, это сейчас так называется, — пролепетала я, со смущением задирая юбки выше коленей. К счастью, с румянцем проблем не возникло — Далия, действительно, сгорала от стыда, оголяясь перед чужими людьми. Стоило только представить, что бедняжке пришлось пережить с Тритом, как вся злость на нее (и себя) исчезла.

Доктор уставился на качественные синяки размером с кулак, которые я от души нарисовала по всем ногам, особенно старательно выводя их на бедрах.

— Это откуда? — изумленное спросил он.

— Вчера муж приходил, — еле слышно пробормотала я и потянула платок на груди, стараясь больше прикрыться.

— А ну, покажи, — велел доктор.

Я нехотя продемонстрировала такие же синяки на ключицах, плечах и руках.

— Но это не язвы!

Я молчала, хлопала глазами и смотрела в землю.

— Хм, — доктор неловко кашлянул, так как до него вдруг дошло, что придется выбирать сторону в грядущих семейных разборках, а ему это нафиг не нужно. Ведь его услуги оплачивала сторона мужа.

— Этим должен не я заниматься, а священник вашего прихода, — наконец, он сообразил, как выкрутиться из ситуации. — Вы Петеру рассказывали, как с вами обращается муж?

— Нет, — я изобразила испуганную овечку.

— А вы расскажите, — с облегчением посоветовал доктор. — Ваша семья же к нему на молитвы ходит? Вот пусть и разберется.

— И про других тоже рассказать? — наивно спросила я.

— Каких других?

— Про девочек с кухни. У них еще иногда такие глубокие царапины бывают, после того как мой муж с ними…. Ну, вы поняли… Ему очень нравится на кровь смотреть.

— Кому? — оторопело спросил доктор.

— Мужу. Кровь любит. Порежет кого и смотрит, как кровь течет.

Раз уж тут все любят сказки про вампиров, почему бы не добавить деталей к местной мифологии.

Глядя вслед убегающему лекарю, я подумала, что в репутации Трита брешь я пробила. Несмотря на то, что крови на топорах было немного, дровосеки ее заметили, и теперь что-то сосредоточенно обсуждали у сарая, вовсе не думая браться за работу. Доктор тоже должен был добавить сплетен про муженька. Я по глазам видела, что натура у него болтливая. Брюшко у лекаря явно пивное, значит, вечером в каком-нибудь городском трактире прибавится нехороших слухов о Трите. От Корицы я узнала, что муж с утра уехал в город и вернется только к вечеру. Брезгливая свекровь, вероятно, меня долго не побеспокоит, а значит, намечалось время для себя.

Пришла Корица и принесла обед в корзинке. Заглянув внутрь, я присвистнула от удивления. Одними пирогами можно было накормить артель лесорубов. Каких начинок тут только не было: пахло ягодой, мясом, травами, капустой… Особенно меня привлекли пышные булки с сыром и запеченные на гриле куриные ножки, обернутые в пряные травы. В глиняном горшочке манили ароматами маринованные грибы со сметаной, а кусок белого ноздреватого сыра так и соблазнял впиться в него зубами. Из сладостей я заметила сладкие орешки и два блестящих леденца — один для меня, другой, вероятно, для Корицы. Странно, что при такой диете Далия оставалась тощей.

— Это я на радостях с кухни стащила, — хитро улыбнулась девушка, подтвердив мои догадки, что на обеденном столе Далии таких яств обычно не было. — Джай тебе привет передавал, его с утра на сенокос отправили, а Камонию Трит с собой забрал. Он ее недолюбливает, но лучше нее никто считать не умеет, поэтому, когда он по делам в свою контору уезжает, ее частенько прихватывает. Ох, Далия, я так рада, что ты с кровати встала! Ведь почти год у тебя сил не было! Мы уже на похороны тебе собирали. А что доктор сказал? Он какой-то злой уехал, даже от чая отказался. Велел Бельве тебя не трогать.

— Да ничего серьезного, — отмахнулась я. — Это у меня сыпь была на пыль. Аллергия называется.

Потом до меня дошло, что слово новое, и Корицу напугало. Она даже чуть отодвинулась.

— Это, вроде как, укусы комариные, — пояснила я. — У кого они через полчаса проходят, а у другого сутками чешутся. Вот и я также. Давай пировать, пока мухи все это объедение не унесли.

Мы устроились под черемухой, постелив на землю платок, который также оказался у Корицы в корзинке. Смешное у нее было имя, доброе. Солнце скрыли легкие облака, а ветер, гулявший на опушке, где росла черемуха, прогнал насекомых и освежил нас. Прислонившись к нагретой солнцем коре, я почувствовала себя почти в раю. Слабое тело Далии устало за утренними хлопотами и собиралось немедленно заснуть, да только у меня были другие планы. Кажется, Далия с Корицей дружили, и эту связь я терять не собиралась.

— У меня после болезни все в голове перепуталось, — сказала я, закидывая удочку. — Не могу понять, почему все тут так крови боятся?

С холма было видно, как во дворе дровосеки о чем-то ругаются с Бельвой.

— Да из-за принцев это, — вздохнула Корица. — По крайней мере, так люди болтают. Кровь — к беде. Я в Готенрагле не была, однако по стране достаточно слухов ходит, что у них там творится. Как король слег, так принцы с цепи сорвались. Лютуют, особенно Клементин. Когда он в наш Дакомар приехал, я очень испугалась, но Первосвет уберег. А кому-то и молитвы не помогли.

— Трит, хозяин наш, — Корица перешла на шепот, — как-то напился сильно, а потом проболтался, что раньше они всей семьей в Готенрагле жили. Его отец был королевским ювелиром, но погиб в Темнодень. Он тогда как раз во дворец по приглашению короля прибыл. Не только старшего Йогана убили, но и его брата, слуг, бабку… Этих уже дома. Потом те из Йоганов, кто в живых остался, в Дакомар сбежали — от столицы и замка подальше.

— А Темнодень — это что?

— Совсем ничего не помнишь, да? — вздохнула Корица. — Может, оно и к лучшему. В тот день от недуга слег король-защитник, и зло прорвалось в наш мир. Пока священники Первосвета прибыли во дворец, Манаакан успел злых дел натворить. По дворцу и городу разбрелись его демоны, особенно много вампиров было. За Темнодень погибла почти тысяча человек — в основном, в Готенрагле. Воины Первосвета демонов разогнали, но где-то семена зла остались. Если не все принцы, то Клементин точно был заражен и стал вампиром. Так в народе говорят. Ему тогда лет пять было, наверное, а я и вовсе еще не родилась.

Я подцепила грибочек и осторожно спросила:

— А есть официальная версия?

— Странно ты выражаешься, — хмыкнула Корица. — Ты про то, как чиновники потом объясняли?

Я кивнула, мысленно подсчитывая года. Похоже, речь шла о событиях примерно двадцатилетней давности. Далия была совсем маленькой, либо только родилась.

— Совет грандов считает Темнодень вражеской диверсией, — фыркнула Корица. — Мол, лазутчики из Кеянской Империи мстили за смерть императорского наследника, так как посчитали, что к трагедии причастен наш король. Они же его и отравили. Да только чушь все это. Камония всегда говорила, что Кеянские шпионы-убийцы, перебившие половину города за один день — вранье, а я ей больше верю. Она ведь тоже из Готенрагля сбежала. Работала во дворце прачкой, и Первосвет ее уберег. Вот наступит полнолуние, надо будет попросить ее рассказать, как она от демонов и вампиров по переулкам пряталась. Какие там шпионы? Там нелюди были. Всегда страшно, я потом до утра не могу заснуть. Между прочим, она лично видела, как маленький Клементин пил кровь из мертвой собаки. Брат его, Алан, рядом стоял и смотрел, и глаза у него красным светились. Камония считает, что все четыре принца стали вампирами, и вот уже шестнадцать лет нами правят регенты-кровососы. Правда, насчет Алана я с ней не согласна. Он такой душка. А какой красавец! Обаятельный, улыбка умопомрачительная, когда говорит, то словно медовый ручей журчит, высокий, храбрый…

Я ненадолго отключилась от болтовни Корицы, так как описания принца Алана вызывали во мне стойкое раздражение. Ну, хоть в одном мы с Далией совпадали. Кажется, мы обе не любили красавчиков. Лично мне было за что.

Между тем, мои старания увенчались успехом, потому что дровосеки, собрав топоры, грузились в повозку, не срубив ни одного дерева. Кажется, я, сама того не зная, попала в больное место: население Дакомара до ужаса боялось вампиров и, как там его, Манаакана. А, следовательно, и дьявольских слуг, то есть, «семя зла», каким в их глазах казался Трит Йоган. И хотя победа была налицо, радости она не вызвала. Завтра муженек вызовет новых лесорубов, которым, вероятно, заплатит больше. Ладно, о завтрашнем дне подумаю, когда он наступит.

Между тем, о моем существовании Йоганы словно подзабыли, потому что остаток дня меня никто не трогал. Я на глаза тоже ни к кому не лезла. Наспех прополола малину и, вооружившись вилами, натаскала колючих веток к сломанному забору, как было велено. Пока следовало сидеть в засаде и открыто Йоганам не перечить, тем более что я и так рисковала, распуская все эти слухи.

Вечером я поднялась к себе на чердак и, любуясь закатом, принялась наводить там чистоту. Корица порывалась помочь, но я ее отослала, испугавшись, как бы Бельва не заметила, что девушка проводит со мной слишком много времени. Союзников следовало беречь. Чувство усталости мешало четко обдумать то, что произошло за день. Хотелось немедленно лечь в постель, ведь завтрашние трудности, в которых я не сомневалась, потребуют сосредоточения всех сил, однако я заставила себя взять веник и, взгромоздившись на стол, смести пыль с потолочных балок.

За этим занятием меня и застал Трит Йоган, а моя радость по поводу того, что день завершился славно, оказалась преждевременной.

Он без лишних объяснений схватил меня за подол и дернул вниз. Северина знала, как падать, чтобы не расшибиться, но Далии эти знания не очень-то помогли, потому что мое новое тело оставалось нетренированным. Я, конечно, попыталась лягнуть Трита, но он был силен, как бык, и моего пинка не заметил. Отвесив мне пощечину, от которой потемнело в глазах, муж схватил меня за волосы и поволок вниз с чердака. В усадьбе было полно домочадцев, но все прятались, и на мои крики никто не выглянул. Голова раскалывалось, однако куда сильнее сердце болело за Камонию, Корицу и Джая, ведь Трит мог сперва расправиться с ними.

Дальше думать было некогда, так как мерзавец поволок меня в сад, по-прежнему держа за волосы. Я вертелась ужом, злясь, что разулась перед тем, как полезла на стол сметать с потолка пыль. Ведь в сапоге я припрятала нож, украденный с кухни, но клинок остался на чердаке. Кажется, меня собирались убивать, а значит, любые средства самообороны были хороши.

Стемнело быстро. Темные кроны яблонь возвышались величественными куполами, а мои босые ноги шлепали по сырой траве — то ли роса выпала от перепада температур, то ли перед закатом прошел мелкий дождь, да я не заметила. Если бы не кровь в разбитом носу, я, наверное, восхитилась бы ароматами ночного сада. Он хоть и зарос сорняками, но, так как меня волокли за волосы, низко пригнув голову к земле, я разглядела много прекрасных полевых цветов, от которых в любой другой ситуации пришла бы в восторг. Далия, вообще, была впечатлительной.

Когда свет из окон усадьбы стал едва различим за яблоневыми ветками, Трит меня отпустил, но лишь для того, чтобы пинком ноги снова отправить на землю. Я могла только свернуться клубком и закрыть голову руками, пока он пинал меня своими сапожищами. Бил не по лицу — знал, гад, что завтра жену придется показывать адвокату, который через пять месяцев будет подписывать документы о наследстве.

— Хотела меня на смех перед всем городом выставить? — орал Трит в бешенстве. — Да еще и священников Первосвета на меня натравила! Думаешь, у меня много денег от них откупаться? Дура ты, последние мозги на том чердаке потеряла. Лучше тебе самой сдохнуть, потому что, как только бумаги на меня перепишут, я тебя сразу придушу. Если не одумаешься, конечно, а ты, как я погляжу, делать это не собираешься. Яблоньки ей, понимаешь, жалко! Ты и раньше дурила, но сейчас точно с ума сошла. Раз с кровати встала, козни за моей спиной строить можно? А знаешь? Я тебя в дурдом упеку, помяни мое слово!

На миг мерзавец оставил меня в покое и принялся со злости ломать ветки ближайшего дерева. Тело горело огнем, но боль я терпеть умела, передала это умение и Далии. Затолкав очаги болезненных вспышек на задворки сознания, я попыталась отползти и наткнулась на крапиву, которая обожгла руки. Недолго думая, я сорвала ее и хлестнула Трита по лицу, когда он наклонился, чтобы снова схватить за волосы.

— Еще раз тронешь, я всему городу расскажу! — прошипела я, хлюпая разбитым носом. — И никакого завещания тебе не видать.

Глупо было рассчитывать, что крапива его остановит. Он лишь взревел и саданул меня под ребра с такой силой, что воздух вылетел из моей несчастной груди и обратно возвращаться никак не хотел.

— А долги твоего отца кто платить будет? — не унимался Трит, нанося мне удар за ударом. — Да он тут каждое дерево заложил. Если бы не мы, Йоганы, вся эта усадьба давно досталась бы принцам. Я каждый месяц плачу свои кровные, заметь, не твои, у тебя ведь ни монетки не осталось. Рудник, который мы все равно здесь раскопаем, покроет, наконец, тот позорный долг, потому что у этих загнивающих фруктовых садов будущего нет. И у тебя тоже. Одни убытки от вас. И ты меня не остановишь, поняла? Тьфу, ты жива там?

Он снова пнул мое неподвижное тело, но уже слабее. В последний момент до меня дошло, что притвориться мертвой (или почти мертвой) — единственный шанс на спасение. Впрочем, даже притворства не потребовалось. Казалось, что во мне сломали все, что только можно. Я всхлипнула и уткнулась лицом в траву, молясь, чтобы Трит растворился в воздухе — или внезапно умер. Молилась наугад, в пустоту, так как отношения с верой у Северины были сложные. Да, похоже, и у Далии тоже.

— До утра я тебя в дом не пущу, — тяжело дыша, произнес Трит. — Проведешь ночь в саду, заодно и со своими яблонями попрощаешься. И только попробуй уползти куда-нибудь со двора. Я живо твоего Джая любимого вздерну, у него передо мной большой должок накопился. Ишь, вздумал на хозяина с кулаками бросаться. И бабке достанется, переломаю ей кости на старость лет, будет знать, как за тебя заступаться. Из сада — ни ногой. Я сам за тобой утром приду. Если переживешь эту ночь, конечно. Ходят слухи, что принц Клементин снова по окрестностям королевства рыщет, и что в Дакомаре видели парня, ну точь-в-точь, как он. В общем, если ты станешь королевским перекусом, я сильно расстраиваться не буду. А ты им станешь — вон, вся в крови, как раз закуска для вампира.

Я с трудом заставила себя не плюнуть ему вслед, потому что испугалась, что он тогда сломает мне ноги — на всякий случай. Мне и отбитых внутренностей хватало. Несмотря на то, что меня, словно подожгли заживо, и любое движение причиняло адскую боль, я заставила себя изучить повреждения. Кажется, без переломов, но вот удары в живот могли принести какие угодно последствия.

Нашел чем припугнуть — вампирами! А вот его слова о том, что усадьба была заложена и принадлежала принцам, меня озадачили. Ведь Камония говорила, что «Фруктовые сады ЛеГрассов» процветали. Кому верить? Я всеми силами старалась занять голову этими мыслями, но боль была такой сильной, что вскоре вытеснила все другие ощущения.

Когда окна в доме стали гаснуть, я по-прежнему лежала на сырой земле, глотая кровь из разбитых носа и губ, и не в силах заставить себя подняться. Все казалось бессмысленным. Мое попадание в это несчастное тело, попытки спасти фруктовый сад, который ведь, на самом деле, ничего для меня не значил. Может, я отправилась не по той дороге? Может, новая жизнь должна была научить меня смирению? Что до искупления грехов, то об этом сейчас было смешно думать. Северина нагрешила столько, что жизни одной Далии будет явно недостаточно. Да и, если честно, не хотела я быть Далией. Я сама выбрала тот свой путь, хоть он и привел меня к встрече с пулей, которая его завершила.

Наверное, мне нужно перестать думать о себе, как о Северине. Вокруг другой мир, другие люди, и я тоже другая. Я не заметила, как на глаза навернулись слезы. Ничего, Далии плакать можно, поэтому я не стала себя останавливать и вскоре уже ревела, что было сил, уткнувшись разбитым лицом в молодой лопух. Я оплакивала свою боль, мерзавца, которого завтра пырну ножом за сараем, а также свою судьбу, потому что после того, как я убью Трита, мне точно придется пуститься в бега. Далия была молодой, а Северина, получившая ее тело, была уставшей. Мне не хотелось никуда бежать. Я мечтала о доме, пусть не о таком большом, как это поместье, но о собственном уголке в мире, который, мог сделать меня счастливой.

И о нем, том самом, я тоже мечтала.

Из-за слез я не сразу заметила свечение, а ведь оно мерцало прямо перед носом. На листке лопуха сидел мотылек с серебряными крыльями, а вокруг него мельтешили огоньки — будто искры. Насекомое сосредоточенно чистило усики, не обращая на меня никакого внимания.

Если здесь есть вампиры, почему бы не бывать и феям, хмыкнула я про себя. Когда тебе плохо, можно поверить во что угодно. Вот завтра поправлюсь и снова скажу себе, что волшебства не существует. Но сейчас мне хотелось его даже больше, чем таблетки обезбола.

Положив щеку на землю, я какое-то время наблюдала за ночной бабочкой, а потом, не задумываясь над тем, что делаю, попросила:

— Помоги мне, мотылек! Возьми мои беды, а я в ответ заберу твои.

Сама же подумала: хорошо быть ночной крылаткой! Ну, какие у нее могут быть беды?

Какое-то время я еще наблюдала за насекомым, которое никуда не торопилось и, казалось, также разглядывало меня. К счастью, вскоре я отключилась, отдав себя во власть сада, его гостей и нового мира, принявшего меня столь неласково.