Глава 14. Сапсан, мама и один мужчина в моём телефоне

В субботу в семь тридцать утра я у себя в квартире стояла перед открытым чемоданом и решала одну дилемму.

На двадцать четыре часа в Питер к маме мне нужны были: один комплект пижамы, одно платье на воскресный обед, и одна туалетная сумочка.

Я положила в чемодан два комплекта пижамы, три платья, две туалетных сумочки и одну пару запасных туфель.

Я поняла, что у меня проблема.

Я не знала, какую из себя я в субботу везу в Питер.

В чемодане были: Ева профессиональная (в одной туалетной сумочке), Ева расслабленная (в одной пижаме), Ева дочь (во втором платье), и Ева женщина, у которой появился мужик (в третьем платье, в дополнительных туфлях и во второй пижаме шёлковой).

Я закрыла чемодан.

Я везла всех четырёх.

Пусть мама разбирается.

* * *

На Ленинградском вокзале в восемь двадцать у моего вагона стоял Кирилл.

В чёрном пальто. С маленьким бумажным пакетом из моей любимой кофейни на Пречистенке.

Браво, Кирилл, внушительная разведывательная операция. Про поезд и кофейню знала только Полина. А через двойной канал «жена и её муж» теперь знал и Кирилл.

— Беляев.

— Корецкая.

— Ты в субботу в восемь двадцать утра стоишь на Ленинградском вокзале у моего вагона.

— Стою.

— Но я тебе не говорила и тем более не просила.

— С нашими друзьями вся информация по тебе и мне теперь циркулирует со скоростью газеты «Ведомости» — то есть к восьми утра она уже у всех на руках.

— И я этим возмущена.

— Я знаю. Возьми кофе.

Я взяла.

Кофе был с молоком, без сахара, две лишние ложки корицы — точно так, как я его пью три раза в неделю. Кирилл провёл ещё одну блестящую разведку.

— Как ты узнал про корицу?

— Я предположил. Корица была моей первой ставкой. Второй была ваниль.

— Ваниль — это для девочек. А вот насчет твоей стратегии: в субботу утром она тоже работает? Или у нее выходной?

— Ты и сама знаешь.

Проводница объявила посадку и я повернулась к вагону.

Кирилл наклонился и поцеловал меня в висок.

Не в губы. Не в щёку. В висок.

Это было нежно.

Это было собственнически.

— Корецкая.

— Беляев.

— До завтра.

— До завтра.

Я зашла в вагон и задумалась, насколько я в эту минуту принадлежу самой себе.

По моим собственным оценкам — процентов на сорок.

Остальные шестьдесят находились в чёрном пальто и стояли у двери вагона.

Я этим фактом была удивлена меньше, чем я хотела бы удивляться.

* * *

Сапсан тронулся в восемь тридцать ровно.

Я сидела у окна. По соседству — пустое кресло, на котором лежали моё пальто и моя сумка. Передо мной — мой откидной столик с моим кофе. В моих наушниках — мой обычный утренний плейлист «бизнес-классу полагается интеллектуальный фон».

Я выглядела как обычная деловая женщина, направляющаяся в Питер по работе.

Внешний вид и реальное состояние расходились примерно процентов на двести.

Утром я деловая женщина.

Вечером — девочка, которой пишет один мужик из Хамовников.

Сейчас в Сапсане работали обе личности одновременно.

На седьмой минуте мне пришло сообщение.

Беляев: Доехала?

Я: Беляев, мы тронулись семь минут назад. Я в Москве.

Ну не дурак ли? Улыбка сама расплылась на моем лице.

Беляев: Корецкая, отчёт принят. Что у тебя на восемь вечера?

Я: Ужин с мамой.

Беляев: Передай ей от меня привет.

Я моргнула.

Я: Беляев, ты отправляешь привет женщине, которую не знаешь.

Беляев: Не знаю. Но знаю её дочь.

Я: Беляев. Ты только что упомянул мою маму как будущую категорию знакомства.

Беляев: Не отрицаю.

Я: В моей карте такого пункта пока нет.

Беляев: В моей уже есть. Надо сверить масштаб.

Я задышала чаще.

Я: Беляев. Я задышала чаще. Сообщаю как факт.

Беляев: Корецкая. Записал. Я ещё напишу.

Я положила телефон экраном вниз.

У меня в моей географической карте в эту минуту появилось одно белое пятно, в которое через несколько месяцев должна была вписаться одна Елена Сергеевна Беляева.

Я этим пятном была не озадачена.

Я была заинтригована.

* * *

В Питере на Московском вокзале меня встречала моя мама.

Анжелика Корецкая. Психолог. Пятьдесят шесть лет, в очках с тонкой стальной оправой, с серебряными волосами, собранными в низкий пучок, в её обычном чёрном пальто и в её обычных серых сапогах. У моей мамы в эту субботу в Питере вместо стандартного материнского встречающего лица было лицо женщины, которая прожила два развода, тридцать лет психологической практики, одну дочь и одного сына, и которая смотрела на меня с тем выражением, в котором у психологов работает одна простая мысль — «я тебе сейчас не задам ни одного вопроса, я сама всё увижу за восемь минут».

Я подошла к маме и обняла.

— Мама.

— Евочка.

— Я приехала.

— Я заметила.

— Мама, ты звучишь как Беляев.

— Евочка, я свое первое впечатление по этому твоему Беляеву составила за восемь секунд. Хорошее впечатление. Он мне передал через Полину, что ты выехала из Москвы.

Я этим фактом была озадачена.

— Мама. Беляев передал тебе?

— Евочка, твой Беляев утром в восемь часов по Москве созвонился с Полиной Светловой, чтобы попросить её передать мне, что моя дочь успешно выехала ко мне. Это называется «мужчина, у которого в его собственной коммуникативной системе есть навык работать через двойной канал». У меня лично за тридцать лет психологической практики такие мужчины встречались примерно три раза. Ты ровно с одним из этих трёх спишь, и это, я тебе сообщаю как профессионал, одно из самых здоровых решений, которые ты приняла.

— Мам, ты через четыре с половиной минуты после моего выхода из Сапсана в Питере сделала профессиональный психологический разбор моего собственного мужчины.

— Евочка, я знаю. Это была моя стратегия.

Стратегия.

— У Беляева тоже есть стратегия.

— Беляев уже официально мой человек.

* * *

Мамина квартира в Питере на Васильевском острове всегда работала как одна большая ванна с тёплой водой.

Я уточняю. В квартире было всё необходимое: пахло свежим хлебом (мама с утра пекла), играла классика на маленьком радио (Шостакович — мамин обычный субботний выбор), на её диване в гостиной лежал кот Тимофей (рыжий, пушистый, шестнадцати лет, в моей жизни видевший всех моих мужчин и не одобривший ни одного из них), и горела одна жёлтая лампа в углу, у которой с моих пятнадцати лет была ассоциация одна — «дом».

Я разулась и повесила пальто.

Тимофей открыл один глаз, посмотрел на меня, и закрыл оба.

Это означало «Корецкая, ты приехала, я заметил, но у меня для тебя нет ресурса. Поговорим вечером».

— Мама. Тимофей ко мне не подошёл.

— Дорогая, ему шестнадцать лет. У него все приоритеты выстроены. Подходить к моей дочери, которая приезжает раз в полгода — не приоритет. Он приоритезирует диван, сон и ужин в шесть вечера.

Я засмеялась.

— Я тебя в эту субботу люблю больше, чем ты сама подозреваешь.

— Подозреваю. Иди есть пирог.

* * *

На маминой кухне был пирог.

С капустой. Большой. Тёплый. С хрустящей корочкой.

Мы сели за круглый кухонный стол. Тимофей оценил вероятность падения куска пирога на пол. Вероятность была низкая, но Тимофей не игнорирует ни одну возможность, поэтому пришлось подползти.

Мама налила чай.

Я взяла кусок пирога.

Дзинь.

Беляев: Корецкая. Я сижу на кухне, Барон грустит у моих ног, и я тщательно обдумываю одну простую вещь.

Я: Какую?

Беляев: Что я с тобой буду делать в понедельник вечером, на кухонном столе, что передо мной, в том числе.

Я очень коротко на одно мгновение задержала дыхание.

Мама наблюдала.

Мама профессионально не комментировала.

Я: Беляев. Ты отвлекаешь меня от пирога. Это никому ещё не удавалось.

Беляев: Корецкая, я этим горжусь. Какой пирог?

Я: С капустой.

Беляев: Завидую. У моей мамы получаются только пироги с мясом.

Я: Беляев. У нас уже идёт серьёзный разговор про твою маму и мой капустный пирог. Это выглядит подозрительно.

Беляев: Корецкая, я это знаю. Я тоже выгляжу подозрительно. У нас обоих есть один общий профессиональный диагноз.

Я: Какой?

Беляев: Мы оба не способны не разговаривать друг с другом.

Я подняла глаза от телефона.

Мама смотрела на меня и вдруг начала очень усердно мешать чай.

У моей мамы «очень усердно мешать чай» означало одну простую вещь — «Евочка, я не комментирую, но всё вижу».

— Мама, я отвлеклась.

— Я заметила.

— Я разрываюсь между двумя ролями: дочь на твоей кухне и не дочь в телефоне.

— Я тебя одновременно с обеими программами признаю. У нас с тобой по этому пункту разногласий нет. Ешь пирог.

* * *

После пирога мы с мамой пошли гулять по Васильевскому.

У нас с мамой есть один важный субботний ритуал, который мы с ней соблюдаем уже двенадцать лет. Этот ритуал называется «прогулка по семнадцатой линии до Биржевого моста, обратно через шестую линию, общая дистанция шесть с половиной километров, средняя скорость четыре с половиной километра в час, обязательная остановка у кофейни "Подписные издания"».

Ритуал для моей мамы работает как форма терапии.

Для меня — как форма исповеди.

Мы шли молча первые три квартала.

Я набрала воздух в лёгкие и начала.

— У меня для тебя одна новость.

— Слушаю.

— У меня появился мужчина, который ломает все мои принципы и стены, которые я так тщательно строила.

— Я знаю.

— Откуда?

— Когда я встречала тебя на Московском вокзале, твоё правое плечо опустилось ниже левого впервые в жизни.

— Мама, что это значит?

— Физиология. Ты кому-то наконец доверилась.

— Это хорошо или плохо?

— Евочка, это хорошо. Я этого ждала с твоих восьми лет.

Я закрыла глаза.

— Я хочу зайти в «Подписные издания».

— Я знаю.

* * *

В «Подписных изданиях» мы заняли наш обычный столик у окна.

Я заказала кофе с корицей.

Мама — её обычный жасминовый чай.

В моём телефоне на столе появилось ещё одно сообщение.

Беляев: Корецкая. Игра. Я угадываю, что на тебе. Ты говоришь горячо или холодно.

Я: Беляев, у тебя приступ?

Беляев: Играй.

Я: Хорошо. Угадывай.

Беляев: Чёрные джинсы.

Я: Горячо.

Беляев: Чёрный свитер.

Я: Горячо.

Беляев: Волосы распущены.

Я: ...Горячо.

Беляев: Корецкая.

Я: Что.

Беляев: Завтра я тебя встречу на вокзале, повезу к себе и эти твои распущенные волосы будут разрабатываться в моих руках следующие сорок минут на полную тактическую полезность.

Я поперхнулась корицей.

Вдогонку мама добила:

— Если кратко, то картина называется: «женщина получила сообщение, к которому её собственная нервная система не готова».

— Мама.

— Что, дорогая?

— Я не буду комментировать.

— Я знаю.

— Я тебя люблю.

— Я знаю. Пей кофе.

* * *

В двадцать два сорок мы с мамой попрощались на ночь.

Мама поцеловала меня в висок (то же место, что и Беляев в эту субботу утром — у моей мамы и у моего мужчины работает одна общая тактическая зона нежности).

Я закрылась в своей комнате.

Та же кровать, на которой я в детстве проводила школьные каникулы. Тот же шкаф, в котором мама хранит мою школьную форму, которую я с тринадцати лет не носила. Та же лампа на тумбочке, которая перегорает раз в три года.

Я разделась.

Я надела пижаму — шёлковую, чёрную, с тонкими бретельками, ту самую, которая попадала в категорию «Женщина, у которой появился мужик».

Я легла на кровать.

В голове образовалась мысль.

Я взяла телефон.

Я: Беляев. Игра.

Беляев: Правила.

Я: Я говорю — что я делаю. Ты — что ты. Врёшь — проиграл.

Беляев: Принято.

Я: Я в кровати. В шёлковой чёрной пижаме.

Беляев: Я в кровати. Только что снял всё. Свет выключил.

Я: Всё?

Беляев: Всё.

Я задышала чаще.

Я: Я опустила левую бретельку.

Беляев: Корецкая.

Я: Молчи. Слушай.

Беляев: Молчу.

Я: Правую.

Беляев: ...

Я: Беляев. Ты ещё там.

Беляев: Я держусь, чтобы не нарушить твою игру и не сорваться в Питер. Часов за 5 долечу.

Я: Не держись и не срывайся, по крайней мере так. Это часть игры.

Беляев: Корецкая.

Я: Беляев. Делай. И мне говори.

Я закрыла глаза.

Беляев: Я представляю твои голые ключицы. Как ты изгибаешься, опуская руки по телу, туда, куда, тебе скорее хочется дойти, чтобы справиться с нарастающим возбуждением. Я возбужден, рука обхватывает мой член, начиная плавные движения. Я представляю, что это ты. Я представляю твои стоны, твои нетерпеливые рваные движения, тебя мокрую. И…

Я резко втянула воздух.

Я: Беляев.

Беляев: Что.

Я: Я нетерпеливо потянула вверх пижаму и запустила руку в трусики. Ты чертовски прав, я истекаю. Я представляю твои пальцы на мне, во мне. Как ты вводишь их в меня то рвано, то глубокими толчками. Как ты дрожишь от моего возбуждения. Как ты продолжаешь меня мучить этой сладкой пыткой. Я уже не представляю, я уже чувствую. Твои гортанные стоны. Тебя.

Беляев: Корецкая.

Я: Что?

Беляев: Не молчи.

Я: Я не молчу. Я пытаюсь…

Беляев: Не сдерживайся.

Я не сдерживалась.

Я: Беляев. Скажи моё имя.

Беляев: Ева.

Я: Ещё.

Беляев: Ева.

Я: Ещё. Так, как ты в понедельник говорил.

Беляев: Ева. Моя.

Я очень коротко вскрикнула в подушку. Я выгнулась и забилась в экстазе. Тысячи импульсов пробежали по моему телу. Я еще продлевала наслаждение своей рукой. Его рукой.

Беляев: Корецкая.

Я: ...

Беляев: Это сейчас было то, что я думаю.

Я: Беляев. Помолчи.

Беляев: Молчу.

Тридцать секунд тишины.

Я: Твоя очередь.

Беляев: Корецкая. Ты не до конца понимаешь, как на меня действуешь. Я дошёл до пика еще на фразе «Скажи мое имя». И да, похоже, финальным стоном я разбудил Барона в коридоре. Точнее, ты разбудила.

Я очень коротко улыбнулась.

Я: Беляев. Ты проиграл.

Беляев: Я готов тебе проигрывать раз за разом.

Я: Я знаю.

Беляев: До завтра.

Я: До завтра, Беляев.

Я положила телефон экраном вниз.

И очень тихо и очень счастливо рассмеялась в подушку.

Я засыпала с одной простой мыслью.

Только что на расстоянии у меня случилась одна из самых горячих ночей за последний год. Без него. С ним.

* * *

В воскресенье в восемнадцать сорок семь Сапсан подошёл к перрону Ленинградского вокзала.

Я закрыла сумку, надела пальто и пошла к выходу из вагона.

На перроне у моего вагона стоял Кирилл.

В чёрном пальто. С тем самым выражением лица.

Я подошла к Кириллу.

Я подошла к мужчине и сама положила ему обе руки на грудь.

Не на публику. Не в шутку. Не на дерзость.

По-настоящему.

— Беляев.

— Корецкая.

— Я приехала.

— Я заметил.

— Хватит замечать.

Кирилл перестал замечать.

Он наклонился и поцеловал меня — на этот раз не в висок.

В губы.

На Ленинградском вокзале в воскресенье в восемнадцать сорок восемь, при свидетелях в виде одной проводницы, одного носильщика, и одной случайной женщины с собачкой, которая явно никуда не торопилась.

«Спим, но не пара» в эту субботу у моей мамы в Питере официально закончилась. В это воскресенье в Москве на Ленинградском вокзале началось что-то другое. У меня на это новое названия ещё нет. Я это название и не ищу. Пока только одно — доехать с ним до квартиры в Хамовниках, и продолжить разговор, который мы начали за шестьсот пятьдесят километров. Продолжить здесь лично, без расстояния, в одной кровати.

Я взяла Кирилла за руку.

Мы пошли к его 911-му.

Женщина с собачкой профессионально (читай, с тем глубоким женским одобрением, на которое способна петербурженка старше шестидесяти, увидевшая молодую пару, которая для нее «выглядит правильно») посмотрела нам с моим Беляевым вслед.

Моим.