Глава 16. Десять лет, один Глеб и одна закрытая компания

Кирилл говорил долго.

Не формально долго. По часам — минут сорок. Но это были такие сорок минут, в течение которых у меня дома мужчина рассказывал мне историю, к которой он шёл десять лет.

Я слушала.

Я не перебивала.

Есть одно простое правило. Когда мужчина впервые в жизни рассказывает женщине то, что у него в груди десять лет лежит как камень, — она не задаёт уточняющих вопросов. Она просто сидит рядом. И слушает.

Я сидела рядом. На полу. В чёрном вечернем платье. С Беляевым в чёрном костюме слева от меня. С первым снегом за окном.

Он говорил.

* * *

Глеб Сторожев пришёл к ним четвёртым партнёром в две тысячи тринадцатом.

Артёму тогда было двадцать три. Кириллу — девятнадцать. Игорю — двадцать шесть. Глебу — двадцать один. Они втроём за год до этого запустили небольшой проект, у которого только-только пошли первые серьёзные деньги. Им нужен был четвёртый человек, у которого был бы один конкретный ресурс.

Доступ.

К государственным контрактам.

Через знакомства.

Глеб этот ресурс имел. У него отец работал в одной государственной структуре, и у отца была своя сеть, через которую Глеб мог открывать им двери, которые без отца не открывались.

Они его взяли.

Без сомнений.

Без проверок.

Это, как Беляев сам мне сейчас признавал, было их главной ошибкой.

* * *

Два года всё шло хорошо.

Глеб приносил контракты. Они их выполняли. Холдинг рос. Они вчетвером открыли офисы в трёх городах. Они вышли на оборот, о котором двадцатилетние парни и не мечтают.

В две тысячи пятнадцатом случился один крупный государственный проект.

Самый большой за их историю.

Глеб на этом проекте допустил одну неточность.

Он не вдавался в подробности. У меня было ощущение, что у него этих деталей в груди много, и что он не готов пока ими делиться. Я не настаивала.

В общем виде — Глеб попытался обойти то, что обходить было нельзя. Не из злого умысла. Из молодости. Из той молодой уверенности, в которой парень в двадцать три года считает, что он умнее системы.

Глеб ошибся.

Артём это заметил первым.

Артём за две недели сам разобрался — без Кирилла, без Игоря, в одиночку — что там произошло, на каких бумагах. Артём составил полную картину. И когда у него на руках была полная картина, Артём сделал одну простую вещь.

Он вызвал Глеба.

Один.

Без Кирилла. Без Игоря.

Артём в этой истории был старший. Артём в этой истории взял ответственность. Артём дал Глебу выбор.

* * *

Выбор был простой.

Уйти самому — и подписать соглашение, по которому Глеб получает четверть от своей партнёрской доли. Это было около двух миллионов долларов. Из тех восьми, которые ему по справедливости полагались бы, если бы он остался.

Или быть вытолкнутым — и не получить ничего.

Глеб подумал.

Глеб согласился.

Глеб подписал соглашение. Получил два миллиона. Ушёл.

По-хорошему.

Это, как мне сейчас Беляев тихо сказал, и было их второй ошибкой.

— Беляев.

— Ева.

— Почему вы его тогда не сдали властям?

Кирилл смотрел на меня.

Он молчал секунд пять.

— Артём не захотел. Артём считал, что Глеб уходит с деньгами, без публичного скандала, без судов — и пускай дальше живёт. Что у Глеба ещё впереди есть шанс выправить свою жизнь. Что добивать молодого парня, который только что подписал соглашение и получил два миллиона, — это лишнее. Артём в нашей с ним жизни не часто бывает мягким. В тот раз он был мягким. Я с ним спорил две ночи. На третью согласился, потому что Артём не часто ошибается.

— Сейчас ты думаешь, что вы ошиблись.

— Сейчас я думаю, что мы дали Глебу десять лет, чтобы из обиженного двадцатитрёхлетнего парня вырасти в человека, который в пятницу вечером в «Лесной» знает, где стоит у бара моя женщина.

Естественно, я чётче других слов услышала их.

Моя женщина.

Он впервые произнёс эти слова. Не как обращение. Как факт.

Я вида не показала.

Но в рёбрах что-то одновременно сжалось и расправилось.

* * *

Дальше Беляев рассказывал коротко.

После две тысячи пятнадцатого Глеб ушёл в тень.

Не физически. Он жил где-то в Москве, у него были свои проекты, своя жизнь, свои деньги. Но из их круга — публично — он исчез. Их пересечения с Глебом за десять лет на отраслевых мероприятиях, в общих чатах, в публичных списках партнёров — ноль.

В тени — другое.

— Когда он вернулся?

— Два года назад. Через Берлин. Он пытался переманить Полину — она тогда работала в одной немецкой компании на серьёзных алгоритмах. Глеб об этом узнал. Он через свою сеть в Берлине трижды отправлял Полине предложение перейти к его кипрской структуре. Полина трижды отказала. Потом она приехала к Артёму в Москву.

— И?

— И в сентябре прошлого года Артём её перекупил. Не как алгоритм. Как Полину. У Артёма с ней к тому моменту уже было своё. Глеб в той игре проиграл, и Артём, я подозреваю, понял, что Глеб этого ему не простит.

— Беляев. Полина об этом знает?

— Полина знает, что Глеб её три раза пытался переманить через посредников. О том, что Артём её специально перекупил из-под Глеба, — тоже.

— У вас семья сложная.

— Я знаю.

— Дальше?

— Дальше в октябре прошлого года Глеб ещё раз через Зимина пытался к ней зайти. Она его не приняла. В ноябре — через хедхантера. Полина за две минуты отказала. Параллельно Глеб подходил к двум нашим старым партнёрам — обоих просил выйти из бизнеса с нами и пойти к нему. Один из этих двоих в четверг с Глебом подписался. Игорь нам об этом вчера доложил.

— Это значит, что Глеб на этой неделе по линии бизнеса активизировался.

— Это значит, что Глеб на этой неделе вышел из тени.

— И в эту пятницу пришёл в «Лесную».

— И в эту пятницу пришёл в «Лесную».

Я молчала.

— Десять лет — это не тишина. Это подготовка.

— Я знаю.

— Что вы планируете делать?

— Одну простую вещь. Мы ждём от Глеба следующего хода. У нас на руках нет ни одного факта, который позволил бы нам действовать первыми. Сегодня в «Лесной» он подошёл, сделал комплимент и ушёл. Это не повод для войны. Это повод для тишины и наблюдения.

— А я в этой тишине и наблюдении где?

— Ева. Ты со мной. С Артёмом. С Игорем. С Полиной. Ты не одна. И ты в эту минуту в моей жизни — самая важная задача. Я тебе это говорю не как объяснение в любви. Я тебе говорю это как то, что ты должна знать. У меня сегодня в «Лесной» был только один страх — за тебя. Не за бизнес. За тебя.

Я ничего не ответила.

Итак, я в пятницу в полночь, на полу в прихожей, в чёрном вечернем платье, с моим Беляевым в костюме рядом — я поняла одну простую вещь.

Я в своей жизни впервые не одна.

Это было — новое.

Я тихо прислушивалась к этому новому.

* * *

Почти два часа спустя, в час двадцать ночи, Кирилл встал с пола. (Спасибо мне за пол с подогревом.)

Он подал мне руку и поднял.

Мы пошли в спальню.

До сегодня у нас было одно правило. Мы ночуем у него. У него Барон, у него пространство, у него удобнее. У меня дома он бывал, но не оставался.

В эту пятницу — остался.

Без обсуждений.

Я тоже не обсуждала.

Мы легли. Я в его рубашке (он сам мне её со стула подал). Он — в чёрных боксёрах.

Свет я не выключила. Он сам встал и выключил.

Мы лежали.

— Корецкая.

— Беляев.

— Спасибо, что слушала.

— Беляев. Это была минимальная компетенция взрослой женщины.

— Ты первая проявила эту компетенцию.

— Ты делаешь мне комплимент.

— Я знаю. Я буду их делать тебе. У меня их много накопилось.

Я тихо улыбнулась в темноте.

Уснула с одной простой мыслью.

В моей кровати впервые ночует мужчина. Я пока не подобрала этому определение. Но у меня впереди есть время его найти.

* * *

В субботу утром я проснулась первой.

Беляев спал — на животе, лицом ко мне, с одной рукой, закинутой на моё бедро.

Я к этой позе привыкаю слишком быстро.

Меня это должно было беспокоить.

Не беспокоило.

Я тихо встала. Пошла на кухню. Поставила кофе.

Открыла телефон.

В чате с Алиной висело одно сообщение, отправленное в семь утра.

«Ева Геннадьевна. Доброе утро. У меня к вам один срочный вопрос по „Меридиану“. Жду удобное вам время. А.»

Я моргнула.

Алина никогда не пишет в субботу утром. У неё это правило. Она его в моей жизни ни разу не нарушала.

Если она в семь утра в субботу пишет «срочный вопрос» — в её голове ночью что-то сложилось, и это что-то у неё не получается удержать до понедельника.

«Алина. Звони сейчас.»

Она позвонила через тридцать секунд.

* * *

— Ева Геннадьевна. Доброе утро. Извините за субботу.

— Алина, не извиняйся. Что у тебя.

— «Меридиан Групп» закрылась.

Я поставила чашку обратно на столешницу.

— Когда.

— Заявление о ликвидации подано вчера в двадцать два тридцать семь. Я узнала сегодня в шесть пятьдесят, когда мне знакомый юрист с ехидной интонацией скинул скрин из выписки. Я полтора часа не могла поверить. Я звоню вам с пониманием — этого не бывает. Компании с кипрской структурой такого уровня не закрываются за один день. На ликвидацию таких структур уходит минимум три недели. Здесь — двадцать минут от подачи заявления до изменения в выписке. У этой компании в её структуре был заранее заготовлен механизм мгновенной ликвидации. Который её хозяева могли запустить в любой момент.

— Они её закрыли по моему отказу.

— Ева Геннадьевна. Я этого не утверждаю. Я подозреваю.

— Алина. Я не подозреваю. Я знаю.

Алина молчала пять секунд.

— У вас вчера на корпоративе что-то произошло, о чём я не в курсе.

— Произошло.

— Это касается «Меридиана».

— Касается.

— Я могу что-то сделать?

— В субботу — нет. В понедельник в десять утра — да. Приезжай в офис. Мы с тобой разберём один разговор, который тебе нужно знать.

— Поняла.

— И, Алина, спасибо, что в субботу утром не доверила это понедельнику.

— Я по-другому не работаю.

— Я знаю.

Алина положила трубку.

Я стояла на кухне с кофе.

«Меридиан» закрылся сразу после моего отказа. Это не совпадение. Это сообщение. Глеб через закрытую компанию оставил мне визитку. Эта визитка говорит — «я могу. Я делаю то, что хочу. Я не настаиваю. Я ухожу. Но я был».

* * *

Кирилл вышел на кухню в восемь сорок.

В моих чёрных пижамных штанах — я их в шкафу обнаружила сама ещё месяца три назад, купленные для брата Антона, который ко мне в гости ни разу не приехал, и которые Беляеву пришлись по размеру.

Без рубашки.

С волосами в разные стороны.

— Ева.

— Кирилл. «Меридиан» закрылся.

Беляев сделал короткий выдох.

Не удивление.

Подтверждение.

— Когда?

— Вчера в двадцать два тридцать семь.

— Через сколько после твоего отказа?

— Через два часа двенадцать минут.

Беляев подошёл к кофемашине.

Налил себе кофе.

Сделал глоток.

— Корецкая. У тебя кофемашина настроена под мою норму.

— Беляев, ты на новости о закрытой компании реагируешь шуткой о кофемашине.

— Корецкая, я шучу не от безразличия. Я шучу, чтобы ты знала — я не паникую. Если я не паникую — у тебя для паники тоже нет повода.

— Беляев.

— Что?

— Это сложный комплимент за одну минуту.

— Я тебе сказал — у меня их много накопилось.

Я улыбнулась.

За окном падал второй снег этой зимы.

У меня на кухне сидел мужчина. В пижамных штанах. С моим кофе под его настройку. С десятью годами знания Глеба за его спиной.

Я мысленно ответила Глебу.

Сторожев. Спасибо за визитку. Я её приняла. Но у меня сейчас на кухне пьёт мой кофе твой оппонент. Я в твоей будущей игре не одна. Я тебе об этом сообщаю на всякий случай.

Я допила кофе.

Это было — спокойно.

Это было — новое.