Глава 17. Кирилл. Не повторяй свою ошибку

В воскресенье в восемь сорок я был у себя на кухне.

Один.

Точнее, не совсем один. Барон у моих ног лежал в той позе, в которой лабрадор лежит, когда у его хозяина в голове плохо.

У Барона есть навык. Он чувствует моё состояние с точностью до одного процента — за восемь лет нашей с ним жизни накопил статистику. Если я в норме, занимается своими делами. Если у меня в голове плохо, ложится у ног и молчит. Если очень плохо — ложится и закрывает глаза, будто собрался умереть со мной за компанию.

Сегодня он просто молчал. Значит — плохо, но не катастрофа.

Я искал в холодильнике ветчину для тоста. Не нашёл. Корецкая в пятницу её доела.

Возмущения не было. Наоборот — впервые в жизни кто-то ел из моего холодильника без спроса. Это был прогресс. Это было тепло.

Сделал тост с маслом. Сел за стол.

В голове крутился вчерашний корпоратив.

* * *

Если бы у меня была кнопка перемотки — я бы нажал её ровно один раз.

Двадцать ноль восемь. Барная стойка в «Лесной». К моей женщине подходит человек со светлыми волосами и сединой у висков.

Я увидел его в двадцать ноль девять.

Одна минута.

Я прокручивал её всю ночь. С короткими перерывами на то, чтобы убедиться, что Корецкая рядом действительно спит.

В этой минуте я проиграл.

Не Глебу. Себе.

Я должен был держать её в поле зрения. Я десять лет знал, что Глеб есть, — как абстрактную возможность. Но в пятницу не увидел в нём живую угрозу, пока он не оказался в полуметре от неё.

Это моя ошибка. И моя боль после.

Барон у ног молча её разделял. У него для таких случаев есть режим — «я сейчас не задаю вопросов». Спасибо.

* * *

В голове всплыло одно.

Мне десять лет. Двор в Самаре. Лето. Я только что подрался с мальчиком из соседнего подъезда — он отнял у моей младшей сестры Маши (ей было семь) мороженое.

Я выиграл. Мальчик ушёл плакать. Маша осталась с целым мороженым. Я пришёл домой с разбитой губой и ободранной коленкой.

Мама смотрела на меня. Тёмные волосы, низкий узел. Никаких драм, никакого йода.

Села передо мной на корточки и сказала одну фразу, которую я помню дословно:

— Кирюша. Когда твоего человека пытаются обидеть, ты не идёшь спрашивать у него разрешения. Ты идёшь и защищаешь. Объясняться будешь потом. Чаще — не нужно.

Встала, пошла на кухню.

— Иди обедать. У нас сегодня котлеты.

(И отдельная задача тех лет — успеть доесть мамины котлеты раньше Маши. Сообщаю для протокола: выполняю до сих пор.)

Мама родила меня одна тридцать один год назад — отец ушёл от неё на втором месяце беременности. Я ему за это благодарен. Без него у мамы получился характер. Тот самый, что я по наследству включил у себя на этой неделе.

* * *

В девять ровно зазвонил телефон.

Артём.

— Северов.

— Беляев. Ты где.

— Дома. С Бароном. С тостом.

— Корецкая где.

— У себя. Спит.

В телефоне на секунду стало тихо. Я почти увидел тот самый взгляд, которым Артём в пятницу смотрел на нас через зал. За нас с Полиной он радуется уже год. Кажется, всё это время он живёт с одной задачей — собирать улики и пересказывать их вечером жене.

— Ты ночевал у Корецкой?

— Ночевал.

— Впервые…

— Впервые.

— Полина сегодня в восемь утра сказала мне на кухне: «Артём, у нас в семье сегодня впервые серьёзное продвижение». Я попросил уточнить, в каком блоке. Она ответила — «в блоке Корецкой». Я чуть не пролил кофе на её халат.

— Северов, твоя жена держит меня под радаром.

— Беляев. Моя жена держит под радаром нас обоих. Я ей подчинён больше года.

— Сочувствую.

— Не сочувствуй. Я этому рад.

Я тихо улыбнулся. Слово «рад» Артём раньше тратил на RS7, на пиджак от Brioni и на свой домашний штопор, который якобы открывает бутылки лучше моего, — отдельный мужской скандал двух людей с холдингом на троих, полчаса спора, у кого штопор удобнее. Теперь — на Полину. Повзрослел.

— Северов. По делу.

— Завтра в десять у меня. Игорь, юристы. Разбор по Глебу. Полный.

— Принял.

— И, Беляев. Не втаскивай Еву во всё это. Дай ей одно воскресенье без нас. Нас и так слишком много в её жизни.

— Принял. До завтра.

Артём положил трубку.

* * *

Двенадцать лет назад. Мне было девятнадцать. У меня была Татьяна.

Подробно я Еве о ней пока не рассказывал — для этого нужен правильный момент. Сейчас мне о Татьяне вспоминалось ровно одно.

Я тогда от неё ушёл.

Я был мальчик. Я испугался. Я спросил у Артёма с Игорем, как у старших по бизнесу, что делать. Артём сказал: «Если любишь — женись». Игорь сказал: «Сам решай». Две противоположные стратегии — и я выбрал третью. Ничего.

Отпустил Татьяну и уехал в Самару к маме.

Мама встретила в обычной форме — халат, чай на столе. Ничего не спросила. Два часа говорила про сестёр, про дачу, про погоду — про всё, кроме Татьяны и моего лица, на котором была написана вся история.

В конце ужина, у раковины, не поворачивая головы, сказала тихо:

— Я знаю про Татьяну. От Маши. У этой женщины был характер. Я её ждала. Не дождалась. Ты её отпустил, и я тебе слова не скажу — у тебя своя жизнь. Но одну вещь сообщу. Следующую женщину, которую ты проигнорируешь, — я тебе не прощу. Одну я уже простила.

Я взгляд выдержал. Ничего не ответил.

Уехал в Москву с одной задачей в голове. Не повторить.

* * *

Корецкая — не Татьяна. Другая женщина, другая история, другой регистр.

Если коротко: Татьяна была мой первый Жигулёнок, на котором я в семнадцать въехал в забор у дачи деда. Корецкая — это уже не машина из прошлого.

И тут память сделала подлость.

Я думал про серьёзное. Про Глеба. Про то, что не уберёг. А память, не спросив, подсунула другое.

Её.

Не лицо. Не слова. То, как она перестаёт быть Корецкой.

Есть Корецкая в броне. Чёрный костюм, восемь сантиметров каблука, бордовая помада. Входит в переговорную — у мужиков по правому ряду стола останавливается кровообращение. Открывает рот — по левому отказывает речь. Эту знают все.

А есть другая. Без брони. В темноте. Эту знаю только я.

Я финансист. Я годами держу лицо в комнатах, где одно лишнее движение брови стоит процент маржи. Не выдавать ничего — мой главный инструмент. Я им горжусь.

Рядом с ней он не работает.

Каждый раз, когда она кладёт мне ладони на грудь и говорит «хватит замечать», у меня за секунду перегорает весь контроль, который я тренировал годами. Я мужик, который не повышает голос на совете директоров. Рядом с ней я слышу собственное дыхание так, будто оно чужое.

Подробностей я пересказывать не буду — подробности остаются у тех, у кого с этой женщиной было что-то поверхностное. У меня другое.

Я помню жар. Помню, что она и там не сдаётся — командует, дерзит, выигрывает, и именно это сводит меня с ума сильнее всего остального. Помню, что впервые в жизни мне было всё равно, кто кого. И что я хотел не «получить». Я хотел остаться.

Барон поднял голову. Посмотрел на меня. Гавкнул один раз — коротко, с упрёком.

— Знаю, — сказал я ему. — Не вовремя. У меня в голове должен быть Глеб.

Барон опустил голову.

В голове был не Глеб.

А ещё — для протокола — эта женщина сделала меня на трассе на двенадцать минут. Заехав по дороге на заправку. Финиш.

Корецкую упустить нельзя. Это мой второй шанс. Третьего не будет.

* * *

В голове всплыло её лицо.

«Лесная». Пятница. Двадцать ноль десять. Минута после того, как я сказал ей, что человек у бара — Глеб.

Корецкая посмотрела на меня. Взгляд кричал: «Беляев. Я с тобой».

И поцеловала.

При всех. На корпоративе. У бара. На глазах у Игоря (который как раз подходил — и отвернулся; в его шкале это означает «потрясён до глубины профессиональной молчаливости»). На глазах у Полины (которая улыбалась в свой бокал так, будто лично выиграла Олимпиаду).

Не на пять секунд. На одну.

Но в этой одной секунде было всё.

Она поцеловала меня не потому, что перестала быть Корецкой. Она поцеловала меня потому, что за три секунды поняла то, что мне самому ещё предстояло сформулировать: мне нужно было увидеть, что Глеба между нами не существует.

Она поняла это раньше меня.

Вот тогда, у стойки, меня и накрыло окончательно.

* * *

В девять сорок я набрал маму.

— Кирюша.

— Мам. Доброе утро.

— Доброе. Что случилось?

— Ничего.

— Родной, мать не обманешь. Это из-за твоей женщины?

Я коротко закрыл глаза. Ну мама. Ни убавить, ни прибавить.

— Мам. Ты три недели назад, когда у меня ужинала, уже знала?

— Знала.

— Как?

— У женщины, которая родила и выкормила тебя одна, есть навык. Работает на расстоянии, через закрытые двери, через любые твои отговорки. В твоей квартире в тот раз пахло другим кофе, в ванной висело чужое полотенце, а Барон ходил с таким лицом, будто наконец дождался хозяйку. Мне хватило.

— Мам, ты сама себе делаешь комплимент.

— Делаю. И что с того? Я, к слову, на её агентство в инстаграме подписалась. Лайк не ставлю — будет подозрительно. Просто смотрю.

Я тихо засмеялся — впервые за это утро.

— И, Кирюша. Привози. Когда созреешь.

— Принял, мам.

Мама положила трубку.

Я стоял с пустой чашкой и одной короткой мужской слезой в правом глазу. Барон сделал вид, что не видел. У нас режим — «я не показал, ты не видел».

* * *

За окном второй снег уже не падал. За час моих воспоминаний в Хамовниках лёг тонкий слой — простое сообщение: началась зима.

Я допил кофе.

Глеб — моя забота. Не Евина. Я рассказал ей всё, что нужно знать; дальше не её война, а моя, Артёма и Игоря. Это я решил молча и пересматривать не буду. Докладывать ей об этом решении не стану.

Барон у ног коротко стукнул хвостом по полу. Мужская солидарность.

* * *

В десять ноль три я набрал Корецкую.

Она подняла на пятом гудке.

— Беляев.

— Корецкая. Доброе утро.

— У тебя голос как у мужика, у которого утро пошло не по плану.

— Корецкая, у меня утро по плану.

— Беляев, твой план звучит как импровизация.

Я тихо засмеялся.

— Я тебя сегодня вечером забираю.

— Вечер — это во сколько в твоей системе?

— Через двадцать минут.

— Это не вечер.

— У меня сегодня шкала сместилась. На десять часов вперёд.

— Ты звучишь как мужик, у которого с утра кончилось терпение.

— У меня его в принципе нет. Тренировал трижды — все три раза на этой неделе.

— Кого ждал?

— Тебя. До корпоратива — в кабинете. На корпоративе — у бара. Сегодня — на моём диване.

— Беляев. Это очень дерзкий перечень.

— Корецкая, дерзостью я прикрываю одну простую вещь.

— Какую?

— Я по тебе с пятницы скучаю как мужик, у которого в груди застряло одно слово. Вслух я его пока не произнёс.

Она выдохнула в трубку. Она тоже.

— Приезжай за мной.

— Уже.

Я положил трубку и посмотрел на Барона.

— Барон. Через полчаса привезу гостью. Подними дисциплину.

Он стукнул хвостом по полу.

Я пошёл переодеваться и провёл в гардеробе рекордные четыре минуты, выбирая между джинсами и другими джинсами. Для финансиста с моим стажем — серьёзный сбой: контракты на миллионы я подписываю, не думая о собственном костюме дольше двенадцати секунд. Сегодня — четыре минуты на джинсы.

Выбрал тёмные. Те же, в которых вёз её к себе в прошлый понедельник впервые.

Она этого, подозреваю, не помнит.

Я помню.

Барон уже сидел у двери на изготовке. Он понимал одно: привезти её сюда, закрыть дверь, дальше — наше дело.

Десять двенадцать. Корецкая едет ко мне. Барон у двери. Кофе свежий. Хамовники в снегу.

Лучшее воскресенье за тридцать один год.

У меня к ней накопилось слишком много фраз — буду произносить их по одной. План рассчитан надолго.

Сегодня — первая.