Глава 18. Алина смеётся

Прошло три недели.

Три спокойные недели, в течение которых у нас с Беляевым сложился один новый ритм.

Утром я просыпалась у него. Барон у моих ног грустил, что я ухожу. Кирилл варил кофе. Я уезжала в офис. Вечером Кирилл приезжал ко мне, либо я к нему. По выходным мы гуляли в Хамовниках. По субботам у меня по новой традиции был его завтрак.

В моей жизни никогда не было подобного ритма.

Но я к нему уже привыкала.

Это было странно.

Это было — тепло.

Кирилл периодически намекал на переезд. Не давил. Просто упоминал — «Корецкая, у меня в шкафу гостевые полки пустые. Я их тебе уже выделил». Я отшучивалась — «Беляев, у тебя в гостевых полках только Барон. И я к нему в шкаф не подсажусь». Кирилл смеялся.

Я не торопилась с ответом.

И Кирилл не торопил.

У Кирилла было отменное качество.

Терпение.

(У моего Беляева, по его собственному признанию, терпение появилось ровно три недели назад. До этого, по его словам, за тридцать один год было три случая, и все три за одну неделю — все три насчёт меня.)

Еще я научилась принимать комплименты, но с оговоркой — с задержкой в семь дней.

Чтобы не привыкнуть.

* * *

В среду в четырнадцать сорок семь я возвращалась с переговоров.

Один из моих клиентов — крупный банк — попросил срочную координацию по их внутренней истории. Я отработала с их вице-президентом час двадцать, подписала промежуточные документы, выпила их плохой кофе, и со встречи уезжала в нормальном будничном настроении.

В лифте завибрировал телефон.

Сообщение от Светланы.

«Ева Геннадьевна, к нам в четырнадцать ноль восемь приехал Кирилл Викторович Беляев. Он в кабинете у Алины Лебедевой по экспертному вопросу. Они там сорок минут.»

Я перечитала сообщение дважды.

У меня под рёбрами что-то заскребло.

Я этот скрежет не смогла идентифицировать.

У меня не было категории, в которую этот скрежет вписался бы.

Лифт открылся.

Я вышла.

В фойе агентства Корецкая Партнёры я повернула не к своему кабинету.

К Алининому.

* * *

У кабинета Алины Лебедевой одна стеклянная дверь.

Прозрачная.

Это было моё личное распоряжение при ремонте офиса полтора года назад — у руководителей агентства прозрачные двери, у рядовых сотрудников обычные. У меня в моих корпоративных принципах одно правило — у моих руководителей не должно быть закрытых пространств для встреч с моими клиентами.

В среду в четырнадцать сорок девять я проклинала собственный принцип.

Через стеклянную дверь я видела следующую картину.

За столом сидела Алина.

В красном свитере. (Алина в красных свитерах выглядит особенно опасно.)

С её обычным планшетом.

Напротив — в кресле для гостей — сидел мой Беляев.

Без пиджака.

В тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами.

Расслабленный.

На его лице была одна знакомая мне улыбка, с которой он обычно по утрам передаёт мне мою чашку кофе.

Он улыбался — не мне.

Алине.

Алина в ответ — смеялась.

По-настоящему. Запрокинув голову. С тем коротким женским смехом, в котором у молодых женщин работает один характерный сигнал — «мне с этим мужчиной в эту минуту легко».

Так, Корецкая. Дыши. Это твой офис. Ты тут начальник. Соберись.

Не собралась.

Туман.

Ревность.

До этой самой минуты я в своей голове не отводила ни одной строки этой эмоции.

Сколько я себя помню, у меня всегда работал один принцип — я не ревную мужчин. У меня для ревности нет ресурса. У меня в отношениях с мужчинами работал обратный принцип — «если он смотрит на других — пускай. У меня впереди ещё много других мужчин».

В среду в коридоре всё моё принципиальное перестало работать.

У меня появилась новая категория — «я в эту минуту хочу подойти к стеклянной двери, открыть её, и попросить Беляева объяснить, что он делает в кабинете моей сотрудницы в красном свитере, без пиджака, с закатанными рукавами и с улыбкой, которую он обычно по утрам адресует только мне»

Я к двери не подошла.

Развернулась.

Пошла в свой кабинет.

* * *

В своём кабинете я закрыла за собой дверь.

Села за стол.

Попыталась работать.

Не получилось.

Смотрела в экран. На экране у меня была финансовая статистика по одному из моих клиентов.

Цифр не видела.

В голове в эту минуту работала одна картинка — Беляев в её кабинете, расслабленный в кресле, без пиджака, улыбается.

Через пару минут я поняла одну простую вещь.

Я даже сейчас сижу и ревную.

Чёрт. Ева. Соберись.

Это для меня было катастрофой.

Я этой эмоции не имела. Я её не умела.

У меня не было ни одного протокола, по которому я могла бы с этой эмоцией работать.

Через стену я услышала шаги.

Кирилл выходил из кабинета Алины.

Я внутренне напряглась — я ждала, что он сейчас ко мне в кабинет постучит.

Кирилл не постучал.

Кирилл пошёл к лифту.

Кирилл уехал.

Удар.

Он у меня в офисе сорок шесть минут. Со мной не пересёкся. Уехал.

Скрежет, который я в лифте не идентифицировала, в эту минуту окончательно сложился.

Это была ревность плюс уязвлённость.

Эта комбинация мне раньше не встречалась.

* * *

Через двадцать минут ко мне постучала Алина.

Я её впустила.

Алина в красном свитере у моего стола на долю секунды показалась мне красивее обычного.

— Ева Геннадьевна. У меня к вам короткий доклад.

— Слушаю.

— Сегодня ко мне приезжал Кирилл Викторович Беляев. По экспертному вопросу для холдинга — им нужно было моё мнение по PR-стратегии в одной их параллельной кампании. Я ему дала. Он уехал. Я с ним работала сорок шесть минут. Все вопросы закрыты.

Я смотрела на Алину.

Алина не показывала ничего, кроме нормального делового отчёта.

Я попыталась засечь у моей сотрудницы одно характерное женское выражение, которое обычно работает после встреч с привлекательными клиентами.

У Алины этого выражения не было.

У Алины было стандартное профессиональное лицо.

Эта информация отбивалась в моём сердце противоречиво.

С одной стороны — у Алины ноль романтического интереса.

С другой — она с моим мужчиной сорок шесть минут в её кабинете в красном свитере смеялась.

Корецкая, ты сейчас воюешь в собственной голове с собственной сотрудницей за собственного мужчину, который и не пришёл, и не сделал ничего, и не виноват. Возьми себя в руки.

Не взяла.

Запуталась.

— Спасибо за отчёт. Передай мне в чате основные тезисы. У меня впереди вечер с другими переговорами.

— Поняла.

Алина вышла.

Я осталась одна и вроде как понимала:

Алина сказала правду. У неё к Кириллу ноль романтического интереса. Это было правдой.

Но у меня было другое подозрение.

У моего Беляева к Алине — что было?

Ответа у меня не было.

* * *

В восемнадцать сорок Кирилл мне позвонил.

По обычной нашей привычке.

— Корецкая.

— Беляев.

— Я тебя через час забираю.

Я ответила со всей моей доступной деловой холодностью.

— Беляев. У меня сегодня вечером работы много. До завтра.

В телефоне на одну долю мгновения стало тихо.

— Корецкая. Что случилось.

— Ничего. Работаю. До завтра.

— Корецкая. Я тебе не поверил.

— Беляев, это твои оценки. Я тебе сообщила факт. У меня вечером работа. До завтра.

— Корецкая.

— Беляев.

— Я тебя завтра в офисе утром навещу.

— Беляев, не навещай. У меня утром переговоры.

— Корецкая, у меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— У тебя сегодня в офисе что-то произошло, о чём я не знаю?

Видимо, у Беляева на меня настроился радар, причём на уровне моей мамы.

Я закрыла глаза.

— Беляев. У меня ничего не произошло. У меня впереди работа. До завтра.

— Корецкая.

— До завтра.

Я положила трубку.

Я только что солгала своему мужчине дважды за минуту.

Первая ложь — ничего не произошло.

Вторая ложь — у меня вечером работа.

Корецкая. Ну и кто ты сейчас.

Я от него хотела одного: чтобы он перестал делать всё, что он делает.

И сидел дома с одним Бароном.

И не улыбался ни одной женщине, кроме меня.

Никогда.

Ха, Ева, это уже попахивает маниакальностью.

Это было впервые.

Я этим потрясена.

* * *

В девятнадцать тридцать я приехала к себе домой.

В квартире было пусто.

Непривычно пусто без него.

Я сама его отменила.

Я открыла бутылку вина и села на диван.

Смотрела в окно.

За окном падал снег.

Не первый, не второй. Уже третий или четвёртый.

Корецкая. Двадцать семь лет, бокал вина в среду в одиночестве и взрослая ревность к младшей сотруднице. Поздравляю.

Я очень тихо обнаружила одну простую вещь.

У меня в эту минуту нет никого, кому я могла бы позвонить.

Не Полине — у неё с Артёмом своя жизнь, я её не буду грузить моим подростковым приступом ревности.

Не маме — мама в Питере, у неё свой режим, я её в среду в восемь вечера по ревнивому беспокойству не подниму.

Не Алине — естественно.

Не Кириллу — я ему только что солгала.

Больше всего на свете мне хотелось одного — погладить какого-то рыжего кота или рыжего лабрадора и заплакать в его рыжую шерсть.

У меня кота нет. У меня лабрадора нет. У моей лучшей подруги — Барсик. У моего мужчины — Барон. У меня — никого.

Я расстроилась и допила бокал.

Налила второй.

Так, Корецкая. Третий бокал — это уже не «одна тихая среда». Это диагноз. Останавливаемся.

Не остановилась. (Шучу. Остановилась. Но мысленно — нет.)

Корецкая. У тебя двадцать семь лет не было повода ревновать ни одного мужчину. Сегодня появился. Ты этим поводом потрясена. Ты не понимаешь, что тебе с ним дальше делать. Ты впервые боишься. Боишься, что Беляев через какое-то время уйдёт. К другой. К Алине. К любой. У тебя папа ушёл, когда тебе было восемь. Ты с тех пор ждёшь, что у тебя все мужчины в один момент уходят. У тебя сегодня этот страх ожил. Беляев — не папа. Беляев — Беляев. Это разные шкалы. Я надеюсь, что ты это понимаешь. Если нет — ты сделаешь одну глупую ошибку. Я эту ошибку заранее боюсь.

Я допила второй бокал, выключила свет и легла спать в десять вечера.

Свет погас. Мысль — нет.

У меня появился повод ревновать. Этот повод — конкретный. Этот повод — моя собственная сотрудница Алина Лебедева.