Глава 19. Один раз

В четверг утром я проснулась с лёгкой головной болью и одной неприятной мыслью.

Я вчера солгала.

Не в работе. В жизни.

В работе у меня лжи нет в принципе — я в своей профессии за эти годы научилась обходить правду без её нарушения. В жизни — у меня впервые в сознательной памяти случилось одно прямое лживое сообщение мужчине, произнесённое вслух, дважды за одну минуту.

Я приняла душ.

Я выпила два кофе подряд (первый привычный, второй — дополнительный, для остановки головного шума).

Я поехала в офис.

* * *

В офисе на Никитской в одиннадцать ноль семь я столкнулась с Алиной у кофемашины.

Алина наливала себе свой обычный латте с двумя пенками.

Я подошла и взяла чашку.

— Ева Геннадьевна.

— Алина.

Молчание. Долгая профессиональная пауза, в которой мы обе молча проверяли, что в нашем рабочем климате ничего не сломалось.

Я твёрдо решила — у меня с Алиной в работе ничего сломаться не должно. Алина — мой профессиональный ресурс. Я её буду ценить независимо от моих подростковых приступов.

— Алина. Спасибо за вчерашний отчёт. Хороший. Я тезисы прочитала.

— Ева Геннадьевна, рада слышать.

— У меня в одиннадцать тридцать первый звонок. Дальше плотный график. Если будет срочное — пиши в чат.

— Поняла.

Алина ушла со своим латте.

Профессиональный климат — сохранён.

Внутренний климат — пока нет.

* * *

В двенадцать тридцать пять в дверь моего кабинета постучала Светлана.

— Ева Геннадьевна. К вам Кирилл Викторович.

На одно мгновение я внутренне напряглась.

Впереди был один разговор, который я пока не хотела. Я не была к нему готова.

— Света, пусти.

Кирилл вошёл.

В чёрном пальто. Без шарфа. С тем выражением лица, которое я видела однажды — в Лесной, когда он шёл ко мне через зал с паникой после Глеба.

Но сейчас у него не паника.

У него — серьёзность.

Он закрыл за собой дверь и сел в моё кресло для гостей.

— Корецкая.

— Беляев.

— Что вчера было?

— Я работала.

— Не лги мне.

Я подняла глаза от своего стола и посмотрела на Кирилла.

Он меня поймал.

Он мне даёт шанс выкрутиться.

Я не выкручусь.

* * *

— Беляев.

— Ева.

— Ты вчера приехал ко мне в офис.

— Приехал.

— Сорок шесть минут провёл с моей сотрудницей.

— Провёл.

— Смеялся с ней.

— Корецкая. У нас был рабочий разговор. Алина — талантливая. У неё одна шутка прозвучала по делу. Я засмеялся. Это всё.

— И уехал. Ко мне не зайдя.

— Корецкая. У тебя были переговоры. Света мне сказала. Я не хотел тебя дёргать. Я тебе вечером позвонил. Ты меня послала.

— Я тебя не послала. Я работала.

— Корецкая. Ты мне лжёшь второй раз за двадцать четыре часа. Скажи прямо.

Я встала со стула и подошла к окну.

За окном Никитская в эту минуту жила её обычной декабрьской жизнью — машины, прохожие, снег, пробка у светофора.

Я смотрела в окно.

Передо мной не улица, передо мной — выбор.

Либо я выкручиваюсь.

Либо я говорю правду.

Я выбрала вторую.

Не из героизма.

Из усталости.

* * *

Я повернулась.

— Беляев. Хорошо. Прямо.

— Слушаю.

— Я тебя вчера видела с Алиной через стеклянную дверь.

— Я знаю. Я тебя засёк через отражение в её мониторе.

Я коротко моргнула.

Он меня вчера тоже видел.

Я об этом не знала.

— Беляев. Почему ты ко мне не зашёл?

— Корецкая. Я тебе уже сказал. У тебя были переговоры.

— Беляев. Это не главная причина.

— Главная.

— Беляев. Не лги мне.

Кирилл смотрел на меня.

Долго.

Десять секунд.

— Корецкая. Я не зашёл, потому что я знал, что ты меня через стекло видела. Я знал, что ты ревновала. Я не хотел заходить и оправдываться. Я ждал, что ты сама ко мне подойдёшь.

— Я не подошла.

— Я знаю.

— Беляев.

— Ева.

— Я тебя ревновала.

— Я знаю.

— Впервые в моей жизни.

— Это я тоже знаю.

— Откуда?

— Корецкая. У тебя есть одно характерное выражение лица — оно у тебя ни на кого другого никогда не работало. Я его впервые увидел в стеклянном отражении Алининого офиса. И по этому выражению лица я многое понял.

— Что?

— Я в твоей жизни — первый. У тебя по моему адресу в голове появилась эмоция, которой у тебя до меня не было ни к одному другому мужчине.

У него очень опасный радар насчёт меня.

Он меня насквозь читает.

* * *

— Беляев. У меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— Ты мне предлагаешь съехаться.

— Предлагаю.

— А потом — через полгода — ты уйдёшь к Алине?

Я эту фразу произнесла.

Я её не планировала.

Она выскочила сама.

Я её услышала ровно в тот момент, когда её услышал Кирилл.

Я произнесла одну фразу, которую я почти двадцать лет хранила в голове, и которую я ни разу до этой минуты никому вслух не говорила.

Кирилл смотрел на меня.

Он не моргнул.

— Корецкая.

— Беляев.

— Продолжай.

Я продолжила.

— Мой папа ушёл, когда мне было восемь.

— Я знаю.

— С тех пор в моей жизни все мужчины — это люди, которые в один момент уходят.

— Я знаю.

— Я этого жду от всех.

— Я знаю.

— И от тебя я этого тоже жду.

Я эту фразу произнесла очень тихо.

Я её произнесла в моей собственной жизни — впервые.

Я её произнесла моему Беляеву.

Беляев молчал.

Беляев очень долго молчал.

Может быть, минуту.

Может быть, дольше.

* * *

Потом Кирилл встал.

Он подошёл ко мне у окна.

Он остановился в полуметре.

Не ближе.

Я смотрела на него снизу вверх — каблуки сегодня были на пять сантиметров, не восемь.

— Корецкая.

— Беляев.

— Я тебе сейчас одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Один раз.

— Слушаю.

— Я не твой отец.

Я задышала чаще.

— Я Беляев.

— Я знаю.

— К Алине я не уйду. У меня к ней профессиональный интерес и ноль женского.

— …

— От тебя я не уйду. У меня к тебе всё прямо противоположное.

— …

— Ты мне в эту минуту сказала три вещи.

— Я слушаю.

— Первая. Ты меня ревнуешь. Это нормально. Этому факту я рад.

— Беляев.

— Я ещё не закончил.

— …

— Вторая. Ты во мне видишь своего отца. Это не нормально. Этому факту я не рад.

— …

— Третья. Ты заранее знаешь, что я уйду. Это для меня оскорбление.

Что-то очень тихо обрушилось у меня внутри.

— Беляев.

— Корецкая.

— Прости.

— Я тебя сейчас простил. Один раз.

— …

— Корецкая. Слушай меня. Если ты мне эту фразу когда-нибудь повторишь — я её услышу как просьбу.

— Какую просьбу.

— Уйти.

— Беляев.

— И я уйду. По твоей просьбе. Чтобы ты подтвердила свою картину мира.

— Беляев.

— Один раз я тебе её прощаю. Второй — нет.

— Я поняла.

— Скажи вслух.

— Поняла.

Кирилл смотрел на меня.

Потом наклонился.

Поцеловал меня в висок.

Не в губы.

В то же место, в которое целовал, провожая к маме. В то же место, в которое целовала мама в Питере.

— Корецкая.

— Беляев.

— Я вечером буду. Не торгуемся.

— Не торгуемся.

Кирилл вышел.

Дверь закрыл.

Тихо.

* * *

Я осталась стоять у окна.

За окном Никитская в эту минуту всё так же жила своей обычной декабрьской жизнью.

Снег. Машины. Прохожие. Пробка у светофора.

Меня только что поймали.

Не на лжи.

На моём собственном страхе.

Тот страх, который я столько лет хранила под несколькими слоями деловой брони — Беляев за тридцать минут разговора в моём кабинете в четверг в час дня вытащил наружу, обнаружил, и принял к сведению.

Он его не отверг.

Он его не отменил.

Он его поставил под запрет на повтор.

Я поняла, что у меня впереди — испытание.

Не повторить.

У меня никогда не было правила «один раз и всё». Обычно работало одно простое правило — «я скажу, потом извинюсь, потом снова скажу, потом он уйдёт, потом я ему докажу, что я была права».

Сейчас этот цикл закрыт.

У меня впереди — один Беляев.

И один запрет.

Я тихо произнесла сама себе:

Корецкая. Ты только что попала в одну простую женскую ловушку. Тебе впервые в жизни сказали — «не повтори». Тебе это сказал один мужчина, у которого это слово работает. Если ты повторишь — он уйдёт. Если не повторишь — поздравляю, дорогая, у тебя взрослые отношения. Я тебя предупреждаю. Не повторяй.

Я отошла от окна и села за стол.

Я попыталась работать.

Получилось.

Не сразу, но через двадцать минут — получилось.

Но где-то на заднем плане мыслей выбивались слова:

У меня впереди — испытание. Я ни разу его не проходила. И я боюсь его не пройти.