Глава 8. Кирилл. Краткая хроника одного моего поражения
Я еду за её машиной.
Тёмно-серый Macan, в задние фары которого я смотрю последние девятнадцать минут. Снег. Подмосковное шоссе. До её дома по GPS одна минута.
У меня в груди работает то, чему у меня нет нормального имени. Я не могу вспомнить, когда в последний раз у меня внутри так колотилось. Я в этом году отыграл шесть сделок на двести миллионов долларов каждая. Я в этом году сидел в одной переговорной с одним очень опасным человеком из правительства, у которого можно было пропустить дыхание раз и потерять всё. Тогда не колотилось.
Сегодня в моей машине по дороге за её Macan — колотится.
По факту: я попал.
Не в смысле, в каком я попадал раньше. Раньше попадать означало одну простую вещь. Я провожу с женщиной хороший вечер, она у меня уезжает утром с улыбкой, мы потом друг другу пишем три-четыре дружелюбных сообщения, и история закрывается.
Сегодня — другое.
Сегодня попасть означает одну простую вещь. Сейчас есть только один маршрут. За её машиной, в её дом. И никаких других маршрутов в ближайшие лет двадцать.
Это и есть, я думаю, у мужчин то, что в их жизни называется попасть.
У меня это было ровно один раз. В две тысячи двенадцатом году. Имя той женщины я сейчас в моей машине не произнесу. Я к нему за двенадцать лет привык не возвращаться.
Но я знаю одно.
Тогда я струсил.
Сегодня — нет.
За двадцать минут дороги я перебрал всё, что у нас с Корецкой было за год. Каждое её слово. Каждое её движение у бара. Каждый поворот её головы, когда она у меня под носом сегодня впервые посмотрела вверх в её чёрных колготках.
* * *
В первый раз я её увидел в прошлом ноябре.
Наш корпоратив. Бар. Я подошёл к ней с моей дежурной заготовкой. Эта моя заготовка не подводила лет с двадцати трёх. У меня там в работе одна короткая фраза, один наклон головы, одна улыбка с лёгким прищуром глаз. У женщин эта комбинация на дне моих корпоративных корзинок не залёживалась.
Я к Еве подошёл.
Она на меня посмотрела.
Спокойно. Без всякого волнения. С её красной помадой, у которой за весь вечер не сдвинулся ни один миллиметр. И коротко сказала:
«Я с детства видела крашеных павлинов с разрешения мамы. С тех пор я их хорошо узнаю. У вас в зале мама есть?»
Я не отвечал ей пять секунд.
Пять секунд для меня в социальной ситуации — это много. В моей профессии в переговорах пять секунд тишины обходятся в один процент маржи. Я обычно эти пять секунд держу под контролем.
В баре с Корецкой эти пять секунд держали меня.
Я ей что-то промямлил, отошёл к стене бара, и впервые за десять лет на корпоративе моего собственного холдинга — отступил.
В голове в этот момент работала одна простая вещь.
Кирилл. У тебя в этом баре одна женщина за пять секунд сломала твою многолетнюю социальную привычку. Эта женщина опасна. Эта женщина мне нужна.
Я её в эту секунду внёс в один маленький список, в котором у меня в моей жизни до того момента было ровно одно имя.
Я этого факта испугался и боялся следующие две недели.
* * *
Через две недели у меня появился предлог.
Артём за обедом обмолвился: «У Аркадия в пятницу мероприятие, его ведёт Корецкая». Артём это сказал не специально. Артём вообще ничего не делал специально. Он по моим глазам понял, что у меня на это имя сработал триггер, и пятнадцать лет нашей с ним дружбы научили его одну простую вещь: на мои триггеры он не реагирует.
Я к нему подъехал в стиле «ты идёшь — я с тобой».
Артём в моей машине молчал три минуты. На четвёртой коротко сказал: «Кирилл. Это не моё дело. Я тебя только об одном попрошу — не делай при мне ничего, за что ты в моей жизни заранее извинялся бы». Я ему пообещал. Не сдержал.
На вечеринке у Аркадия я её увидел сразу.
У бара. В чёрном смокинге. С планшетом.
У меня в груди в этот момент произошло что-то, чего за двенадцать лет не было. У меня под рёбрами один раз очень сильно сжалось. Это был тот тип сжатия, который у спортсменов случается перед стартом в Формуле — короткий, очень физический, очень полезный, потому что после него у тебя правильно работают нужные мышцы.
Я к ней не подошёл.
Я подошёл к её сотруднице.
Не буду себя оправдывать. По факту, я в эту секунду струсил. Я к Еве не подошёл, потому что у меня в моей голове в эту секунду не было заранее проверенной фразы, на которую у неё была бы заранее проверенная реакция. У меня в моей жизни перед каждой женщиной всегда была заранее проверенная фраза. У Корецкой её не было.
Я подошёл к Алине — высокой брюнетке в красном платье — и с моими старыми заготовками проверил, что они вообще ещё работают.
Они работали.
Алина мне улыбалась через тридцать секунд. Алина на тридцать пятой минуте уже наклонялась ближе ко мне. Алина в той ситуации требовала не больше тридцати минут до её квартиры.
Я в эту минуту смотрел через зал на Еву.
Ева через планшет в её руках на меня в эту минуту тоже смотрела.
Это в моей голове в эту секунду в моих ощущениях лежало двумя слоями. Под зрением — Алина в её красном с её попыткой заинтересовать меня. Над зрением — Корецкая в её чёрном со её спокойным наблюдением. И я в эту секунду почувствовал, что у меня все нервы стояли только на верхнем слое.
Когда Ева через тридцать минут отозвала Алину к столу у входа — у меня под рёбрами разжалось.
Это была моя проверка. Ева её выдержала.
Она показала, что я ей не безразличен.
По факту, это было поведение мудака. Я это знаю. Я к Алине пошёл не из-за неё, а ради проверки. Я с этим живу.
* * *
За полчаса до моего подхода к Еве я через зал увидел, как Артём ей что-то говорил у стены.
Я по форме его губ за тридцать метров считал.
Татьяна.
Не имя. Но контекст. Артём ей рассказывал про Татьяну.
У меня в голове тогда на двенадцать секунд была одна тёмная мысль про моего друга. На тринадцатой я понял, что Артём в эту минуту мне в моей жизни сделал самую большую услугу, которую один мужчина может сделать другому.
Он дал Еве шанс уйти.
Он её предупредил.
Если Корецкая после этого предупреждения от меня отвернётся — значит, у неё ко мне настоящего интереса не было. Если останется — значит, был.
Она осталась.
Я потом мысленно поблагодарил Артёма тридцать раз.
* * *
Я к ней подошёл в двенадцать ноль семь.
К тому моменту не выпускал из периферического зрения уже двадцать минут.
Она была у бара. С её четвёртым бокалом в руке. С её красной помадой, у которой к двенадцати ноль семи в баре «Лесной» уже было лёгкое нарушение по контуру. Я этот контур засёк за тридцать метров. И я сделал одну простую заметку про себя — я с этой женщиной в эту ночь физически ничего не сделаю.
У меня в жизни нетрезвых женщин было достаточно. У меня есть на этот случай одно простое правило, которое я выработал годам к двадцати пяти. Я не трогаю женщин, которые наутро могут не помнить, что я их трогал.
Я к Корецкой подошёл, чтобы успокоить.
Я ей сказал — «ты не Алина».
Я ей сказал — «у меня к тебе чувство».
Я этого слова двенадцать лет не произносил. Я это слово в моей собственной голове сформулировал впервые. Я его Корецкой не назвал. Не было правильно. У неё в эту секунду в её четырёх бокалах не было ресурса слышать конкретные слова.
Я ей сказал — «через год».
Я это слово везу ей сегодня в Подмосковье, впервые за столько месяцев.
* * *
Я не помню, как мы оказались в коридоре.
Ева ко мне подошла.
Сама.
Положила руку мне на грудь.
Сердце в эту секунду остановилось на полсекунды. Потом пошло обратно — на удвоенной частоте.
Этого ощущения у меня в моей жизни не было.
Ева подняла лицо.
В её глазах в эту секунду было желание. Чистое. Без брони. Без её обычных конструкций. Без её планшета.
Я хотел её так, что у меня от собственного желания дрожали руки.
У меня в жизни руки не дрожали.
Сегодня — дрожали.
Я мог в эту секунду её к стене прижать.
Я мог её в эту секунду поцеловать так, что у неё бы те её четыре бокала вина из её головы вышли быстрее, чем вошли.
Я мог её в эту секунду на руки поднять и через служебный выход на парковку отнести.
По факту, последнее я и сделал. Но не так, как мог бы.
Я ей вместо всего этого сказал — «не сейчас», аккуратно за плечи остановил и добавил — «не из-за четырёх бокалов вина. Из-за решения».
Это было самое сложное предложение моей жизни.
У меня в эту секунду в моих собственных штанах работало одно простое физическое доказательство того, что я эту женщину хотел больше, чем кого-либо.
В эту ноябрьскую ночь у меня впервые в моей жизни оказался один большой неожиданный плюс. Я умел подавить страсть, из-за чувства.
Когда Корецкая в эту секунду в моих руках закатила глаза от черной вспышки, я её подхватил, поднял, отнёс к моей машине через служебный выход.
* * *
В машине Ева пришла в себя на пятой минуте.
Не полностью. У неё в это время её четвёртый бокал в крови наконец сработал, и у неё пошла фаза, в которой пьяная женщина один раз становится очень многословной.
Я её спросил — «адрес».
Она мне сказала — «отвези меня к Евочке».
Я спросил — «имя или адрес одной твоей подруги, родителя или коллеги».
Она мне сказала — «отвези. К Евочке. Корецкой. Это я. Я хочу домой к Корецкой».
Я рассмеялся, потому что у Евы Корецкой даже в пьяном виде у самой себя имя «Евочка» стояло выше всех её родителей, подруг и коллег.
Я её повёз к себе.
В квартире я положил её на одну из моих свободных кроватей.
Она в её пьяном состоянии скидывала одежду — ей было жарко. Я ей выдал мою тёмно-синюю футболку. Я помог ей её надеть, отвернувшись, и аккуратно сложил её одежду.
У меня три сестры. Я с восемнадцати лет знаю — женщина наутро после похмелья находит свою одежду в порядке, и это в её плохом утре одна маленькая полезная вещь, на которую она опирается.
Я лёг рядом. Поверх одеяла. Одетый.
У меня в эту ночь было ровно одно дело — следить, чтобы Ева во сне не задохнулась. Она лежала на спине.
Я смотрел на неё.
Долго.
У неё было лицо женщины, которая спит в моей кровати — в моей кровати.
Я её в жизни никому не отдам.
Я её сегодня не взял.
Я её возьму, когда у неё в её собственной чистой голове появится желание сказать «да».
Сколько бы это ни заняло.
Это была моя клятва.
* * *
Утром у меня случилось одно мудачество.
Я не оправдываюсь.
Ева открыла глаза. У неё в голове был молот. Она через свои собственные полуоткрытые ресницы увидела меня одетым поверх одеяла. Она через свои собственные ресницы увидела свою одежду на полу. Она через свои внутренние выводы решила, что мы переспали.
У меня в эту минуту был один шанс ей правду сказать.
Я не сказал.
По двум причинам.
Первая — у неё в голове был молот. Объяснять было бессмысленно. У женщины с молотом в голове конкретные объяснения не закладываются. Я это знал по моей сестре.
Вторая — у меня внутри в эту минуту работала одна маленькая мужская дрянь.
Ева в эту минуту думала, что я с ней переспал в её первую же ночь. Эта её мысль во мне создавала ощущение, что я в её жизни уже под кожей.
Я не оправдываюсь.
Я потом мысленно перебирал триста раз это утро. Каждый раз с разным финалом, в котором я ей правду сказал. Ни один из них в моей памяти не получился убедительным.
Я её отправил домой и сказал — «у тебя голова не выдержит сейчас разговора. В понедельник, если ты захочешь, у нас будет разговор».
Она сказала — «не нужно».
Я понял, что я этот раунд проиграл.
Я в понедельник её не искал.
Я ей дал шесть месяцев.
* * *
В январе я не выдержал.
Я открыл мой телефон. У меня в архивах была одна фотография, которую я в ту самую ноябрьскую утреннюю секунду снял.
И я ей эту фотографию в три часа ночи отправил.
Без подписи.
Я через десять минут понял, что случилось мудачество номер два.
Я этой фотографией дал ровно один сигнал: «Кирилл Беляев — мужик, который тебя в твою пьяную ночь использовал, сфотографировал, и через два месяца тебя этой фотографией шантажирует».
Я это понял.
Я её не удалил. Удалять было бы вторым мудачеством в одну ночь.
Я её сохранил.
Не для шантажа.
Была одна простая мысль. Если у меня ничего не получится с Корецкой — у меня в моих архивах останется одна её фотография, в которой женщина, которую я ждал тридцать один год, в моей кровати в моей футболке. Я с этой фотографией дальше жить буду.
* * *
На ужине у Светловых в мае у меня рухнуло моё шестимесячное молчание.
Я обратился к ней за столом.
«Ева. Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь».
Я это сказал на расстоянии полутора метров. Это было плохое решение. Я знаю.
У Евы за столом в её глазах вспыхнула одна короткая искра ярости.
Эта искра сразу поставила одну простую галочку. У Корецкой за шесть месяцев тишины интерес ко мне не угас.
Она мне предъявила ультиматум. «У тебя одна неделя удалить фотографию, потом война».
Я ответил — «я фотографию не удалю. Жду ту неделю с интересом».
Но это была не последняя её фраза в тот вечер. На выходе Корецкая на секунду задержалась у меня — при всех, но не для всех — и очень тихо сказала: «И, Беляев. Свою копию я удалять не собираюсь». И ушла, не оборачиваясь. Я эти полгода прокручивал в голове не её ультиматум. Я прокручивал эту фразу. Женщина объявила мне войну вслух — и шёпотом призналась, что хранит то самое фото. Я в ту секунду понял одну простую вещь. Войну она ведёт не против меня. Она ведёт её против себя. А мне остаётся одно — ждать.
В своей голове я сказал ей ещё одну фразу, которую вслух сказать не имел права.
Корецкая. Я буду тебя ждать сколько потребуется. Войну твою я приму. Но я в твоей жизни больше останавливаться не буду.
Светловы — особая семья. Я там с тех пор сижу по выходным как член семьи, у которого жены пока нет, но место уже забронировано.
Это место в моей голове было забронировано для Корецкой.
Я её ждал.
* * *
В сентябре я понял, что моих собственных ресурсов на моё второе попадание в жизни не хватает.
Я к Артёму подошёл.
Я ему два месяца объяснял, что нам в холдинге нужен PR-партнёр в финтех-сегменте. Что лучший в Москве в этом сегменте — агентство Корецкой. Я ему объяснял профессионально. Я ему ничего личного не показывал. Он был не дурак — он мои настоящие причины видел.
Артём через два месяца сказал: «Кирилл. Я тебе пятнадцать лет доверяю. Я согласен. Полину предупрежу за день. И, Кирилл».
«Что».
«Не повторяй мои ошибки. Я Полине врал три недели. Я её на этом потерял. Если ты Еве будешь врать так же — ты её потеряешь, и я не уверен, что ты её вернёшь. Потому что Ева не Полина. Ева жёстче».
Я Артёму в эту минуту дал одну молчаливую клятву.
Ева правду узнает раньше, чем сама её спросит. Это мой долг ей за мои январские мудачества.
Я это вслух не сказал.
Я просто ответил — «принято».
В среду Юлия позвонила Корецкой.
* * *
Я её увидел в пятницу в одиннадцать ноль ноль.
В её Tom Ford.
В её красной помаде.
С её манерой держать переговорную так, как у меня держат лидеры компаний с десятилетним стажем.
Я в эту пятницу понял одну простую вещь.
За год моего ожидания Ева в её профессии выросла.
Она стала опаснее.
Она стала желаннее.
* * *
В воскресенье у меня в офисе рухнуло всё.
Ева пришла.
В тёмных джинсах. В чёрной водолазке. В сапогах на низком каблуке. С распущенными волосами, от которых у меня в моей голове за два часа в переговорной несколько раз пробегала одна простая мысль.
Как они лежат на моей подушке.
У Корецкой в этот день не было её красной помады. У Корецкой была бронза. У Корецкой не было её Tom Ford. У Корецкой были её обычные джинсы. У Корецкой не было её строгого хвоста. У Корецкой волосы были распущенные. Это всё в моих понятиях значило одну простую вещь.
Корецкая впервые в моей жизни пришла ко мне без её брони.
Я ей пытался показать, что у меня всё под контролем.
Но под контролем у меня не было ровно ничего.
На парковке когда она забыла её пометку и я её ей отдал — мои пальцы коснулись её пальцев.
На одну секунду дольше, чем нужно.
У меня от этого касания на тридцать первый год жизни случилось одно простое физическое поражение.
У меня вся правая рука на десять минут потом не работала так, как должна была.
* * *
Сегодня я её в Подмосковье повёз потому, что у меня не получалось больше держать с ней дистанцию.
Пари на ужин я ей предложил потому, что мне по факту было всё равно, какой исход. У меня в обоих исходах был один общий вечер с ней. Если я выиграю — она пойдёт со мной на ужин. Если я проиграю — она пойдёт со мной на ужин.
Я не учёл одного.
Полину Светлову. Её водительский школьный класс. Когда мне Полина когда-то сказала «Кирилл, ты у меня Еву на дороге не догонишь», я засчитал это как шутку. И был не прав.
В шестнадцать четырнадцать в загородном офисе у Соколова в гостиной я увидел Еву.
Без обуви.
В её чёрных колготках.
С её красной помадой.
С её кофе в руке.
С её распущенными волосами, у которых на её плече справа лежала одна прядь, которая шла вниз вдоль её ключицы. Я эту прядь в моих глазах в эту секунду засёк.
Я сделал одну простую вещь.
Перед Корецкой — пропал.
Не социально. Внутри — пропал.
Моя.
Она мне ничего не сказала.
Она мне улыбнулась углом рта.
В её собственном стиле.
Я понял, что сегодня вечером у меня в Подмосковье будет ровно одна возможность не разочаровать одну женщину.
Я этой возможности больше не упущу.
* * *
Её Macan тормозит у дома.
Я торможу за ней.
Сегодня — она передо мной.
В её красной помаде.
В её Macan.
Под снегом.
В её Подмосковье.
В моём поле зрения.
В моих руках через одну минуту.
Я её сегодня буду держать так, как мне ни одну женщину держать не приходилось.
С нежностью, которая ушла на ноль давным давно.
С желанием, которое у меня сегодня вечером перестало быть только желанием.
Корецкая. У меня сегодня в твоём доме за этой дверью не будет ни одного мудачества. Я тебе сегодня дам всё.
Корецкая открыла дверь её машины и вышла.
Я открыл дверь своей машины и вышел.
Я подошёл.
Не близко. Полтора метра.
— Беляев. Заходи.
Я посмотрел в её глаза.
Двенадцать лет назад я отказался от Татьяны.
В эту секунду — я согласился на Корецкую.
— Корецкая. Я тебя сегодня не разочарую.
Я сказал это не как обещание.
Я сказал это как клятву.