Глава 9. Ужин, который мы так и не съели

Ева

Дверь дома за нами закрылась в восемнадцать тридцать четыре.

Я повесила пальто. Точнее, я промахнулась мимо крючка, на который вешаю пальто три года не глядя, и пальто упало на пол. Кирилл подхватил его.

Я прошла в гостиную, скинула сапоги, и обернулась.

Кирилл стоял в пяти шагах от меня. У стены. Руки в карманах. И смотрел на меня с тем выражением, которое у мужчин называется «я знаю, что сейчас будет, и я никуда не спешу».

Он стоял.

Просто стоял.

— Что?

Он пожал плечами.

— Ничего.

И продолжил стоять.

У меня внутри начало расти раздражение, смешанное с чем-то гораздо менее приличным.

— Беляев. Ты так и будешь стоять у стены? Подойди и сделай что-нибудь.

— Что, например?

Уголки его губ приподнялись, а я начала нервничать сильнее.

— Не знаю. Что-нибудь. Сними с меня блузку. Поцелуй, но сделай хоть что-то.

Кирилл скрестил руки на груди.

— Если ты этого хочешь — сделай сама.

Раздражение во мне выросло окончательно.

— Получается, мы играем в игры?

Его бровь выгнулась и он спокойно ответил:

— Никаких игр. Просто я хочу быть уверен, что это не очередная твоя уловка. Я хочу, чтобы первый шаг был твой. Чтобы потом, когда ты завтра утром начнёшь строить свой план побега, ты помнила одну вещь — ты сама ко мне подошла.

— Беляев. Ты думаешь, я тебя пригласила, чтобы померяться остроумием? — Я вызывающе прошлась по нижней губе.— Беляев. Я тебя пригласила, чтобы ты меня трахнул. Точка.

Он усмехнулся, нет, скорее, оскалился. И его гортанный смешок заставил дрожать мои ноги от предвкушения.

Ладно. К чёрту всё. Если ему так надо, чтобы первый шаг сделала я — так тому и быть. Мы оба весь этот год хотели одного и того же, и я не собиралась проигрывать ему ещё и в гордости.

Я пошла к нему.

Я не помню, чтобы я в моей жизни так шла к мужчине — не отступая, не кокетничая, не оставляя себе путей назад. Я подошла вплотную. Я положила обе ладони ему на грудь. Через пуловер я чувствовала, как у него колотится сердце — быстро, неровно, нечестно для мужчины, который ещё пять секунд назад делал вид, что ему всё равно.

— Беляев. Я подошла.

— Я заметил.

— Хватит замечать.

Он перестал замечать.

Кирилл

Я её ждал год.

Я мог бы простоять у этой стены ещё сутки. Я бы выдержал.

И она подошла.

И в ту секунду, когда её ладони легли мне на грудь и она сказала «хватит замечать» — у меня в голове перегорело всё, что я весь год держал под контролем.

Я её поцеловал.

Не аккуратно. Не как в кино. Я год держал дистанцию, и весь этот год сорвался в один поцелуй. Я зарылся одной рукой ей в волосы, выдернул её заколку — она упала куда-то на пол, мне было плевать — и её тёмные волосы рассыпались у меня под пальцами. Другой рукой я прижал её к себе за поясницу так, что между нами не осталось ни сантиметра.

Она ответила мне с той же злостью, с какой воевала против меня весь год.

Это было лучше, чем я себе представлял.

Она оторвалась от моих губ на секунду — только чтобы стянуть с меня пуловер. Я ей помог. И когда её ладони прошлись по моей голой коже, у меня из горла вырвался звук, которого я от себя не ожидал.

— Где спальня?

— Беляев, ты сейчас серьёзно спрашиваешь дорогу?

— Корецкая, я серьёзно спрашиваю, сколько у меня есть секунд, прежде чем я перестану быть джентльменом прямо здесь, и разложу тебя на этом столике, тысяч за сто?

— За двести.

— Тем более.

Она засмеялась мне в губы. Я этот смех проглотил вместе со следующим поцелуем. Я её подхватил — она обхватила меня ногами, и я понёс её туда, куда она показала подбородком, по пути приложив её спиной о дверной косяк, за что немедленно получил «Беляев, ты меня угробишь раньше, чем разденешь».

— Корецкая, я тебя не угроблю. У меня на тебя другие планы.

Ева

Он уронил меня на кровать и на секунду остановился.

Просто стоял и смотрел. У него глаза были тёмные — не на полтона, как в переговорной, а полностью, как будто кто-то выключил в них весь свет, кроме одного. Я лежала перед ним в полурасстёгнутых брюках, с растрёпанными волосами, и чувствовала себя царицей.

— Если ты сейчас опять остановишься, я тебя убью.

— Я не останавливаюсь. Я смотрю. Дай мне три секунды.

— Три секунды прошли. Раздевайся. Быстро.

Он усмехнулся — той самой наглой усмешкой, за которую я его год хотела убить, и за которую я его в эту секунду хотела совершенно иначе — и не послушался.

— Ты любишь командовать.

— Я этим живу.

— Сегодня командую я. Один вечер. Завтра можешь забрать корону обратно.

Я открыла рот, чтобы возразить.

Но в ту же секунду он сорвал с меня брюки и прошелся языком по внутренней стороне бедра. Ой девочки, меня затрясло.

— Корецкая, ты течёшь, я не продержусь ни минуты, не вылизав тебя.

Обрывок фразы кое-как долетел до меня, но я уже не существовала, я только чувствовала — его язык у меня на клиторе, его дразнящие длинные пальцы, все еще не вошедшие в меня.

Я захныкала, хватая его за волосы, и пытаясь насадиться на его пальцы.

— Горячая штучка, хочешь все и сразу, нетерпеливая.

Его фразы, его хриплый не менее возбужденный тон, его наконец начавшие в меня вбиваться пальцы — я дрожу, я стону, я сотрясаюсь.

Он замедлился, как будто пытая меня, как будто он хотел выпить меня всю без остатка.

Это сводило с ума.

Его размеренные движения в моих соках, его методичный язык вокруг клитора— я упиваюсь, я мычу, я близко.

— Корецкая, смотри на меня.

— Беляев…

Я не договорила.

Вспышка.

Молния.

Разряд.

Меня нет и одновременно я есть.

Весь мир сузился до его рук, его голоса и этого невыносимого ощущения, что он видит меня насквозь.

Не PR-директора. Не женщину, привыкшую побеждать. Не идеальную Корецкую.

Меня настоящую.

— Корецкая.

— Молчи.

Кирилл

Она лежала подо мной — раскрасневшаяся, с потемневшими глазами, с растрёпанными по подушке волосами, и смотрела на меня так, как будто она всё ещё была главной, хотя минуту назад я доказал обратное.

Я её за это обожал.

Я наклонился к её губам. Она потянула меня на себя — нетерпеливо, требовательно, вцепившись ногтями мне в спину, и я знал, что завтра там будут следы, и мне было плевать, я их хотел.

— Беляев.

— Корецкая.

— Хватит играть в джентльмена.

— Ты уверена?

— Я тебе сейчас по слогам скажу. Я. Хочу. Тебя. Сейчас. Это приказ.

И я перестал играть в джентльмена.

Щелк, и в эту секунду я прижимаю ее к себе, полностью продавливая свою плоть в неё, и буквально рычу:

— Чувствуешь, как я хочу тебя?

Терпение кончилось, я продолжаю тереться о нее, вызывая у нас обоих волны удовольствия, срываю ее блузу и на секунду замираю:

— Ты без лифчика?

Не дожидаясь ответа, прохожусь языком по ее правому соску, выбивая сдавленный стон.

Я жадно рассматриваю ее обнаженное тело, параллельно пытаясь коснуться каждого его сантиметра. Член дергается. Она стонет. Она в моих руках. Член дергается снова. Я замираю.

— Что еще, Беляев?

— Я не могу решить: твои пухлые губы или твоя тесная киска.

Я чуть отстраняюсь, провожу рукой по своему стояку. Ева завороженно наблюдает и опускается передо мной на колени. Меня прошибает — ничего более сексуального я в своей жизни не видел.

Она дотрагивается до моего члена, восхищенно рассматривая, изучая. А я уже пожалел, что выбрал её рот… Стояк каменный и я готов поклясться — я могу кончить только от ее распахнутого взгляда снизу вверх.

Она проводит несколько раз ладонью вдоль, облизывает головку своим остреньким язычком. Бах.

Начинает вбирать его всего в свой рот, туго зажимая между губ. Она возбуждена не меньше, и это возбуждает еще больше.

Она заглатывает почти полностью. Бах.

Я не выдерживаю. Это слишком остро. Это слишком хорошо.

Это слишком.

Рывок. Она на мне.

Ева, еле выговаривая, в глаза бросает:

— Беляев, что за..?

Я раздвигаю ее влажную — нет, истекающую соками — киску и направляю свой член в нее. Головка упирается, требуя войти. Рывок. Вскрик. Дрожь. Туман. Дурман.

Корецкая. Ты теперь моя.

Ева

Толчок. Стон. Воздуха нет. Мы и есть воздух друг для друга.

Замерли. Глаза в глаза — оба задыхаемся от переполненности чувством, я это вижу.

— Корецкая.

— Беляев, прошу…

И он начинает двигаться, не быстро и не медленно — идеально. С полной амплитудой. Я теку на него, я стону, я кричу — я наслаждаюсь до беспамятства.

Бормочу что-то нечленораздельное, потому что Кирилл не только во мне, он везде — на моем молящем о пощаде теле, на моих изнывающих от его языка сосках, он во мне не физически — он во мне полностью.

Мне никак не вспомнить, как произносятся слова.

Я на грани, Кирилл это видит и начинает усиленно вбиваться в меня резкими короткими толчками.

— Корецкая, давай, кончи для меня. Я хочу увидеть это еще раз.

— Я…

Слов нет. Я выгибаюсь так сильно, что чувствую каждой клеточкой как неистово сжимаю его член внутри себя.

Он не мог этого не заметить. Глаза темнее темных, он издает гортанный стон, насаживая меня до упора.

Он пытается сдерживаться, он хочет продлить мое удовольствие.

— Беляев, кончи для меня. Я хочу увидеть это в первый раз.

— Я…

И изливается.

Это было… красиво.

* * *

Потом мы лежали.

В спальне было темно. За окном шёл снег. У меня на груди лежала тяжёлая тёплая рука Кирилла Беляева, и я впервые за очень долгое время ничего не анализировала. Я просто дышала. Это было новое состояние, и я к нему прислушивалась с осторожностью сапёра.

— Мы не съели ужин.

— Мы съели кое-что получше.

— Это была самая пошлая фраза, которую я слышала за весь год.

— У меня их ещё много — готовься.

Я рассмеялась. В моей кровати. С мужчиной, которого я год профессионально ненавидела. Без контроля, без брони, без дистанции.

Он повернулся на бок, подпёр голову рукой и стал меня разглядывать с тем выражением, от которого у меня опять что-то сжалось внутри — и на этот раз не от желания, а от того, чему у меня до сих пор не было названия.

— Скажу одну вещь, и не вздумай острить.

— Слушаю.

— Я тебя год ждал. Я бы ждал ещё. Я тебе это говорю не чтобы ты что-то почувствовала. Я для протокола. Чтобы у тебя было записано — я никуда не денусь, и я тебя из этой кровати утром не отпущу, пока ты со мной не позавтракаешь.

Я должна была сейчас сказать что-нибудь, что вернуло бы мне дистанцию. Что у нас это была одна ночь. Что мы взрослые люди. Что у меня агентство, а у него холдинг, и мы не будем усложнять.

Я открыла рот, чтобы это сказать.

— На завтрак у меня есть яйца и хлеб из пекарни в Жуковке. Я делаю хорошую яичницу.

— Это значит «да»?

— Это значит «у меня есть яйца и хлеб».

— Это значит «да».

Я не стала спорить.

Я уснула на его плече раньше, чем успела придумать, как мне утром сделать вид, что ничего не было.

* * *

Утром я проснулась первой.

Это важно. У меня правило — я просыпаюсь первой. Я не из тех женщин, которых застают спящими с открытым ртом.

Я додумала эту мысль и споткнулась, потому что ровно год назад меня застали именно так, и фотография этого до сих пор лежала в телефоне человека, который в эту секунду спал в моей постели, на животе, лицом ко мне, с рукой, закинутой на то место, где я только что лежала — как будто даже во сне проверял, на месте ли я.

Я смотрела на него и проводила быструю инвентаризацию.

Первое. Я переспала с Кириллом Беляевым. По-настоящему, в этот раз, с моей собственной чистой головой, без четырёх бокалов вина.

Второе. Это было лучшее, что у меня было в этой категории за двадцать семь лет. Я этот факт признала и тут же от него отшатнулась.

Третье. У меня с этим мужчиной очень скоро состоится рабочая встреча, на которой я презентую PR-стратегию его холдинга. Постель и работу путать нельзя.

Четвёртое, самое неудобное. У меня в груди, пока я смотрела на него спящего, было одно огромное тёплое опасное чувство, которое я обещала себе не испытывать ни к одному мужчине после моего отца, который ушёл, когда мне было восемь.

Я запихала четвёртое обратно в папку, в которой храню всё, чего у меня в жизни в принципе не должно быть.

Я тихо встала и пошла на кухню делать яичницу.

Я решила одну вещь, обманывая саму себя с профессиональной лёгкостью.

Это была одна ночь. Прекрасная. Я взрослая женщина, я могу себе позволить одну прекрасную ночь. Это ничего не меняет. Мы не пара. Я сделаю яичницу, мы позавтракаем как взрослые, он уедет, и в понедельник мы продолжим работать как профессионалы.

Я разбила два яйца на сковородку.

Из спальни раздался сонный голос Кирилла.

— Корецкая. Если ты сейчас на кухне думаешь, что у нас это была одна ночь — я тебя слышу через стену, и я с этим не согласен.

— Беляев. Ты не можешь слышать, как я думаю.

— Я не слышу, как ты думаешь. Я слышу, как ты слишком тихо разбиваешь яйца. Ты так тихо их разбиваешь только когда строишь план побега. Я тебя за год изучил. Готовь на двоих. Я никуда не убегаю, и тебе не дам.

Я стояла на моей кухне со сковородкой и двумя яйцами.

Поздравляю меня. У меня появилось не расстройство. У меня появился Кирилл Беляев. И это гораздо хуже, потому что от расстройств я умею избавляться, а от него — я впервые в моей жизни не хотела.

Я разбила третье яйцо.

И четвёртое.

На двоих.

Из спальни раздался скрип кровати и Кирилл появился на кухне — в одних джинсах, со взлохмаченными волосами, с тем выражением лица, которое я в моей жизни больше не смогу забыть.

— У тебя в одиннадцать ноль ноль контр-презентация. В моём офисе. Передо мной.

— Я в курсе.

— Я Юлию сейчас наберу. Я переношу твою презентацию на понедельник. У тебя есть выходные, чтобы переключиться, прийти в себя и сделать твой выстрел чистым. Я не хочу, чтобы ты сегодня в одиннадцать стояла передо мной в переговорной и думала о том, что произошло в этой кровати.

— Беляев.

— Что?

— Это профессионально или личностно?

— Корецкая, это и то и другое. Я твою работу хочу видеть в её лучшей форме. И я твою голову хочу в её лучшей форме. Сегодня у тебя ни то ни другое не на максимуме. Я перенесу.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду должна была возразить. Я в моей профессиональной жизни никогда не переносила тендеры. Я в моей профессиональной жизни никогда не позволяла клиенту решать за меня мой график.

Кирилл Беляев в эту секунду не был клиентом.

Я открыла рот, чтобы возразить.

— Перенеси на понедельник. Только без официальной причины. Напиши Юлии что-то нейтральное.

— Уже пишу. Причина — «по обоюдному запросу команд».

— Это нейтрально?

— Это максимально нейтрально для документа, в котором обе команды состоят из нас двоих.

Я не смогла сдержать улыбки.

Я разбила пятое яйцо. Нам нужно подкрепиться.