Юный Дракон

Некоторое время Кристиан и Якоб сидели молча в осенней траве. Кристиан, молча обдумывая ве услышанное, а Якоб — внимательно вглядываясь в лицо названного брата, на котором было написано изумление, досада и боль.

— Но я-то ей зачем? — прошептал Кристиан. — Если… если все ее помыслы о мести, если ею движут желания покинутой женщины, зачем ей я?

В голосе его промелькнула жгучая ревность, и Якоб покачал головой в досаде, словно это ядовитое чувство ранило и его.

— Какое чистое сердце у тебя, рыцарь, — глухо ответил Крысиный Король. — Не видишь даже хитрого замысла. Она же сразу и честно сказала тебе: выбрать ей судьбу. И это чистая правда. Ты же слышал — Дракон не подчинился ей. Упрямый и свободный зверь… Гордый… Драконы — создания древние, в жилах их течет кровь гордых королей и героев. Этого, видимо, и ярость небес не напугала. Чудом жив остался, но неуступил, не подчинился. Упрямый попался… Кто скажет наверняка, подчинится ли он во второй раз, когда Синильга вздумает ему Приказать? Отведав непереносимой боли, подчинится или же, лишенный возможности летать, пойдет до конца и снова не уступит? И что она Прикажет ему, а? Вероятно, он попытается убить ее еще до того, как молния поразит его еще раз. А ты… твое слово не нанесет ему ущерба, но если ты прикажешь ему ее послушаться, он послушается. Он сделает так, как ты велишь — и тогда… Два приказа, понимаешь? Он упрямится дару Синильги, у него достает смелости и сил противостоять боли и увечьям, но судьбе он противостоять не сможет. Синильга взяла тебя как остро отточенный меч в бой.

— Что же она хочет ему приказать, интересно? — пробормотал Кристиан. Якоб пожал плечами.

- В ее душе все кипит, как в раскаленном жерле вулкана, — ответил он. — Пламя его любви глубоко поразило ее, вжгло душу. Я слышу отчаянное желание Приказать ему быть с нею, но оно борется с таки же жгучим желанием причинит боль. Невыносимую боль, Кристиан. Сможешь ли ты помочь ей и потом жить с этим? Чсможешь лишить свободы того, кто поставил ее выше жизни самой?

— Нет, — ответил глухо Кристиан. — Я не бог. Не мое это право. И если боги вложили свои голоса в мои уста, то иногда мне надо бы промолчать. Голова-то у меня своя осталась. Мыслить, как они, я не умею, и видеть наперед — тоже. В этом сражении они сами должны разобраться, и сами сделать выбор должны.

— Разумно, — ответил Якоб, поскребя в голове. — Такая огромная сила и власть в руках… Даже представить не могу, как это. Но тебе надо возвращаться, Кристиан. Я чую запах гари и крови… Вставай, Кристиан!!!

В самом деле, удушливо пахло гарью, горелой человечееской плотью, слышалась страшная грызня и крики, полные ужаса и боли, словно огрмный зверь терзал и рвал еще живых людей. Мозг обожгла страшная мысль — летать-то Дракон не может, но плямя его при нем. Синильга! Неужто добрался до нее, кровожадный ящер, неужели ее рвет и терзат клыками?! Рука Кристиана нащупала меч, лежащий подле него, тело его, словно подброшенное неведомой силой, само одним прыжком оказалось у дверей, дневной свет больно резанул глаза…

Но все было уже кончено. Обрывки черного душного дыма плавали в воздухе, невыносимо воняло горелым, и горело все — трава на вытаявшей от драконьего пламени земле, скрюченные деревца, рассыпаясь алыми улгями, останки напавших — черные обугленные кости, — и даже камни — они плавились, рдея, и воздух над ними кипел. Собаки Кристиана, сорвавшись с привязи, разбежались, выли где-то вдалеке жуткими голосами, напуганные до дрожи и безумия.

Мальчишка, отступая от страшного пожарища, пятился на Кристиана, зажимая в слабой руке бесполезный меч. Тонкое, нескладное тело его содрогалось, словно его вот-вот вывернет на обугленную землю. Кристиан не видел его лица, но сейчас он и не хотел бы заглянуть в чистые синие глаза, полные ужаса и отвращения.

— Та-ак, — протянул Кристиан, опуская меч, — а защитник-то у господина Дракона не так плох, не так плох…

Услышав его голос, мальчишка обернулся, и его огромные глаза на белоснежном лице показались Кристиану огромными черными провалами. Дрогнули узкие вертикальные зрачки в драгоценной сапфировой синеве, мальчишка всхлипнул, выронив бесполезный меч, и кинулся на грудь Кристиану. Обхватив могучее тело рыцаря дрожащими руками, прижался лицом к горячей ото сна коже, роняя горючие слезы, вздрагивая и заходясь в беззвучных рыданиях.

— Ну, ну, — Кристиан чуть сжал хрупкие плечи, осторожно погладил вздрагивающую спину. — Не убивал прежде никогда? Первый раз крови попробовал?

Мальчишка не ответил, только затряс отрицательно головой, давясь рыданиями.

— Убил — это не так уж плохо, — проговорил Кристиан. — Ну! Значит, срок его пришел. Значит, свели вас боги. Не плачь. Сколько их было?

— Пя… пятеро, — всхлипнул мальчишка. Кристиан усмехнулся:

— Неплохо для первого раза, — похвалил он. — Кто таковы? Не слуги Дракона?

— Раз… раз-бойники, — хлюпнул мальчишка. — Их тут полно…

Кристиан снова усмехнулся, поглаживая дрожащее крохотное тело и соображая, наконец, кого он утешает, кого баюкает на своей груди.

— Вот почему юный музыкант решил защищать старого, страшного Дракона, — со смехом произнес Кристиан. Мальчишка зарыдал еще горше:

— Да как же не защищать, — выл он, — если это отец мой?!

— Так ты, стало быть, молодой Дракон? — тихо спросил Кристиан, посмеиваясь. Добрые лучи морщинок залегли у его глаз, он припомнил их первую встречу и рассмеялся негромко. — А ты ведь мог просто дохнуть пламенем в дверь — и все. Не было бы нас.

— Не мог, — хлюпал мальчишка. — Да, убивать шел. Но не смог…

— Почему?

— Не могу я…

— А зачем же тогда сам навстречу нам вышел?

— Хотелось посмотеть, узнать, что за люди угрожают нам. Думалось, что уговорить смогу… Ты, рыцарь, кажешься мне человеком честным и благородным. На тебя надежда была… Я уговорил бы тебя, а ты остановил бы Синильгу свою! Может, удастся? Не нужно им стречаться! Синильга Приказ отдаст, затем она и идет, а отец… он не отступится, он ни за что не покорится, и тогда!..

— Эх, наивная юность!

Мальчишка вдруг вздрогнул, осекся, перестал плакать, резко отстранился от груди Кристиана, глянул ему в лицо своими — дикими, драконьими.

— Не выдавай меня ей! — выдохнул он дрожащими губами. — Не выдавай, рыцарь! Ведь если она прознает, она же Прикажет мне, а я невынесу… Боли я не вынесу, рыцарь! Умирать мне не охота, а она… она может приказать мне такое, чего я выполнить не смогу… не захочу…

Только сейчас до Кристиана дошло, что Синильги рядом нет, и упряжки ее тоже рядом не было.

— А где же Синильга? — удивился он.

— Не спала она, — хмуро пояснил мальчишка. — Металась, маялась. Потом собралась, сказала — на охоту пошла.

— А ты, стало быть, меня остался охранять и защищать? — Кристиан снова засмеялся, разглядывая место побоища, выжженную землю. — И мог же удрать, улететь, так?

— Но разбойники же!

— Защитник! — Кристиан снова рассмеялся, крепко сжав хрупкие плечи. — Спасибо тебе, юный Дракон. Нет, правда — спасибо. Отважное сердце у тебя, и верное. Спящего не бросил, н-да… надо же…

— Не выдавай!

Кристиан отстранил трясущегося мальчишку, ступил на горячую землю.

— Н-да, — задумчиво произнес он, наклонившись и горстью собрав на земле черный пепел и сажу. — Как же быть-то? Драконовым огнем пахнет, серой и вулканом. Этот запах ни с чем иным не спутаешь, а уж тем более нам Заклинательницу не обмануть. Натворил ты дел…

— Что ж делать?! — беспомощно спросил мальчишка, хлопая доверчивыми синими глазами, и Кристиан снова усмехнулся.

Могучее существо из древних легенд, уложившее пятерых одним только вздохом, теперь доверчиво жалось к нему, прося о помощи, вместо того, чтобы подкрасться ночью и уничтожить своего врага. Не понравилось, значит, убивать-то, не пришелся по вкусу запах человеческой крови…

— Ну, вот что, — решил Кристиан, растирая меж пальцев черную жирную сажу. — Обещай мне, что Синильгу не тронешь. Попробуем уговорить ее, ладно. И я клянусь, что не выдам тебя, чтобы она тебе приказа отдать не могла. А тут… скажем, что отец твой пожег, старый Дракон. Ну-ка, плюнь разок огнем в дом, словно он нас пожечь хотел!

— Отвернись, — застенчиво попросил мальчишка, и Кристиан послушно отвернулся. Кто знает, почему, но его смешил юный Дракон, своей стыдливостью, своей наивностью и чистотой, какую не у каждого человека-то встретишь.

Сзади, в обнаженную спину Кристиана дохнуло жаром, словно горячо натопленную печь открыли, зашелестели огромные крылья, затеняя солнце, глубоко вздохнула сильная грудь.

— Теперь смотри, — шипящим глубоким голосом произнес Дракон, потягиваясь, словно разминая члены — так, как будто в человеческом теле ему было тесно.

Кристиан обернулся — и обомлел. Белоснежный зверь, сверкая на солнце перламутровой чешуей, то блестящей золотом, то отливающей синевой, гордо расправлял над ним крылья.

Дракон, конечно, был большим зверем, но он не был так огромен, чтобы напугать рыцаря. Его тело было длинным и стройным, лапы — изящными, тонкими, шея гибкой, высокой. Голова Дракона, небольшая, с вытянутым рылом, была увенчана целой короной из костяных рожек, а во лбу горела золотая звезда, выложенная из сверкающих чешуек. И глаза — сапфировой небывалой синевы, Кристиан узнал их и теперь, когда мальчишка обернулся в зверя. То же выражение горделивости и юношеской чистоты…

— Чудо какое, — пробормотал Кристиан изумленно, касаясь белоснежной чешуи ладонью. Она была горяча, невероятно горяча и тверда, как камень, и среди ее безупречной белизны то там, то здесь сверкали крохотными точками золотые вкрапления — как веснушки на коже.

Дракон, нетерпеливо колотя хвостом, обернулся на Кристиана- отойди-ка подальше! Сам скользнул к дому. Движения зверя были грациозны, полны силы и завораживали, и Кристиан, залюбовавшись, не сразу понял зачем Дракон велит ему отойти. Но стоило зверю разинуть пасть со сверкающими клыками, стоило шее его изогнутья, а груди побольше набрать воздуху, чтобы исторгнуть пламя, как оцепенение Кристиана как рукой сняло, он и глазом не успел моргнуть, как оказался за камнями, потирая ушибленное в падении плечо.

Раскаленная добела струя драконового пламени ударила в ветхие стены, и дом вспыхнул, как тонкая лучинка.

— Славно горит, — пробормотал Кристиан.

Обратное превращение он прозевал — увидел только, как мальчишка сгорбился, отвернулся, натягивая сползшую с плеч рубашку и закрывая руками грудь, словно стало ему невыносимо холодно, и ветер взбил, взъерошил его рыжие вьющися волосы…

Синильга явилась к вечеру, злая, продрогшая, со связкой подстреленных зайцев.

Вместо дома, рассыпавшегося по камешку от жара, ее снова ожидал шатер, который Кристиан и мальчишка установили чуть в стороне от пожарища.

— Что… что тут произошло?! — выкрикнула колдунья, сбросив с плеча добычу и со всех ног кинувшись к пятачку черной, выжженой земли. Ее глаза жадно рассматривали оплавившиеся камни, трухой, тонким пеплом рассыпающееся дерево, и потому она не увидела, как съежился рыжий мальчишка, отступая, прячась за широкую спину Кристиана. А Кристиан, глядя, как ноги Синильги ступают по мертвой черноте, как тонкие пальцы ее дотрагиваются до выгоревших останков, ощутил болезненный укол ревности в сердце. Так смотреть на пожарище, так трепетно оглядывать оплавленные булыжки… Это был не просто взгляд. Синильга видела напоминание о том, кого когда-то любила. Эти страшные останки для нее были не пожаром и не смертельной опасностью, а эхом далекого и прекрасного прошлого — как лента в волосах, оставленная на память возлюбленным… Один из знаков того, на что способен разьяреннный Дракон, знак его силы. Его ярость и мощь.

— Дракон был здесь, — сухо ответил Кристиан. — Хотел убить нас, сжечь.

— Это я вижу! И куда он… улетел?

Произнося последнее слово, голос ее дрогнул, зазвучал с неизъяснимой нежностью, словно одна мысль о возможности летать доставляет ей невероятное наслаждение, и Кристиан едва не застонал, видя и понимая, как его снежная девочка тает, и ее темные глаза истекают прозрачными слезами.

— Ты думаешь, — насмешливо произнес Кристиан, — мы успели с ним побеседовать? Он просто сжег наш дом, и все… Синильга!

Кристиан окликнул ее, но она словно не услышала, продолжая бродить по пепелищу и бормотать — словно разговаривая с уничтоженными огнем предметами.

— Синильга, послушай! — повторил Кристиан, подбежав к ней и ухватив ее за руку. Это заставило ее обернуться; она глянула в его лицо, в ее глазах отразилось удивление, словно она не узнала Кристиана, словно она не понимала, кто этот человек, как он тут оказался и что делает здесь. Все ее мысли были лишь о том, кто оставил здесь эти страшные следы. — Синильга! Он не хотел нас убивать. Я знаю. Он видел нас, он смотрел на нас, но поджег не наши вещи, не нарты, а дом. Он хотел нас напугать, чтобы мы отступили, ушли, но не убить. Отступись, Синильга. Не ходи к нему. Сам он не причинит тебе вреда.

— Он уже причинил его! — прорычала Синильга яростно, отмая у него свою руку. Темные глаза ее вспыхнули гневом, нежность исчезла из них, сменившись лютой яростью. — Он причинил! И я не забуду этого никогда! Никогда!

— А ты ему? — быстро спроил Кристиан, и синильга осеклась, отступила.

— Что?.. — тихо переспросила она.

— Ты ему, — упрямо повторил Кристиан, глядя исподлобья в ее темные глаза. — Мне кажется, вы квиты. И нападает он на тебя потому, что ты идешь к нему. Он это чувствует, знает. Отвступи, поверни назад — и его слуги прекратят тебя преследовать. Все забудется, Синильга. Я буду с тобой, я смогу защитить тебя, если что. Король мой брат, ты же знаешь. Он может…

— Я не хочу! — рявкнула Синильга. — Я же сказала, что мне нужно от тебя! Не защита Короля и не твоя постоянная охрана мне нужны! Ты обещал мне судьбу выбрать — так вот выбери ее! Или скажи, что смерти мне желаешь, и я умру тут же, сейчас, или пожелай мне счастья, как и обещал!

— Счастья? — переспросил Кристиан ревниво. — Ты хочешь, чтобы я своими руками отдал тебя другому?!

— Невозможно отдать то, — выкрикнула Синильга, — что итак тебе не принадлежит!

— Что?! — разозлился Кристиан. — Ты моя, Синильга! Ты была со мной! Я прекрасно знаю, как твое тело изивается подо мной от удовольствия, я слышал, как ты просишь еще, так отчего же нет?! Я хочу, чтобы ты была моей!

— А я нет! — выкрикнула Синильга.

— Все еще любишь его?! Любишь, и с моей помощью хочешь заставить полюбить тебя?! Синильга в ужасе отшатнулась, прижимая к груди руки, так, словно его слова разорвали ее грудь и коснулись ее трепещущего сердца.

— Откуда ты знаешь?! Откуда ты все знаешь?! — прошептала она.

— Якоб, — зло смеясь, ответил Кристиан. — Ты сама свела меня с ним в мире духов, не подумав о том, что он действительно поможет мне. Он все рассказал мне. Я знаю все.

— Мелкий крысеныш…

— Идем со мной, Синильга! — произнес Кристиан, снова протягивая ей руку. — Идем! Забудь о прошлом, оно мертво и страшно! А будущее может быть прекрасным, если мы захотим.

Рыжий мальчишка за его спиной засопел, злясь.

— Зачем ты уговариваешь ее, — выкрикнул он, позабыв обо всякой осторожности, выступая вперед, сверля колдунью злым взглядом. — Оставь ее, если не хочет слушать голоса разума! Уйдем вместе… обещаю верно служить тебе, если примешь меня в свои оруженосцы, до конца жизни не покину тебя! А она… она пусть идет вперед. У Дракона слуг много, и, рано или поздно, они ее настигнут и убьют. Человек сам себе судьбу выбирает, она выбрала эту. Зачем ты ее отговариваешь?!

— Я не хочу, — глухо произнес Кристиан. — Даже мысли не могу допустить, чтобы ее убили. Жаль мне ее. Тот, кто отведал чужой боли и понял ее, никогда снова не пожелает…

— Любишь ее?! — выкрикнул мальчишка, отступая, пятясь назад. В голосе его зазвенели слезы, синие глаза смотрели на Кристиана с яростью. — Это чудовище?!

— Все мы в чем-то ужасны, мальчик, — спокойно ответила Синильга. Казалось, ей доставляет удовольствие то, что драконий защитник страдает.

— Но не все совершают такие ужасные преступления, как ты!

Голос мальчишки загрохотал гневно и слился с оглушительным раскатом грома, прокатившегося по потемневшему небу. Кристиан поднял лицо, рассматривая темные тучи, на щеку ему упала первая капля — холодная, почти ледяная.

— Будет буря, — произнес он. — Нам лучше укрыться. Идем, — кивнул он мальчишке, но тот упрямо затряс головой, крепко сжав губы.

— Пока ты с ней, — выкрикнул он, отступая еще дальше, — я не подам тебе руки!..

— Идем, говорю! Не дури!

— Нет! Никогда!

Мальчишка яростно топнул ногой, глядя, как Синильга, словно дразнясь, кладет руку на плечо Кристиана, касается губами его шеи.

— Я думал, ты поймешь, — выкрикнул мальчишка. В быстро наступающей темноте стало почти не видно его искаженное мукой лицо, ветер трепал его волосы, скрывая от взгляда Кристиана синие глаза, и неясно было, ледяной ли дождь или горячие слезы чертят блестящие полоски на щеках мальчишки. — Я думал, ты добрый человек, а ты с ней!..

— Пойми, — ответил Кристиан, — что нельзя так просто отказаться от женщины, которю считаешь своей!

— Твоя беда в том, Кристиан, — прокричал мальчишка, — что ты выбираешь не своих женщин! Не своих!

***

Драконы умеют любить.

Их мало осталось на земле, они слышат, как бьются сердца их соплемменников и когда кто-нибудь из них делает свой выбор, всем становится теплее. Когда-то давно его собственное чувство — хмельное, сумасшедшее, ослепительно-прекрасное, — согрело сердца его сородичей, и он был счастлив… очень счастлив.

Старый Дракон, Кеннет, Рожденный в Пламени, был еще не так стар, чтобы это нежное чувство, проросшее тонким робким ростком в сердце его дочери, не взволновало его и оставило равнодушным. Черный каменный замок его давно был печален, солнце как будто боялось заглядывать в стрельчатые окна, витражи были темны и серы, и вот словно луч солнца прокрался в полутемные покои, золотым бликом залясал на стене. Звук шагов Дракона гулко отдавался от стен крытой галлереи, когда Кеннет спешил в комнату дочери, усмехаясь тайком и предвидя стыдливый румянец на ее нежных щеках.

— Адамина, где ты?

Он шел, заложив руки за спину, стискивая в волнении пальцы, размышяя, что скажет юной дочери, как спросит имя избранника, и на его неулыбчивых губах играла добрая отеческая улыбка — впервые за много лет.

Черны его волосы, блестящи, как вороново крыло. Черны прямые, как стрелы, брови над синими яростными глазами. Красив он лицом, статен и хорошо сложен. Богатые черные бархатрые одежды на нем, холодным огнем поблескивают драгоценные синие камни на его плечах и груди. Один поворот гордо посаженной головы, один властный жест, пламенный взгляд — и становится ясно, кто он. Только у Драконов столько страсти во взгляде.

Такие, как он, нравятся женщинам.

Женщины засматриваются в красивое лицо и покоряются силе, что отражается в его чертах. Рука его, полная перстней, щедра, умеет ласкать и дарить наслаждение. Поцелуи его полны огня и страсти. Походя он берёт, не задумываясь и не заглядывая в будущее, ведь век дракогов долг. Ничего не боится Дракон… почти ничего.

Предсказания он тоже не боялся, смеялся над ним, думая, что купит удачливого убийцу за золото, которого в достатке было в его подвалах, но первый же наемник исчез, погиб в поселке, где, по словам предсказательницы, жила его погибель.

Проклятая старуха! Чтобы на том свете ее семеро драконов жрали!

Сбываются только те предсказания, о которых знают, те, которые прозвучали, сложились в слова под солнцем. Зачем она пришла, эта старая ведьма? Зачем напророчила смерть и боль? Зачем назвала имя — Синильга, — и указала узловатым дрожащим пальцем на Дракона, назвав его — жертвой?

…Мы сами воплощаем в жизнь все свои кошмары и проклятья…

Первый наемник был убит.

И второй тоже.

И все последующие — убиты, похоронены в далеком краю.

Время неумолимо шло, подрастала юная Заклинательница, и все тревожнее становилось Дракону, которому раз за разом судьба говорила "нет". Гибли вокруг нее люди, куда более могущественные, чем она, и Кеннет сам убивал, чтобы добраться до нее, но…

Но… но… но…

Они встретились весной, в цветущем лесу, едва покрытого кружевом светлой нежной зелени. Воздух был прозрачен и ароматен, на многие мили кругом можно было рассмотреть все — и фигуру приближающегося человека тоже. Они шли навстречу друг другу, и сблизились так легко и просто, словно не было бесчисленных попыток приблизиться. достать, взгрызться зубами в недосягаемую жертву. Глянув в темные глаза, Кеннет тотчас понял, кто перед ним, и рука, занесшая меч над головой девушки, дрогнула и опустилась.

И та смолчала, сжав упрямо губы, словно дикий зверек настороженно глядя на Господина Дракона, хотя ее слово могло оказаться быстрее его меча.

Тогда и сбылось прклятье, тогда он и понял, что погиб, пропал, потому что бывают такие женщины, которых лучше не встречать. Не видеть. Не знать об их существовании, потому что рождаешься их рабом и свободно живешь только до того мига, как встретишься взглядом.

— Ну, что же ты? — дерзко произнесла она, когда молчание затянулось, а в синих глазах Дракона вместо ярости и ненависти загорелось изумление — такое, словно он увидел величайшее чудо в мире. — Рази. Ты же за этим пришел?

— А ты, — вкрадчиво произнес Дракон, приближаясь к девушке, — даже не попытаешься Приказать мне?

— Что Приказать тебе, Дракон? — смело ответила Синильга, вздернув гордо подбородок. Дракон чуть коснулся ее щеки и улыбнулся ослепительной белозубой улыбкой:

— Ну, например, чтобы я ушел и никогда не приближался к тебе?

— А если я не хочу этого, Дракон?

Дерзкая, колючая девочка, пахнущая свежим снегом… Ее поцелуй был по-весеннему нежен и прекрасен. Слаще бывает только вода в роднике в жаркий летний полдень. Он взял ее там же, в весеннем лесу, на мягкой подстилке из густой свежей травы, нетерпеливо и страстно, как берет феодал всякую, которая ему приглянется, и она покорилась, отдалась, принимая его все так же настороженно, но нетерпеливо, как будто ждала всю жизнь только его. До сих пор он помнит ее трепещущее тело под своим, вкус ее соска на своем языке, запах ее возбужднеия, жар ее невинной плоти и нежный жалобный стон разбуженной страсти. Ее разгоревшееся желание и крики, полные удовлетворения, ее острые ноготки на своих плечах и дрожащий животик — под своим… В поцелуях и ласках звучали признания, лепестки цветов запутались в рассыпавшихся по вешней траве светлых косах, пальцы ласкли нежную кожу и казалось — так будет всегда. Вечность…

Вечность…

А потом пришла смерть и боль.

Его снежная девочка, его прекрасная весна, его нежная любовь превратилась в жуткую и страшную убийцу. Черный яд пролился в питье, и когда он вернулся, чуя недоброе, его дом был пуст и тих, как разоренное гнездо глупой птички — малиновки…

Да, он был виновен, он не смог устоять и забыл о подруге, что долгие годы делила с ним жизнь, но смерти он ей не желал. Этот грех до сих пор камнем лежит в его душе. Страхом и болью прописаны воспоминания о том, как нашел он мертвую супругу и еле дышащую дочь на пороге дома.

Но и его жена отдала свою жизнь дорого.

Отравители — мать, брат Синильги, — черными угольями рассыпались по полу, и ноги его ступали по их праху…

Зачем?!

Только этот горький вопрос задал он, глядя в страшные глаза возлюбленной.

Можно ли быть счастливыми, принеся такие жертвы? Нет, нет! Слишком много грязи и крови было в той весне.

И тогда Синильга в первый раз усмехнулась так страшно — жестоко и прочно.

— Пожалел? — хрипло расхохотавшись, произнесла она. — Жаль жены? Я принесла в жертву тебе мать и брата. Этого мало?!

— Этого много. Этого слишком много для меня.

— Стой! Куда ты?!

— Я ухожу. Прости.

— Прости?! Это все, что ты можешь сказать мне?!

Ему нечего было сказать. Любовь его в ужасе корчилась и истекала кровью.

— Я не позволю тебе уйти! — в отчаянии закричала Синильга, поняв, что даже своей страшной жертвой она не удержит его. Не сможет. — Я Приказываю тебе — останьсо со мной!

Кеннет усмехнулся горько, взглянул на безоблачное небо, готовящее ему удар.

— Никогда, — ответил он, и молния ударила ему прямо в сердце. Грохот огненного копья, поразившего его, слился с криком ужаса Синильги, и он упал без движения к ее ногам.

Наверное, он очень хотел жить, или мысль о дочери, котора останется совсем одна, перед которой он виноват, очень виноват, тревожила его, да только сердце его вынесло удар, не остановилось. С плачем обнимала его Синильга, звала, но он не отвечал, пережидая боль и дрожь.

— Никогда, — повторил он, едва способность говорить вернулась к нему, и он недрогнувшей рукой отстранил Синильгу.

С тех пор он не помнил, что бывает любовь, не думал о ней, и почувствовал ее прикосновение только сейчас, и с удивлением понял, что дочь его уже выросла.

— Адамина!

В комнате ее было пусто.

Сначала он подумал, что дочь вышла в сад и подошел к окну, у которго стояла незаконченное вышивание, но нечто привлекло его внимание.

Белое платье с золотым шитьем.

Оно лежало в углу, словно кто-то неумело запрятал его, и рядом, словно две ярких змеи, отсеченные чьей-то решительной и жестокой рукой, лежали рыжие длинные косы молодой дочери Дракона…

Кровь бросилась в лицо Кеннета, дрогнули узкие зрачки, становясь вертикальной тонкой полосой на синеве. Сжимая в руках косы дочери, не своим голосом закричал он:

— Лошадей мне! Быстро!

Глупая маленькая девочка, кого же ты полюбила?!