Глава 10. Смотрины

В пятницу меня похитили.

Я выбираю слово «похитили» сознательно, как юрист и как пострадавшая. Потому что то, что Жанна назвала «просто заедем к Соне на часик, девочки соберутся, посидим», по всем признакам состава было похищением: меня лишили свободы передвижения (Жанна везла на своей машине, центральный замок, не выскочишь), ввели в заблуждение относительно цели («на часик») и доставили в место, где меня ждали с заранее обдуманными намерениями.

Намерения я почувствовала с порога. Так чует засаду зверь, у которого уже простреливали бок.

Открыла нам женщина, которую я сразу опознала как ещё одну свою породу.

Невысокая, тихая, в очках, с тем спокойным внимательным взглядом, которым обладают двое типов людей: следователи и те, кого следователи никогда не могут расколоть. Она оглядела меня за полсекунды — быстро, точно, по мелочам — ровно так, как это делаю я, как делает Ева, как делает Игорь. Я начинала подозревать, что попала в какой-то закрытый клуб людей, которые видят тебя насквозь, и что вступительный взнос у них — твоя личная жизнь.

— Соня, — сказала женщина.

— Варя, — сказала я. — И прежде чем мы начнём: я знаю, зачем меня сюда привезли.

— Зачем? — спросила Соня с интересом исследователя.

— Свататься, — сказала я. — Это смотрины. Я следователь. Я вижу засаду.

— Это не смотрины, — сказала Соня серьёзно. — Смотрины — это когда невесту показывают жениху. А у нас жениха нет. У нас есть мужчина, который думает, что он тут случайно.

И отступила, пропуская меня внутрь, где за накрытым столом уже сидела вся честная компания — и в углу, с бокалом, к которому он не притрагивался, стоял Игорь Корсаков с лицом человека, которого тоже сюда «просто на часик».

* * *

Должна сказать, операцию они провернули чисто. Я бы сама лучше не спланировала.

К моменту, когда я поняла масштаб, отступать было поздно: меня усадили за стол, между Полиной и какой-то новой женщиной, налили вина (я была не за рулём — Жанна предусмотрела даже это, коварная), и закуски пошли по кругу с такой скоростью, что встать и уйти означало бы устроить международный скандал с участием оливье.

Во главе стола сидел мужчина, которого мне представили как Глеба — Сонин муж, судя по тому, как они не смотрели друг на друга специально, чтобы не выдать, как смотрят обычно. Сдержанный, с холодноватым лицом, которое теплело ровно на один градус, когда Соня проходила мимо. Я отметила это профессионально и позавидовала по-человечески.

Рядом — Кирилл, муж Евы, единственный за этим столом человек с нормальным, не считывающим тебя взглядом, отчего он мне сразу понравился. И Ева, которая, увидев меня, расцвела хищной радостью охотника, дождавшегося дичь к ужину.

— Варвара Андреевна! — провозгласила Ева. — А мы как раз гадали, придёшь ли.

— Меня не спрашивали, — сказала я. — Меня погрузили.

— Это у нас называется «приглашение», — сказала Ева. — Привыкай.

* * *

Игорь, надо отдать ему должное, держался в углу до последнего, как партизан, которого взяли в плен, но он ещё не признал поражения.

Это длилось ровно до тех пор, пока Жанна не решила, что хватит ходить вокруг да около.

— Игорь! — гаркнула Жанна через весь стол. — Иди сюда. Чего ты там стоишь, как вешалка в прихожей. Садись рядом с Варей, тут как раз место.

Место «как раз» было организовано заранее — я видела, как Полина за минуту до этого незаметно отодвинула лишний стул. Заговор. Глубокий, эшелонированный заговор с распределением ролей.

Игорь посмотрел на стул. Посмотрел на меня. Посмотрел на Жанну — взглядом, в котором читалась мольба человека, понимающего, что сопротивление бесполезно, но всё ещё цепляющегося за достоинство.

— Я постою, — сказал он.

— Сядешь, — сказала Жанна тоном, которым она, видимо, гнёт поставщиков и мелкие государства.

Он сел. Рядом со мной. Большой, тёплый, пахнущий тем самым сдержанным, и я немедленно возненавидела стул, Жанну, Полину и весь их заговор — за то, что мне это приятно.

— Корсаков, — пробормотала я уголком рта. — Вы тоже думали, что вы тут случайно?

— Я думал, что еду консультировать по охране загородного дома, — пробормотал он в ответ, не шевеля лицом. — Меня обманули профессиональнее, чем ваш аферист обманывает вдов.

— Сочувствую, — сказала я. — Нас обоих развели. Причём те же люди, что просят меня поймать того, кто разводит людей. Есть в этом ирония.

— Есть, — согласился он. — Я её не оценил.

* * *

Дальше был ужин, который я буду вспоминать как один из самых смешных и самых опасных вечеров в моей жизни.

Опасных — потому что эти люди работали слаженно, как бригада, годами стоящая на одной точке. Один заводил тему, второй подхватывал, третий вколачивал гвоздь.

— Варя, а вы где живёте? — невинно спрашивала Полина.

— На Соколе.

— О, это же недалеко от Игоря, — тут же вставляла Ева, которая, я уверена, понятия не имела, где живёт Игорь, и придумала это на ходу. — Минут пятнадцать. Удобно.

— Удобно для чего? — уточняла я.

— Вообще, — пожимала плечами Ева. — По жизни удобно. Мало ли.

— Игорь, а ты что молчишь? — подключалась Жанна. — Скажи что-нибудь.

— Что-нибудь, — говорил Игорь.

— Он у нас остроумный, — пояснял Кирилл сочувственно. — Просто экономно. Раз в час одна шутка. Берегите, не транжирьте.

Я смеялась.

Я ничего не могла с собой поделать — я смеялась весь вечер, потому что это было смешно, и тепло, и потому что я давно, очень давно не сидела за столом, где меня не боятся, не подозревают и не пытаются мне ничего продать. Где надо мной по-доброму смеются и сватают меня за молчаливого человека-крепость, и это, оказывается, самое уютное чувство на свете — когда тебя сватают люди, которым ты не безразлична.

Я к такому не привыкла. У меня дома сватовство выглядит как папина фраза «Варвара, тебе тридцать два» с интонацией обвинительного заключения.

* * *

В какой-то момент я улизнула на кухню — отдышаться от собственного счастья, оно меня пугало больше засад.

На кухне обнаружилась Соня. Она не сватала. Она резала торт с видом человека, которому есть что сказать, и который скажет это ровно один раз.

— Они шумные, — сказала Соня, не оборачиваясь. — Не обращай внимания на форму. Содержание у них правильное.

— Какое содержание? — спросила я осторожно.

— Они тебя уже выбрали, — сказала Соня. — Это редко. Эти люди никого не пускают близко. Слишком много пережили вместе. А тебя пустили за один обед. Значит, увидели своё.

Она повернулась. Посмотрела на меня тем самым считывающим взглядом, но теперь в нём не было оценки — было узнавание.

— Я тебя понимаю, — сказала она. — Лучше, чем ты думаешь. Я тоже жила так, будто меня нельзя любить. Будто я для дела, а не для жизни. Будто если кого-то подпустить — это слабость, которая тебя погубит. — Она помолчала. — Это не слабость. Я очень поздно это поняла. Чуть не слишком поздно.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я. Соврала. Профессионально.

— Понимаешь, — сказала Соня мягко, ровно так, как я говорю «понимаете» подследственным, которые всё прекрасно понимают. — Просто ещё не готова подшить к делу.

Я уставилась на неё.

— Откуда вы…

— Это моя фраза, — сказала Соня и улыбнулась. — В смысле — выражение в этом духе. Мы тут все так разговариваем. Профессиональная деформация. Иди в зал, Варя. И перестань так держать оборону. Я десять лет держала. Знаешь, что в итоге? Устала. И сдалась. И это было лучшее, что я сделала.

* * *

Я вернулась в зал.

Игорь по-прежнему сидел на отведённом ему стуле, окружённый, обстреливаемый, обложенный со всех сторон, и держался с тем тихим достоинством, с каким, наверное, держат осаждённую крепость, в которой кончилась вода, но не кончилась гордость.

Он поймал мой взгляд. И в его лице — на два миллиметра, на те самые, которые я научилась читать лучше протоколов, — мелькнуло что-то вроде «спасите меня» и одновременно «но если что, мне тут не так уж плохо».

Я села обратно. Рядом. На заговорщицкий стул.

— Ну как, — спросила я тихо. — Сдаётесь крепость?

— Крепости не сдаются, — сказал он. — Крепости берут измором. — Пауза. — Эти умеют измором.

— Эти всё умеют, — сказала я.

Мы помолчали, плечо к плечу, под одобрительный гул застолья, которое сделало вид, что не следит за нами, и следило за нами в четыре пары глаз.

И я поймала себя на странной, тёплой, абсолютно непрофессиональной мысли.

Что я не против.

Что если меня будут вот так похищать каждую пятницу — лишать свободы передвижения, вводить в заблуждение про «часик» и усаживать на заговорщицкий стул рядом с этим невыносимым человеком, — то я, пожалуй, не стану писать заявление.

Хотя могла бы. У меня и состав есть, и потерпевший в наличии.

Потерпевший сидел рядом, пах сдержанным, и был, кажется, ровно так же не против, как и я.

Мы оба, два мастера читать чужие секреты, весь вечер очень старательно не читали один, общий, который к десерту был виден уже даже коту.

Кот, кстати, по имени Кнут, пришёл, оглядел нас двоих, презрительно мяукнул — мол, и эти туда же — и улёгся ровно между нашими стульями.

Даже кот всё понял.

Только мы двое держали оборону.