Глава 5. Грязные кеды. Старый пёс. Один взгляд

Я ездила в приют каждую вторую субботу. Иногда каждую.

Этот ритуал у меня сложился ещё семь лет назад, когда я устроилась на свою первую серьёзную работу и решила, что часть зарплаты буду отдавать тем, кто меньше виноват в своей жизни, чем я. Тогда это были детский дом и один приют для собак. Постепенно остался только приют, потому что в детский дом я ездить перестала после одного случая, про который я вам сейчас рассказывать не буду, иначе моя глава превратится в плач, а у нас ещё не та глава, чтобы плакать.

Приют назывался «Хвост и лапа», что было, мягко говоря, не очень изобретательно, но честно. Находился он в часе езды от Москвы, в направлении Дмитрова, в полузаброшенной деревне на участке, который Тамаре Васильевне когда-то достался от двоюродной тётки. Тамара Васильевна была там и директор, и волонтёр, и единственный работник, и мать всем своим хвостатым подопечным.

В то субботнее утро я выехала в восемь. Радио выключила (приюты не любят громкой музыки, и я как-то по этому привыкла не включать репчик в день поездки). Заехала в Ашан — купила корм, печенье для собак, ещё печенье для Тамары Васильевны (она любила шоколадное, с орехом). На заднем сиденье моей S5 лежали восемь мешков сухого корма, две пачки крупы, четыре баклажки воды и я.

То есть я не на заднем сиденье. Я за рулём. Я уточняю.

К приюту я подъехала в десять.

Сразу собаки. Шум, лай, прыжки на сетке, виляние всеми хвостами одновременно. Их было сорок две (точное число, я проверяла) — кто на улице в вольерах, кто в доме.

Среди них меня встречал Архип.

Архип — это был мой пёс. Не в смысле, что он жил у меня, а в смысле, что у меня в приюте был один пёс, которого я считала своим. Он был старый. Лет двенадцать. Дворняга крупная, с седой мордой и одной отсутствующкй задней лапом (давняя история, не моя). Архип ходил на трёх крепко, спокойно, без жалоб. И каждый раз, когда я приезжала, он шёл ко мне первым. Не потому что я была его хозяйкой. А потому что я была его подругой.

Я ему была подругой шесть лет.

Он мне — шесть лет.

В жизни не каждая человеческая дружба длится столько.

— Архип, — сказала я, садясь на корточки. — Привет, друг. Я приехала.

Архип сунул морду мне в шею.

Это был его привет. Универсальный.

* * *

К полудню я уже была в работе.

Я была в кедах (на этот раз обычных, не моих хороших итальянских, а старых, которые я держала специально для приюта, и которые когда-то были белыми, а теперь были цвета «зимняя грязь, проникшая глубоко в волокно»). В джинсах, которые тоже мне было не жалко. В толстовке, которую я когда-то купила, потому что мне нравилось слово «худи» — я думала, оно про моду. Оказалось, это просто старая толстовка. Сверху резиновый фартук Тамары Васильевны.

В руках — шампунь для собак.

В корыте — Архип.

Архип не любил мыться. Но Архип любил меня. И поэтому каждый второй визит я мыла Архипа, и Архип терпел. Это была наша негласная сделка: он не убегал из корыта, я обещала, что после душа дам ему печенье.

Я только что нанесла шампунь на его спину, и Архип посмотрел на меня тем взглядом — «Полина, я тебе доверяю, но если ты сейчас намылишь мне морду, я уйду в монастырь» — когда позади меня заскрипели ворота.

Я не обернулась. Тамара Васильевна обычно приезжала на машине друга, скрип ворот — это был привычный звук.

Я услышала шаги.

Дорогие шаги — я знала это. У дорогих шагов есть звук. У них есть подошва. У них есть уверенность.

Я обернулась.

Через двор приюта, между двух луж и одной собачьей миски, шёл Артём Северов.

В чёрном пальто. В чёрных туфлях. С брюками, на которых не было ни одного пятна. Идеально выбритый. Идеально причёсанный. Идеально неуместный.

Я смотрела на него с шампунем на руках.

Архип смотрел на него из корыта с шампунем на спине.

Тамара Васильевна, появившаяся из дома, смотрела на него с непечёным пирожком в руке.

Артём посмотрел на меня и сказал:

— Полина.

Очень спокойно. Очень ровно. Так, как будто он сейчас не стоял по щиколотку в собачьей луже, а зашёл ко мне в кабинет.

— Артём, — ответила я. — Извините, вы… вы что тут делаете?

— Холдинг возит сюда гуманитарную помощь раз в квартал. Я обычно не езжу. В этот раз приехал.

— Зачем?

Он посмотрел на Архипа в корыте.

Он посмотрел на меня.

Он посмотрел в сторону вольеров, где сорок одна собака, на пять минут забывшая про шампунь Архипа, теперь дружно лаяла на нового гостя в чёрном пальто.

— Не знаю, — сказал Артём.

* * *

Тамара Васильевна вышла из ступора первой.

У Тамары Васильевны было то особое русское женское качество: способность принимать любую неожиданность, как будто она её сама заранее запланировала, и быстро встраивать её в свой обычный распорядок.

— Здравствуйте, молодой человек, — сказала Тамара Васильевна, утирая руки о передник. — Тамара Васильевна. Я тут хозяйка. Сейчас мальчики из вашего фургона корм заносят. А вы заходите, чаю попьём.

— Спасибо, Тамара Васильевна. Я… позже.

— Как скажете. Полиночка, ты мне Архипа в обиду не дай, он у нас сегодня нервный.

— Не дам.

Тамара Васильевна посмотрела на Артёма ещё раз. Посмотрела на меня. Посмотрела на пальто. Я уверена, что в эту секунду она оценила всё — стоимость пальто, наличие у Артёма обручального кольца (его не было), мою степень растерянности и температуру атмосферного давления.

Тамара Васильевна была мудрая женщина.

Она кивнула сама себе и ушла в дом, бросив через плечо:

— Молодой человек, если будете помогать — там у стены резиновые сапоги и фартук. На вашу комплекцию должны подойти.

И всё.

Она ушла.

Артём остался.

Я смотрела на Артёма. Артём смотрел на резиновые сапоги у стены.

А потом — я в эту секунду чуть не уронила шампунь, потому что я не ожидала, — Артём начал снимать пальто.

* * *

Он снял пальто. Аккуратно повесил на крюк. Под пальто оказался свитер. Тонкий, кашемировый, серый, тоже идеальный, но всё-таки свитер, а не пиджак.

Он закатал рукава. До локтя.

У Артёма были — я не должна была это замечать, я знаю, я знаю, я знаю — у Артёма были предплечья. Не накачанные, не модельные, просто мужские. С венами. С характером.

Я отвернулась к Архипу.

Я очень внимательно намыливала Архипа.

Артём подошёл.

Подошёл, сел на корточки рядом со мной — рядом, очень близко, потому что корыто было маленькое — и протянул руку Архипу.

Не сразу к Архипу. Сначала открытой ладонью вниз, чтобы пёс понюхал. Это, я уточняю, делают только люди, которые умеют обращаться с собаками.

Архип понюхал.

Архип посмотрел на меня — мол, «Полина, кто это такой, объясни» — и, не получив объяснений, по своей собственной собачьей логике решил, что человек, который меня знает и пахнет в принципе чисто, — приемлемый.

Архип ткнулся мордой Артёму в ладонь.

Артём впервые за пять минут улыбнулся.

Не широко. Не натянуто. Чуть-чуть. Только уголком губ. Так, как улыбаются люди, которые забыли, что они умеют улыбаться, и эта улыбка получилась случайно.

Я очень сосредоточенно намыливала Архипа.

— Помочь? — спросил Артём.

— Если хотите.

— Хочу.

Это «хочу» он сказал тем же тоном, каким около недели назад сказал «мне нравится». Тем самым тоном, в котором не было вежливости, был только ровный факт.

Я протянула ему ковш.

— Тогда поливайте. Я мылю — вы смываете. Сверху вниз. Стараться не попадать в глаза.

— Понял.

И мы стали мыть Архипа.

* * *

Это, наверное, самая странная и одновременно самая обычная сцена, которую я когда-либо переживала.

Мы с Артёмом Северовым — Артёмом Северовым в кашемировом свитере, Артёмом Северовым с серыми глазами, Артёмом Северовым, который на днях говорил со мной таким тоном, что хотелось одновременно дать ему в ответ и расплакаться, — мы с этим Артёмом Северовым мыли трёхлапую дворнягу в подмосковной деревне.

Я мылила. Он поливал. Архип терпел.

Артём оказался внимательным. Он лил воду ровно, не торопясь, проверял рукой её температуру перед тем, как направить ковш. Когда Архипу попала пена в нос, и Архип чихнул, Артём — впервые в жизни, наверное, — засмеялся.

Засмеялся коротко. Один раз. Сразу замолчал.

Но я слышала.

И мне в этот момент в груди что-то — я не подберу другого слова — провернулось.

Я очень тихо сказала:

— Артём.

— Да?

— Я думала, вы не умеете.

— Что?

— Смеяться.

Он не ответил сразу.

Он долил воду на спину Архипа. Аккуратно. Без брызг.

— Я тоже так думал.

Я не подняла глаз.

Я не могла.

* * *

Мы вытерли Архипа большим махровым полотенцем — это полотенце Тамара Васильевна выдала Артёму с особым выражением лица, в котором было «я тебе доверяю своё имущество, но я хочу, чтобы ты это знал».

Артём принял полотенце с тем же выражением лица, с каким, я уверена, он принимал ключи от первой компании. Серьёзно. Без шуток. Понимая значение.

Архип после душа стал — Архип после душа всегда становился счастливый. Это была его особенность. Большинство собак после душа угрюмые, а Архип наоборот, он понимал, что теперь его пустят в комнату и дадут печенье, и от этой перспективы у него поднималось настроение.

Архип потёрся о ногу Артёма. Намочил Артёму брюки.

Артём посмотрел на брюки.

Я ждала.

Артём ничего не сказал. Просто погладил Архипа по голове и сказал тихо:

— Не за что.

Как будто Архип ему за что-то заранее извинился. Как будто Артём заранее ему всё простил.

Я тоже простила.

Все обиды последней недели я простила в эту секунду, и мне это совершенно не понравилось — потому что прощать так быстро у меня не было опыта.

* * *

Мы провели в приюте ещё четыре часа.

Я не знаю, как это получилось. Я не планировала.

Артём, видимо, тоже не планировал, потому что в какой-то момент он вышел из дома, где Тамара Васильевна напоила его чаем с пирожком и, я уверена, провела допрос с пристрастием на тему «кто вы, молодой человек, и что у вас на уме», и сказал мне:

— Полина.

— Да?

— Тамара Васильевна сказала, что у вас тут вольер шестой проседает. Я хочу посмотреть.

— Артём.

— Да?

— Вы умеете чинить вольеры?

— Полина, я начинал на стройке.

Я моргнула.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Двадцать лет назад. После института. У меня не было денег, я пошёл на стройку. Я там работал летом четыре сезона. Не электриком, конечно — подсобником, потом мастером смены. Но забор могу починить.

Я уставилась на него.

Я уставилась на него с шампунем на руках, в грязных кедах, в мокром фартуке, с волосами, собранными в хвост, который явно нуждался в реабилитации.

— Артём.

— Да?

— Я каждый день узнаю про вас что-то такое, что не помещается в мою картину мира.

— Это нормально, — сказал Артём. — Я тоже про вас.

И ушёл к вольеру.

С Тамарой Васильевной.

Я осталась во дворе. С Архипом. С шампунем. С полным отсутствием понимания того, что только что произошло.

* * *

В четыре часа я зашла в дом, чтобы позвонить Еве. Я не могла больше держать это в себе.

Я набрала Еву.

Ева взяла на втором гудке.

— Полина.

— Ева.

— Я по голосу слышу, что у тебя катастрофа. Какого масштаба?

— Местного.

— Конкретно?

— Артём здесь.

Пауза.

Долгая.

— Где «здесь»?

— В приюте.

— …

— Ева, ты ещё там?

— Полина, я там, но у меня перестало работать сознание. Ты говоришь, Артём Северов сейчас в приюте «Хвост и лапа» под Дмитровом?

— Я говорю.

— И что он там делает?

— Он чинит вольер.

— Полина.

— Да.

— Полина, мне нужно сесть. Я звоню тебе через минуту.

Она перезвонила через тридцать секунд.

— Я села. Продолжай.

— Ева, я не знаю, что говорить. Он приехал. Он снял пальто. Он закатал рукава. Он помог мне помыть Архипа. Он не сделал ни одной ехидной реплики. Он улыбнулся один раз. Сейчас он с Тамарой Васильевной чинит шестой вольер. У него двадцать лет назад была стройка. Ева. Стройка.

— Полина.

— Что?

— Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Полина, такие мужчины — те, которые в сером кашемировом свитере чинят забор в подмосковном приюте, потому что туда приехала женщина, на которую они смотрят как на новую функциональность вселенной, — такие мужчины существуют только в романах.

— Ева.

— Полина.

— Я понимаю.

— Хорошо.

— И мне это очень не нравится.

— А вот это я понимаю.

Мы помолчали.

— Ева.

— Да?

— Что мне делать?

— Полина, ты у меня спрашиваешь?

— У тебя.

— Ну хорошо. Слушай. План такой. Первое: ты сейчас идёшь к Тамаре Васильевне, ты говоришь «Тамара Васильевна, спасибо за всё, я устала», ты садишься в машину и едешь домой. Второе: ты не разговариваешь с ним больше сегодня. Если он попробует — отвечаешь односложно. Третье: дома ты ешь, моешься, ложишься, и я приезжаю с вином и мы обсуждаем эту ситуацию. И — четвёртое — Полина, очень важное.

— Что?

— Полина, ты в него уже влюбилась.

Я молчала.

Я смотрела в окно дома Тамары Васильевны. За окном — старая яблоня. На яблоне — никаких яблок (ноябрь). У яблони — Артём. Закатанные рукава. Молоток. Тамара Васильевна показывает на забор. Артём кивает. Серьёзно. Внимательно.

Я ничего не ответила Еве.

Ева тоже какое-то время не говорила.

Потом она сказала очень тихо:

— Полина, я тебя люблю. Поезжай домой.

* * *

Я уехала через час.

Не сразу. Я ещё пила с Тамарой Васильевной чай. Я ещё обняла Архипа на прощание. Я ещё посмотрела на починенный вольер шесть (Артём действительно починил, без шуток — крепко, ровно, как будто всю жизнь только это и делал).

Когда я подошла к машине, Артём был у своей.

Его чёрный матовый Audi RS7 стоял в десяти метрах от моей S5 — он, видимо, тоже уезжал. На брюках было пятно (Архип). На свитере — другое пятно (видимо, чай Тамары Васильевны). На лице — то же спокойное серое выражение, что и утром.

— Полина.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За Архипа.

Я моргнула.

— Артём, это вы Архипа мыли вместе со мной. За что мне-то «спасибо»?

— За то, что показали мне Архипа. И вообще.

«И вообще».

Я смотрела на Артёма.

На моего невыносимого, холодного, неприступного, расчётливого начальника, который только что три часа чинил забор в подмосковной деревне, и который сейчас стоял у своей машины с пятном от чая на дорогом свитере и говорил мне «и вообще».

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

— Артём.

— Да?

— Не делайте так больше.

— Как?

— Не приезжайте сюда без предупреждения.

Он смотрел на меня.

Долго.

А потом сказал — очень тихо, без угрозы, без вызова, просто — констатацией:

— Хорошо. В следующий раз я предупрежу.

«В следующий раз».

Я села в машину.

Я завела.

Я смотрела, как он садится в свой RS7. Как закрывается дверь. Как загораются его фары. Как он выезжает первым, потому что мужчина выезжает первым, и я подозревала, что для него это было что-то такое же базовое, как дышать.

Я выехала за ним.

До трассы мы ехали друг за другом — его чёрный RS7 впереди, моя тёмно-синяя S5 за ним. На съезде на трассу он повернул налево, в сторону Москвы. Я тоже — в сторону Москвы.

Через десять минут он включил поворотник и съехал на заправку.

Я не съехала.

Я ехала дальше.

Я не оборачивалась.

Но я очень хорошо чувствовала, что он смотрит мне вслед.

* * *

Я ехала.

Я ехала по Дмитровскому шоссе обратно в Москву, и я думала только об одной вещи.

Я думала, что у меня в жизни были разные мужчины. Они были смешные, умные, нудные, талантливые, слабые, сильные. Они были разные. Но ни один из них — ни один — не приезжал ко мне в приют без объяснений, не закатывал рукава, не понимал собаку по запаху ладони, не чинил вольер и не говорил мне «и вообще».

Это не «и вообще».

Это что-то другое.

Я не знала, как это назвать.

Я знала только одно: я в эту минуту понимаю, что то, что я говорила Еве полтора часа назад — про то, что мне «не нравится», — это была неправда.

Мне нравилось.

Мне очень нравилось.

И это, кажется, была — какая по счёту? — моя шестая ошибка.

Может быть, седьмая. Я перестала считать ещё в среду.