Глава 6. Папа, это просто коллега. Колл-е-га
Неделя прошла.
Это самая ёмкая фраза, которую я могу подобрать. Она прошла. Я не помню, чтобы что-то конкретное в ней произошло, и одновременно я не помню, чтобы во мне что-то в эту неделю не происходило. Это были две параллельные реальности, и они никак между собой не пересекались.
На работе Артём вёл себя так, будто никакого приюта никогда не было. Заходил ко мне в кабинет раз в день. Спрашивал что-то конкретное. Получал ответ. Уходил. Между нами было ровно столько холодного офисного воздуха, сколько и было до субботы — и ни одной молекулы меньше.
Я делала то же самое.
Я очень профессиональный человек.
Я очень-очень профессиональный человек.
Я повторяла себе эту фразу триста сорок раз за пять рабочих дней, и я почти в неё поверила.
В пятницу вечером мне позвонила мама.
— Полинушка. Воскресенье. Тёмная нога.
Я хочу пояснить, для тех, кто не знаком с моей мамой. Моя мама — Татьяна Михайловна Светлова — звонит всегда по делу и говорит ровно столько слов, сколько необходимо, чтобы донести информацию. «Тёмная нога» — это телятина в нашем доме. Так её называет папа, и за тридцать лет совместной жизни мама подхватила эту терминологию, и сейчас иногда забывает, что для внешнего мира это звучит немного по-разбойничьи.
— Мам, привет. Я приеду.
— И Антон тоже.
— Хорошо.
— И, Полинушка.
— Да?
— Папа сказал, что мы с тобой давно не разговаривали по-настоящему.
— Мама, мы вчера разговаривали.
— Папа сказал — по-настоящему.
Это было плохо.
«Папа сказал — по-настоящему» — это формула, которую я знаю с детства. Эта формула означает, что папа что-то заподозрил. Папа что-то заподозрил, папа очень редко ошибается, и теперь мама должна выяснить, что именно.
Я очень бодро сказала в трубку:
— Мам, у меня всё хорошо.
— Я знаю, Полинушка.
— Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Приедешь к двум?
— Приеду.
— Целую.
Она положила трубку.
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и думала только об одном: моя мама — гениальный человек. Она ничего не спросила. Ничего не вытянула. Не надавила. Она просто обозначила пространство, в которое мне в воскресенье придётся вступить.
И поразительно ничего с этим не сделать.
* * *
В воскресенье в час дня я выехала.
Дом моих родителей за городом, в направлении Истры. Час по нормальной дороге, полтора — по дачной. Я приезжаю к ним раз в две недели, иногда чаще. Это, наверное, прозвучит для кого-то слишком часто, но у меня очень хорошая семья, и приезд к родителям для меня — не обязанность, а отпуск.
По дороге у меня была переписка с Евой.
Я: Еду к родителям.
Я: Папа что-то почувствовал.
Я: Мама звонила «по-настоящему поговорить».
Ева: Полина.
Ева: ПОЛИНА.
Ева: Не выдай ничего.
Я: А что я могу выдать?
Я: Я ничего не делаю. Я просто хожу на работу.
Ева: Полина.
Ева: У тебя на лице сейчас написано «я хожу на работу и мне очень-очень хорошо».
Ева: Я уверена, что твой папа это считает за полторы секунды.
Я: Я в очках.
Ева: Полина. ПАПА. ВИДИТ. СКВОЗЬ. ОЧКИ.
Я сбавила скорость на повороте. Я очень-очень не хотела думать о том, что Ева, возможно, права.
Я: Что мне делать?
Ева: Расскажи о работе. О команде. О Соне (нейтрально). О Соловьёве (тепло). О Кирилле (с лёгкой иронией). И ни. Слова. Об Артёме.
Ева: Если про него спросят прямо — скажи «новый владелец, профессионал, я с ним почти не пересекаюсь».
Ева: И сменишь тему. Срочно. Спросишь у мамы, что она готовит. Любой человек переключается, когда у него спрашивают про еду.
Я: Понятно.
Ева: И пришли мне фото мамы. Я её обожаю.
Я улыбнулась и положила телефон.
Я ехала, я думала, я пыталась состроить лицо «у меня всё нормально и я просто хожу на работу». В зеркале это лицо мне не очень нравилось. Оно было какое-то слишком собранное.
Папа, скорее всего, увидит.
* * *
Дом моих родителей большой деревянный, с печкой и с двумя верандами, из которых одна — летняя, а другая — «зимняя», что в нашем семейном словаре означает «летняя, но утеплённая». Папа любит дерево. Папа считает, что любой материал, кроме дерева — это компромисс, и компромиссов в архитектуре он не приемлет.
Я припарковалась у крыльца. Не идеально, без класса, просто припарковалась — потому что для папы парковаться красиво в собственном дворе так же неуместно, как для священника материться в собственной церкви.
Дверь открылась раньше, чем я подошла.
В дверях стоял Барсик.
Я хочу вам его представить — познакомьтесь, Барсик. Восемь килограммов рыжей шерсти, важности и претензий. Возраст — двенадцать лет. Должность — главный пушистый бухгалтер семьи Светловых. Барсик не любил никого, кроме папы и меня. И ещё селёдки. И сметаны. Иногда курятины. Список был коротким, но строгим.
Барсик посмотрел на меня. Барсик прищурился. Барсик решил, что я заслуживаю одного «мрр» в качестве приветствия.
— Привет, Барсик.
Барсик отвернулся и ушёл в дом.
Это, по его меркам, было выражением огромной любви. Барсик никогда не уходил после приветствия с обиженным хвостом, как другие коты. Он уходил с гордо поднятым.
Из глубины дома раздалось:
— Полинушка приехала!
Папа.
* * *
Александр Александрович Светлов вышел в прихожую в тренировочных штанах, в свитере цвета «мама связала, потому что любит», с пультом от телевизора в одной руке и кружкой чая в другой. При виде меня он бросил пульт и кружку (мама, я слышала, вздохнула на кухне) и обнял меня так, как может обнять только человек, для которого ты — самое любимое существо во вселенной.
— Полинушка моя приехала! Так, дай посмотрю. Худая? Худая. Я знал. Татьяна! Полина опять не ест!
— Папа, я ем.
— Татьяна! Полина говорит, что ест!
— Саша, не ори, я же на кухне, я слышу!
Из кухни вышла мама — в фартуке поверх простого синего платья, с волосами, собранными в высокий пучок (мама всегда так укладывает волосы, когда готовит, и это, я вам клянусь, одна из самых стабильных вещей в моей жизни). Татьяна Михайловна обняла меня молча, крепко, дольше, чем нужно, а потом отодвинула на расстояние вытянутой руки и посмотрела.
Просто посмотрела.
Молча.
Полминуты.
— Полинушка.
— Что?
— Ничего.
«Ничего» у моей мамы — это не «ничего». «Ничего» — это «я всё уже поняла, и я никогда тебе об этом не скажу, но мы обе знаем».
Я постаралась улыбнуться очень бодро.
— Мам, чем пахнет?
— Тёмная нога. Картошка. Грибы из леса от Вали. Селёдочка под шубой. Пироги — два, с капустой и с яблоками.
— Я тебя обожаю.
— Я тебя тоже, Полинушка.
Из гостиной раздался голос Антона:
— Слышу, любимая сестра приехала. И слышу, что любимой сестре тут же поднесли список меню. А когда я приехал, мне сказали «помой руки и неси овощи». Татьяна, я опять чувствую себя приёмным.
Я зашла в гостиную.
Антон лежал на диване в той позе, в которой могут лежать только старшие братья, то есть с одной ногой на полу, второй на спинке дивана, с пультом в одной руке и телефоном в другой. По телевизору шёл футбол. Антон в футболе ничего не понимал, но всегда его смотрел, потому что папа смотрел, и это была единственная сфера, в которой они с папой не спорили.
— Полинка!
— Антошка!
— Иди сюда, мелкая, обниму.
— Я не мелкая.
— Ты на четыре сантиметра ниже меня. И на три года младше. Ты мелкая по двум осям.
— Антон.
— Что?
— Я тебя ненавижу.
— Я тебя тоже. Иди обниму.
Я подошла. Антон сел на диване. Я плюхнулась рядом. Антон обнял меня одной рукой, не отрываясь от телефона, и сказал:
— Ну. Рассказывай.
— Что?
— Что-нибудь.
— Антон, я с прошлой недели ничего нового не выучила. Я работаю.
— Работаешь и работаешь, — сказал Антон, всё ещё не глядя на меня. — Папа третий день говорит, что у тебя там что-то происходит.
Я замерла.
— Что значит «происходит»?
— Полинка, я не знаю. Папа что-то увидел в твоих фото в инстаграме.
— Я не выкладывала ничего.
— Вот. Это его и насторожило.
Я сидела на диване, в обнимку с Антоном, который смотрел футбол, в которого он не понимал, и слушала, как папа с мамой переговариваются на кухне. У меня было ровное, тёплое чувство, что я приехала домой. И одновременно отчётливое понимание, что я приехала в логово.
В очень любящее логово.
Но всё-таки.
* * *
За стол сели через двадцать минут.
Стол у мамы — это всегда отдельный спектакль. Тёмная нога с грибами в керамической плошке. Картошечка с укропом. Селёдка под шубой в стеклянной розетке. Огурчики собственного засола (солит мама, рецепт от прабабушки, по словам мамы — «без меры и любви»). Хлеб мамин. Пироги, точнее два, как мама обещала, лежали на отдельном блюде, прикрытые льняной салфеткой, как новорожденные.
Папа сел во главе стола. Мама справа. Антон напротив папы. Я — справа от мамы, рядом с Антоном.
Барсик сел отдельно. На свою специальную табуретку. С которой ему был виден весь стол, и где он каждое воскресенье ждал, что папа что-то ему «случайно уронит».
— Ну что, — сказал папа, разливая всем компот (он не любил вино за обедом, только вечером, и сейчас был день, и он считал это серьёзной деталью). — Полинушка. За работу твою. За твою новую жизнь.
— Спасибо, пап.
— Расскажи нам. По порядку. Только не общими словами. С деталями.
Я расслабилась немножко. По работе говорить я могла бесконечно, и эта тема была мне безопасна. Я рассказала про команду — про Диму, который ходит в худи под пиджаком, про Ирину Сергеевну с её термостаканом, про Серёжу в худи без пиджака, про Лену с татуировкой стрекозы, про Костю-домашнего, и наконец про Соню.
Папа слушал внимательно, кивал.
На Соне он остановился.
— Стажёрка, говоришь?
— Стажёрка.
— А диплом по чему пишет?
— По чему-то очень умному. Я даже название не выговорю.
— А ты её опекаешь.
— Опекаю.
— Полинушка, я очень рад. Это очень папина черта в тебе — опекать слабого, у которого внутри сильнее, чем у всех вокруг.
— Папа, ты сейчас сказал что-то такое, что я не могу обработать.
— Сказал. Запомни. Я говорю мудрые вещи раз в год.
— А разве не раз в неделю?
— Раз в неделю я говорю смешные. Это совершенно другая категория. Не путай папу.
Мама хихикнула в свою тарелку.
* * *
Антон взял огурец. Хрустнул. Прожевал.
— А что там с новыми владельцами? — спросил он очень буднично, как будто между делом, как будто это его не очень интересует. — Я слышал, трое. Молодые. Активные.
Я постаралась пожать плечами.
— Ну, трое. Молодые. Активные. Купили компанию летом, я там как раз только успела вернуться, представь.
— Я кого-то из них знаю?
— Откуда?
— Полинка, я работаю с папой. У нас тут небольшое сообщество. Я кого-то из них точно знаю. Назови имена.
Я почувствовала, как мама очень незаметно перестала жевать.
— Северов, Беляев, Корсаков.
Антон поднял брови.
— Северов?
— Артём.
— Видел один раз на форуме в Сочи в прошлом году. Жесть.
— В смысле «жесть»?
— В смысле «он сидел в зале и слушал докладчика. И через сорок минут поднял руку. И задал один вопрос. И докладчик после этого вопроса заплакал. Я не уверен, что это было буквально, но эмоционально — буквально».
Я опустила вилку.
— Спасибо за описание. Очень полезное.
— Полинка.
— Что.
— Ты с ним работаешь?
— Я с ним пересекаюсь. Он один из трёх владельцев. Я ему не подчиняюсь напрямую. У меня свой руководитель проекта.
— Полинка.
— Что.
— Это не ответ.
Папа в этот момент очень спокойно сказал:
— Антон. Сын. Отстань от сестры. Она ест.
Антон отстал.
Но папа в этот момент посмотрел на меня. Просто посмотрел. Доли секунды. И в этом взгляде — я знаю этот папин взгляд, я с детства его знаю — было «дочка, я тебя люблю, я всё понимаю, я ничего не спрошу сейчас, но если будет надо — ты ко мне придёшь».
Я кивнула.
Очень коротко. Не словами.
Папа тоже кивнул. Тоже коротко. Тоже не словами.
Мы поняли друг друга.
Я взяла пирог с яблоком и решила, что в этой семье иногда не надо говорить вообще ничего.
* * *
Уже за чаем (мама принесла второй чайник, потому что первый «остыл, пока вы языками работали») Антон опять заговорил, и опять «между делом».
— Кстати, Полинка. Никита недавно был у нас в офисе.
Я замерла.
Я очень профессионально замерла. Так профессионально, что папа, я уверена, заметил, а мама — точно заметила, а Антон — Антон не заметил, потому что он смотрел в свою тарелку и доедал картошку.
— И?
— И ничего. Зашёл по делу. Спросил, как ты.
— Антон.
— Что?
— Лучше бы он спросил, как у него самого.
Антон поднял глаза от тарелки.
Папа отпил чай.
Мама медленно отрезала ещё кусок пирога и положила его мне на тарелку — она это делала, когда хотела что-то сказать, но решала не говорить. Кусок пирога был — её способ выразить молчаливую поддержку.
— Полинка, — сказал Антон. — Я не хотел тебя задеть.
— Ты и не задел. Я ровно. Никаких эмоций. Он давно прошлое.
— Ты уверена?
— Антон. Я уверена настолько, что мне уже не нужно отвечать на этот вопрос. Я отвечала на него шесть лет — себе. Теперь я просто его не задаю.
Антон кивнул.
Он посмотрел на меня — и я знаю, что в эту секунду мой брат подумал: «мелкая выросла».
Я знаю это, потому что я тоже это про себя в эту секунду подумала.
* * *
После обеда папа вышел на веранду «покурить трубку».
Папа не курит. Папа в последний раз курил в 1993 году, когда у него родился Антон, и он сказал «всё, дети будут расти у здорового отца». Но папа любит трубку как объект. Трубка у него лежит в специальной шкатулке, он её достаёт раз в год, набивает её ароматным табаком (специально для запаха), и держит в зубах, не зажигая. Это его медитативное упражнение.
Когда папа выходил «покурить трубку», это в нашем семейном словаре означало «папа хочет поговорить один на один с кем-то конкретным».
Я надела куртку и вышла за ним.
Папа стоял на веранде. На улице ноябрь, серый, тихий, в воздухе пахло холодом и сырыми листьями. Папа держал трубку в зубах. Трубка не дымила. Папа смотрел на яблоневый сад.
— Полинушка.
— Да, пап.
— Что у тебя?
— Ничего, пап.
— Полинушка.
— Пап. Я серьёзно. Ничего. На работе всё хорошо. Команда хорошая. Я начала, потихоньку разбираюсь. Никаких проблем.
Папа достал трубку изо рта. Посмотрел на меня.
— Я не про работу.
— А про что?
— Полинушка. Я тебя двадцать семь лет знаю. Я тебя за это время видел весёлой, плачущей, влюблённой, разочарованной, голодной, сытой, на пятёрках, на двойках (это один раз было, в восьмом классе, по геометрии, ты это до сих пор помнишь). Я тебя в любом состоянии узнаю по одному взгляду. Сейчас ты какая-то новая.
Я молчала.
— Не плохая, — сказал папа. — Не печальная. Просто новая. У меня дочь — новая. И я не знаю, как это понимать.
— Пап.
— Да?
Я думала, что мне сказать. Я думала очень тщательно. Я могла соврать. Я могла отшутиться. Я могла перевести тему.
Я этого не сделала. Папа меня двадцать семь лет знал. И я его — двадцать семь лет.
— Пап. Я не знаю, что у меня. Но что-то есть.
Папа кивнул.
— Хорошо.
— Хорошо? И всё?
— Полинушка, ты взрослая. Ты сама разберёшься. Я просто хотел, чтобы ты знала: я вижу. И что бы это ни было — ты знаешь, где меня найти.
— Знаю, пап.
— И ещё. Полинушка.
— Да?
— Если это человек — приведи.
Я посмотрела на папу.
— Пап. Не торопись.
— Полинушка, я не тороплюсь. Я просто говорю заранее. Чтобы потом не пришлось говорить вдогонку.
Он опять сунул трубку в зубы.
Он смотрел на яблоневый сад.
На улице холодно, тихо. Я стояла рядом с папой на веранде, и я в эту секунду понимала несколько вещей одновременно. Первая — мой папа гений. Вторая — я ему уже почти всё сказала, и при этом не сказала ничего. Третья — это, наверное, и есть взрослая любовь между родителем и ребёнком: когда вы оба знаете, и оба молчите, и оба согласны.
* * *
Я уехала в восемь.
Мама дала мне с собой банку огурцов, кусок тёмной ноги, половину пирога, литр компота. Ну и вдогонку еще 2 сумки, которые я, по ее словал, уже разберу дома. Антон проводил меня до машины с ленивой усмешкой и сказал «пиши, не пропадай, мелкая». Папа обнял один раз — крепко, без слов.
Барсик не вышел провожать. Он спал в кресле и считал, что моё прибытие и убытие — это рутина, не стоящая его рыжего внимания.
На полпути в Москву мне пришло сообщение от Евы.
Ева: Ну?
Я: Жива.
Я: Папа всё знает.
Я: При этом я ему ничего не сказала.
Я: Это была магия.
Ева: Я тебя предупреждала. Папы видят сквозь очки.
Ева: Антон что-то про Артёма знает?
Я: Видел его один раз на форуме. Описал так, что у меня желудок сжался.
Ева: Полина.
Ева: Это хорошо или плохо?
Я: Я не знаю, Ева. Я в эту секунду не знаю ничего.
Ева: Хорошо, что не знаешь.
Ева: Кто знает — тот точно влип.
Ева: А кто не знает — у того ещё есть шанс.
Я: Ева.
Я: А если уже знаешь, но делаешь вид, что не знаешь?
Ева не ответила.
Она писала. Я видела три точки. Потом точки исчезли. Потом снова появились. Потом снова исчезли.
Через две минуты она написала одну строчку.
Ева: Полина, ты меня сейчас доведёшь до того, что я приеду к тебе сегодня с двумя бутылками вина.
Я: Приезжай.
Я: Я хочу вина.
Я: И я хочу тебя.
Ева: Уже еду.
Я ехала по тёмному шоссе. Москва впереди светилась длинной жёлтой полосой. У меня в машине пахло мамиными пирогами. На пассажирском сиденье стояла банка огурцов. У меня в голове звучала фраза папы.
«Если это человек — приведи».
Я смотрела вперёд. Я не очень понимала, что я делаю с этой фразой.
Но я её, кажется, уже не забуду.