Глава 7. Когда деньги странно пахнут — это уже не деньги

В понедельник утром мой холодильник был полон.

Мама дала мне с собой так много, что я в воскресенье вечером не смогла донести всё одним подходом — мне пришлось спускаться к машине трижды. Тёмная нога, картошка, огурцы, пирог с яблоками, пирог с капустой, литр компота, и почему-то отдельной банкой — варенье из крыжовника, которое я не просила, но мама сказала «ну вдруг тебе понадобится». Маме всегда казалось, что варенье из крыжовника может понадобиться в любой момент. Это, я думаю, одна из её базовых жизненных гипотез.

Я заварила чай. Я открыла варенье из крыжовника. Я съела ложку. Я задумалась о том, насколько прав был папа, когда вчера на веранде сказал мне «если это человек — приведи», и насколько я была неправа, когда ему почти кивнула в ответ.

«Это человек» был не человек. «Это человек» был мой начальник, у которого был начальственный взгляд, начальственная подпись на моих документах, и моя — выясняется — слабость, о которой я никогда никому не говорила.

Привести к папе слабость я была не готова.

Не сегодня.

Не в этой жизни.

* * *

К одиннадцати утра я добралась до своего рабочего ноутбука.

Дима пробежал мимо с шоколадкой — видимо, я опять выглядела как «новый сеньор, которого надо подбодрить». Соня уже была на своём месте, изучала какую-то таблицу. Я открыла почту.

В почте двести семнадцать непрочитанных. Большая часть — рассылки, информационные письма, корпоративные напоминания о том, что надо подтвердить визит к стоматологу по ДМС.

И одно письмо, на которое я споткнулась глазами.

Тема: Предложение о сотрудничестве — конфиденциально.

Отправитель: Сергей Зимин, старший партнёр, «Зенит-Капитал».

Я нажала.

Письмо было длинное, корректное, написанное человеком, который явно знал, как писать письма. Он представлялся: «Зенит-Капитал» — инвестиционный фонд, специализирующийся на финтех и AI-проектах. Они следили за моими работами в Берлине. Они в курсе моего перехода в холдинг.

Дальше шло предложение.

Они хотят встретиться. Лично. Со мной. Не с холдингом. Со мной. Чтобы обсудить «возможные форматы сотрудничества», которые могут быть «взаимовыгодными для меня лично».

Я перечитала это место три раза.

Я отложила варенье из крыжовника, которое я по инерции пронесла с собой в офис и поставила на стол.

Я очень спокойно встала. Я очень спокойно подошла к Сониному столу.

— Соня.

— Да?

— Подойди ко мне на минуту.

Соня подняла глаза от ноутбука. Соня посмотрела на меня. Соня всегда видела.

— Что-то случилось, Полина?

— Не знаю. Может быть. Посмотри со мной.

* * *

Соня прочитала письмо.

Соня читала медленно. Соня всегда читала медленно, она говорила, что быстрое чтение — это «когда не успеваешь думать о словах». Я ей завидовала. Я читаю быстро. Я часто пропускаю важное.

Соня дочитала. Положила руку на мышку. Подняла глаза.

— Полина. Это не нормальное письмо.

— Я знаю. Что именно тебя беспокоит?

— Первое: тема, — Соня показала на экран, — это не оборот серьёзного фонда. Серьёзные фонды пишут так: «предложение о сотрудничестве с указанием бенефициара». Это формальный язык. А тут — слово «конфиденциально» как намёк.

Я подхватила.

— Второе: они пишут, что хотят со мной лично. Но я разработчик в команде. Большие фонды так не делают — они приходят к управлению, не к разработчику. Это либо они меня лично хотят перекупить — что странно, потому что я не звезда индустрии — либо они хотят что-то другое.

— Мне это не нравится.

Я смотрела на Соню.

— Соня.

— Да?

— Что бы ты сделала на моём месте?

— Я бы позвонила. Послушала. Не соглашалась бы ни на что. Просто послушала.

— Хорошо.

Соня — двадцать три года, тёмные очки, две косички — иногда говорила такие вещи, что я начинала чувствовать себя младшей.

Соня вернулась за свой стол.

Я подняла трубку и набрала номер.

* * *

Сергей Зимин взял на втором гудке.

— Полина Александровна. Я очень рад, что вы перезвонили.

Голос был тёплый. Слишком тёплый. Я уже знала несколько типов мужских голосов в бизнесе, и тёплый — это не голос человека, который привык вести переговоры. Это голос человека, который привык продавать. Разница тонкая, но она есть.

— Сергей Аркадьевич, добрый день. Я получила ваше письмо.

— Очень рад. И что вы думаете?

— Я думаю, что я ничего конкретного не услышала, и хотела бы услышать больше.

— Полина Александровна, я не люблю обсуждать конкретику по телефону. Давайте встретимся. Я приглашаю вас на обед в среду в «Турандот». В двенадцать. Без вашего руководства, без вашего PR, без согласований. Просто вы и я. Никаких обязательств.

Я моргнула.

«Турандот» — это очень дорогой ресторан в центре. Туда не приглашают на обед, чтобы поговорить ни о чём. Туда приглашают, чтобы произвести впечатление.

— Сергей Аркадьевич.

— Да?

— Почему без моего руководства?

— Полина Александровна, это деликатный вопрос. Поверьте, мне будет проще объяснить лично.

— Это часть стандартного формата ваших переговоров?

— Это часть нашего отношения к талантливым людям. Мы считаем, что талантливый специалист имеет право принимать решения сам. Без чужих советов. Если он, конечно, талантливый.

Я улыбнулась в трубку.

Это был стандартный приём — лесть с лёгким намёком на «решайте сами, вы достойны».

— Сергей Аркадьевич, я подумаю.

— Полина Александровна. Среда. Двенадцать. «Турандот». Я буду ждать вас, придёте — обсудим. Не придёте — ничего не случится. Звоните в любой момент.

— Спасибо.

Я положила трубку.

Я очень долго смотрела в стол.

Соня смотрела на меня через комнату молча, со своей обычной серьёзностью.

— Что? — спросила я, не оборачиваясь.

— Полина, я бы не пошла.

— Почему?

— Если бы они хотели обсудить серьёзное предложение — они бы пришли к Беляеву, Северову или Корсакову. Через моего руководителя — то есть через Диму. Они идут к вам напрямую и просят без всех. Это не предложение работы. Это — что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Но что-то, на чём они хотят получить от вас то, что вы не отдали бы при свидетелях.

Я смотрела на Соню.

Соня иногда говорила вещи, после которых я понимала, что её зарплата за полгода составляет примерно одну треть от того, что она должна бы получать.

Я кивнула.

И в этот момент дверь моего кабинета открылась без стука.

* * *

Артём вошёл и закрыл дверь за собой.

Не громко. Не хлопая. Очень тихо, но с тем особым звуком, с которым закрывают дверь люди, которые хотят, чтобы никто не услышал того, что сейчас произойдёт.

Он встал у двери. Не подходя к моему столу. Сложил руки за спиной. Посмотрел на меня.

Серые глаза. Холодные. Очень холодные. Не так, как обычно. На этот раз — с чем-то ещё. С чем-то, что я раньше у него не видела.

Это была она — ярость.

Не вспышка. Не крик. Не желание кого-то ударить. Это была ровная, рассчитанная, контролируемая ярость, у которой ровно столько температуры, сколько нужно, чтобы не выйти из берегов, и ни на полградуса больше.

— Полина.

— Артём.

— Сергей Зимин.

Я моргнула.

Я не сказала «как вы узнали». Я не сказала «какое ваше дело». Я просто посмотрела ему в глаза и ответила:

— Да.

— Вы говорили с ним.

— Да.

— Встреча в «Турандоте» в среду.

— Возможно.

— Не возможно. — он сделал короткую паузу. — Точно нет.

Я подняла брови.

— Простите, что?

— Встречи не будет. Вы её отменяете. Сегодня. Письмом.

Я очень медленно встала со стула.

Я очень спокойно обошла свой стол.

Я очень тихо остановилась в полутора метрах от Артёма.

Соня в углу не двигалась. Соня всегда умела не двигаться в неподходящие моменты. У неё была эта способность — становиться невидимой через простое решение не привлекать внимания.

— Артём.

— Да.

— Я не знаю, как вы узнали про моё письмо и про мой звонок. Скорее всего, не через мою личную переписку, потому что если бы я узнала, что моя личная переписка читается, у нас с вами был бы очень другой разговор. Скорее всего, через корпоративную почту. Возможно, через IT-безопасность.

— Через IT-безопасность.

— Хорошо. Это — ваше право. Это корпоративная почта. Я подписала договор. Я согласна.

— Хорошо.

— А вот что вы не имеете права делать, Артём, — это говорить мне, с кем мне обедать. В понедельник, среду, или любой другой день.

Артём посмотрел на меня.

Долго.

Очень долго.

А потом он сказал ровно, без выражения, без жалости:

— Полина. В этом конкретном вопросе — да, имею.

Я почувствовала, как у меня внутри что-то сорвалось.

— Простите, что?

— Этого человека вы не встречаете. Это — рабочий вопрос. Это не ваше личное право.

— Это мой обед, Артём!

— Это не обед. Это переговоры. С человеком, который представляет интересы, которые вам неизвестны и которые я знаю.

— Тогда расскажите мне!

— Я не могу.

— Не можете? Или не хотите?

— Не могу.

Я смотрела на Артёма.

Я смотрела на Артёма, и в эту секунду в моей голове впервые за все эти недели что-то очень тихо щёлкнуло.

Не до конца. Не до конкретной мысли. Не до конкретного подозрения. Но — щёлкнуло.

— Артём.

— Да.

— Вы что-то от меня скрываете?

Он не отвёл глаза.

Он не сразу ответил.

И когда он ответил — он ответил тем тоном, которым он обычно говорил о вещах, по которым я с ним соглашалась:

— Сейчас — да.

Это было хуже, чем если бы он сказал «нет».

«Нет» я могла бы прожить.

«Сейчас — да» — это означало «и буду скрывать, и не объясню, и ты с этим ничего не сделаешь».

* * *

Я отступила на шаг.

Я отступила на шаг, повернулась к окну, посмотрела на парковку, где внизу стояла моя матовая S5, и сделала глубокий вдох.

Потом я повернулась обратно.

— Артём. Я хочу, чтобы вы вышли из моего кабинета.

— Полина.

— Я хочу, чтобы вы вышли. Потому что если вы не выйдете в течение следующих десяти секунд, я скажу вам сейчас вещи, о которых я потом буду очень жалеть. А я этого не хочу. У меня впереди ещё долгий рабочий день, и я не хочу его испортить криком. Поэтому — выйдите.

— Полина...

— Артём. Восемь секунд.

Он смотрел на меня.

Серые глаза.

В этих серых глазах — впервые за всё время, что я их видела — было что-то, что не было контролем. Что-то, что было болью. Очень аккуратно спрятанной. Очень коротко промелькнувшей. Но — болью.

Он молча развернулся.

Он открыл дверь.

Он вышел.

Я подождала, пока дверь закроется. Я подошла к ней. Я очень тихо повернула ключ изнутри.

И только потом — только потом — я хлопнула ладонью по двери. Один раз. Со всей силы. От всей души.

Дверь, конечно, ничего не сказала.

Двери никогда ничего не говорят.

Это было единственным утешением.

* * *

Соня была всё ещё в углу.

Соня молча сидела за своим ноутбуком, делая вид, что она его очень внимательно изучает, в то время как монитор у неё, я была абсолютно уверена, был чёрный.

— Соня.

— Да, Полина?

— Ты всё слышала.

— Я постаралась не слышать.

— Спасибо.

— Полина.

— Да?

— Он что-то знает.

Я повернулась к Соне.

— В смысле?

— Я не специалист по людям. Я специалист по цифрам. Но если у меня в данных есть переменная, которую я не вижу, и при этом я вижу, что другие переменные ведут себя странно, я делаю один вывод. Где-то есть скрытое значение. И кто-то его знает.

— Соня, ты сейчас говоришь про Артёма?

— Я говорю про ситуацию. Артём знает что-то про этого Зимина. Что-то конкретное. И это что-то — он не может вам сказать. Это значит, либо ему запрещают сказать — что для совладельца холдинга очень странно — либо он сам не хочет говорить. И второй вариант — это вариант, в котором у вас, Полина, есть проблема.

Я смотрела на Соню.

Я очень очень очень хотела, чтобы Соня была не права. Я очень хотела, чтобы Соня была обычной двадцатитрёхлетней девочкой со студенческой логикой, которая не видит в реальности скрытых переменных.

Соня была не обычной.

И Соня была не неправа.

* * *

Вечером я сидела дома, на своём диване, в халате, с банкой маминых огурцов на коленях.

Я ела огурцы прямо из банки.

Я ела их вилкой, потому что я приличная девочка с золотой медалью.

Я ела их без хлеба, потому что мне было плохо, а когда мне плохо, я не ем хлеб — я ем что-то солёное. Это, видимо, моя личная физиологическая особенность.

Я писала Еве.

Я: Ева.

Я: Я не знаю, что у меня происходит.

Я: Но что-то происходит.

Ева: Полина.

Ева: Расскажи. С нуля. По порядку.

Я: Сегодня пришло письмо.

Я: От человека, который представляет инвест-фонд.

Я: Они хотят встретиться со мной лично.

Я: Без моего руководства.

Я: Через два часа Артём ворвался в кабинет.

Я: И сказал, что я на эту встречу не иду.

Я: Я спросила, что он от меня скрывает.

Я: Он сказал «сейчас — да».

Ева: …

Ева: Полина.

Ева: ПОЛИНА.

Ева: «Сейчас — да»?

Ева: Это что вообще за «сейчас — да»?

Я: Я не знаю.

Я: Но мне это не нравится.

Ева: Полина. Я тебе скажу одну вещь.

Ева: Я не хочу её говорить.

Ева: Но я её скажу.

Я: Говори.

Ева: Полина, мужчина, который вламывается в твой кабинет и говорит, что у тебя не должно быть обеда с человеком, которого он знает, а ты — не знаешь, и при этом отказывается объяснить — это либо опасный мужчина, либо тот, кто тебя бережёт. И, Полина, я хочу, чтобы ты осознала: в обоих случаях у тебя одна и та же проблема.

Я: Какая?

Ева: Он тебя выбрал.

Ева: И теперь он считает, что у него есть на тебя право.

Ева: А ты — ты пока ещё не решила, есть оно у него или нет.

Ева: Решай быстрее. Иначе он решит за тебя.

Я отложила телефон на одеяло.

Я смотрела в потолок.

Я думала о Сергее Зимине, с тёплым голосом и предложением, которое мне не должно было быть сделано.

Я думала об Артёме, с серыми глазами, в которых сегодня впервые промелькнула боль.

Я думала о себе, которая сегодня впервые задала вопрос, на который я не хотела узнать ответ.

В этой истории что-то было не так.

И я очень-очень не знала, как мне сделать так, чтобы оно стало так.