Глава 10. Когда воздуха в комнате слишком мало

В среду в три часа дня меня позвал Дима.

Я была в хорошем настроении. У меня в офисе уже неделю всё шло как-то аккуратно. Соня пришла в себя — то есть Соня вернулась в свой обычный режим «работаю и молчу», и про Игоря я больше не пыталась с ней разговаривать. Игорь, кстати, тоже вернулся в свой обычный режим «прохожу мимо как танк». Видимо, у обоих внутри уладилось что-то, что они мне рассказывать не собирались. И прекрасно. Я не люблю в чужих тайнах копаться. У меня своих — на роту.

Кирилл за неделю подходил ко мне семь раз. По разным предлогам. С разной интенсивностью. Каждый раз заканчивал одной и той же фразой:

— Полина. Один последний вопрос. Как её фамилия?

Я каждый раз отвечала одно и то же:

— Кирилл.

— Что.

— Нет.

Кирилл уходил с лицом мученика. Я смотрела ему в спину, и мне было немного его жалко. Но я обещала Артёму держать оборону. И я держала.

Артём, кстати, за эту неделю оттаял на полтона. Не до уровня «привет, как дела», конечно — это было бы слишком — но до уровня «Полина», без отчества. И до уровня «спасибо» в конце нашей короткой деловой встречи в моём кабинете. И до уровня одного короткого взгляда в столовой, когда мы оба брали кофе и наши руки случайно встретились на одной и той же ручке кофемашины.

Я в тот момент сказала «извините».

Артём в тот момент ничего не сказал. Просто посмотрел. И отдал мне кофе. Хотя он подошёл к машине первым, и кофе по правилам очереди был его.

Я бы могла на этом одну неделю прожить.

Возможно, я и проживала.

* * *

Так вот, Дима.

— Полина. У меня для тебя новость. Одна. Без вариантов на «хорошая или плохая».

— Дима, я уже волнуюсь.

— Соловьёв. Прислал письмо. Хочет завтра в десять утра увидеть полную дорожную карту по второму этапу. С деталями. С финансами. С графиком.

— Дима, это невозможно. У нас есть только наброски. У меня даже команды нет на это.

— Я знаю, Полина. Поэтому я к тебе.

— Дима.

— Полина.

— Дима, ты сейчас от меня хочешь, чтобы я с пяти вечера до восьми утра делала презентацию для самого важного клиента нашего холдинга?

— Полина, не одна. Со мной. И, кажется, с Артёмом.

Я моргнула.

— Прости, с кем?

— С Артёмом. Он сам сказал. Сказал «по второму этапу Соловьёва я хочу видеть всё лично, готовлю с Полиной и Димой, остаёмся вечером».

— Дима.

— Я знаю, Полина.

— Дима, мне нужно сделать вид, что меня это не пугает?

— Полина, мне нужно сделать вид, что мне не страшно ему отказать. У нас обоих сейчас сложная задача. Поддерживай меня морально.

Я очень профессионально кивнула.

Я очень профессионально пошла обратно в свой кабинет.

Я очень профессионально села за стол.

Я очень непрофессионально посмотрела в потолок и сказала вслух три слова, которые я здесь не буду воспроизводить, потому что в этой книге для приличной аудитории.

Соня в углу — Соня всегда в углу — очень тихо сказала, не поднимая глаз:

— Полина, если что — я тоже могу остаться.

— Соня, ты не можешь.

— Почему?

— Потому что ты тоже сегодня домой пойдёшь нормально. У меня есть ровно один план: чтобы хоть кто-то в этом офисе сегодня спал. И этот кто-то будешь ты.

— Полина.

— Да?

— Я бы для вас осталась.

Я посмотрела на Соню.

Я очень сосредоточенно посмотрела в свой ноутбук.

Потому что если бы я в эту секунду продолжила смотреть на Соню, я бы расплакалась. А плакать на работе из-за того, что моя двадцатитрёхлетняя стажёрка готова не спать ночь со мной — это, согласитесь, не очень подходящий повод для слёз.

* * *

К семи вечера офис опустел.

Лена ушла к своему «гарнизону» — у неё, по словам её утреннего рассказа, Сержант сегодня переехал в спальню к Капитану, и она боялась, что Капитан этого не вытерпит. Серёжа в худи ушёл молча, но кивнул в мою сторону два раза за день — это, в его системе координат, было эквивалентно тёплому объятию. Костя ушёл, занеся мне на стол кусок пирога. Ирина Сергеевна ушла со словами «звоните, если будет совсем ужасно». Соня ушла последней, против своей воли — я её выгнала.

Дима остался.

Артём пришёл.

* * *

Он зашёл в мой кабинет в семь пятнадцать.

В чёрной рубашке с расстёгнутыми рукавами, без пиджака. С чашкой кофе в руке. С ноутбуком под мышкой. С тем особым выражением лица, которое у Артёма обозначало «я к работе готов» — и больше ничего.

— Полина.

— Артём.

— Где мы работаем?

— В переговорной?

— Нет. У меня в кабинете. У меня большой стол и нормальный экран. Здесь — экран маленький.

Я моргнула.

Я не нашла причин возразить.

Я могла бы найти причины, но честно — я в эту секунду думала только о том, что в его кабинете есть большой стол, большой экран, диван, дверь и замок. И из этого набора моё подсознание неприлично выделило две последние позиции.

Я взяла свой ноутбук.

Дима, который всё это время молча сидела в углу моего кабинета с папкой, поднялся со стула, как поднимается солдат под команду.

Втроём мы пошли по коридору.

* * *

Кабинет Артёма я видела впервые.

За полтора месяца работы в холдинге я была в его кабинете ноль раз.

Кабинет Артёма был большим. Угловой, два окна с панорамой на Москву (она в это время уже вечерняя, в огнях, в той самой пасмурно-световой красоте, которая делает любую плохую ситуацию терпимой). На стенах — не картины, как я ожидала, а две гравюры с архитектурными чертежами старых русских мостов. Это было странно. Я не ожидала. Хотя надо было ожидать, у Артёма всегда были странные детали.

Большой стол. Большой кожаный диван у одной из стен. Кресло. Кофемашина в углу — личная. И большой монитор на боковом столе, через который удобно работать вместе.

Артём сел за свой стол. Дима напротив, на стул. Я — за тот самый боковой стол, перед большим монитором.

Мы начали работать.

* * *

Следующие три часа были напряжёнными — мы работали.

Дорожная карта по проекту Соловьёва — это не та задача, которую можно сделать за час. Это стратегия, по которой я в следующие шесть месяцев буду жить. Это финансы, это график, это команда, это риски, это критерии успеха. Я знала свой проект, но переводить его на язык, в котором всё уже завтра — это другое.

Дима делал заметки. Артём задавал вопросы. Я отвечала, рисовала, переписывала, спорила.

С Артёмом мы спорили дважды.

Один раз — по срокам (он считал, что я слишком оптимистична, я считала, что он слишком осторожен). Второй раз — по приоритетам внутри команды (он хотел перебросить часть людей на другой проект, я — категорически нет).

Оба раза мы спорили жёстко. Без злобы. Просто конкретно.

Оба раза я выиграла.

Я выиграла не потому, что я давила. Я выиграла, потому что я была права, и Артём был тем человеком, который, если ты права, в какой-то момент кивает и говорит «принято».

Это было впервые на моей памяти, когда я работала с боссом, который умел признавать чужую правоту в реальном времени. Без надувания щёк. Без «давайте обсудим позже». Без «у меня есть более широкая картина». Просто кивает. И принимает.

В этот момент я очень пожалела, что неделю назад мы с ним поссорились в кабинете. Потому что если в спорах он такой, какой он сейчас, — то у нас с ним была совершенно потерянная неделя.

* * *

В десять вечера Дима встал.

— Артём. Полина. Мне надо идти.

Я подняла голову.

— Дима, ты куда?

— У меня жена в больнице.

Я моргнула.

— Что?!

— Полина, не пугайся, она там планово, она там лежит на сохранении, у нас в апреле будет дочь. Она звонила час назад, у неё разболелся живот. Я обещал, что приеду к ней до одиннадцати. Извините.

— Дима!

— Полина, я не знал утром. Извини.

— Дима, не извиняйся, я тебя сейчас прибью если ты ещё одно «извините» скажешь. Уходи. Срочно.

Дима ушёл, не извиняясь.

Дима в дверях обернулся и сказал тихо:

— Артём, прости.

— Дима. Иди.

Дима ушёл.

Дверь за ним закрылась.

В кабинете Артёма наступила тишина.

Это была не обычная тишина, которая бывает, когда два человека прекращают говорить. Это была другая тишина.

Это была плотная тишина. Та, в которой воздух становится толще, и я слышала, как у меня в висках стучит кровь, и я слышала, как тикают часы на стене Артёма, и я слышала, как где-то далеко за окном проезжает машина по мокрому асфальту.

Я не повернула голову.

Я смотрела в монитор.

Я очень-очень внимательно смотрела в монитор.

— Полина.

— Да, Артём.

— Мы можем закончить.

— Я могу одна доделать.

— Полина.

Я повернула голову.

Артём сидел за своим столом. Чёрная рубашка с засученными рукавами. Расстёгнутая верхняя пуговица. Тёмные волосы, которые он, как я заметила, в моменты сосредоточенности слегка взъерошивал левой рукой. Сейчас они были взъерошенные.

Серые глаза.

Не холодные.

Просто серые.

— Я остаюсь, — сказал Артём. — До конца.

* * *

Мы работали ещё двадцать минут.

Двадцать минут, в течение которых я очень профессионально смотрела в свой монитор и очень профессионально набирала слова, и очень профессионально не думала о том, что я в этом кабинете с этим человеком в десять часов вечера, и что мы одни.

Я не думала об этом.

Я строго себе запретила.

Я нарушала свой запрет каждые сорок секунд.

В какой-то момент Артём сказал:

— Полина. Подойди. Я хочу показать.

Я встала.

Я подошла.

Артём сидел в своём кресле. Я подошла к его столу, встала рядом с креслом, наклонилась к его монитору.

Он показал мне что-то на экране. Я не помню, что именно. У меня в эту секунду в голове работала отдельная программа, которая фиксировала ровно три вещи. Первое — что от Артёма пахло. Чем-то очень тонким, древесным, очень мужским. Парфюм, наверное. Я раньше не была так близко к нему, чтобы заметить.

Второе — что моя рука лежала на столе в пятнадцати сантиметрах от его руки.

Третье — что Артём смотрел не в экран. Артём смотрел снизу — на меня.

Я очень спокойно сказала:

— Артём.

— Да.

— Вы что-то хотели показать?

— Хотел.

— И что?

— Полина.

Я повернула голову.

Я повернула голову, потому что я не могла не повернуть.

Мы смотрели друг на друга. Сверху вниз. Полминуты. Может, минуту. Я не знаю, я не считала.

Артём встал.

Очень медленно.

Он встал ровно настолько, что наши глаза оказались на одном уровне. Между нами было — может, десять сантиметров. Может, пятнадцать. Я не считала. Я не могла считать.

* * *

Я могла бы отойти.

Я не отошла.

Артём очень медленно — медленно, спокойно, как делают всё, что страшно важно, — поднял руку.

И положил её мне на талию.

Не сжал. Не притянул. Просто положил.

Через тонкую ткань моей блузки я почувствовала, какая у него тёплая ладонь. У него были тёплые руки. Я не знаю, почему я ожидала холодных. Возможно, потому что у него были холодные глаза, и я подсознательно достроила. Это, видимо, моя ошибка.

Я не двигалась.

Я слышала своё дыхание.

Я слышала его дыхание.

Он наклонил голову. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала, как его дыхание прошло вдоль моей шеи — медленно, тепло, очень осторожно.

Я закрыла глаза.

Это была моя самая большая ошибка за весь вечер.

Потому что когда я их закрыла, у меня в голове перестало работать всё, что должно было меня в эту секунду удерживать. Перестали работать аргументы. Перестали работать обещания, которые я давала себе. Перестали работать слова Евы. Перестало работать всё, кроме одной вещи — кроме его руки на моей талии, и его дыхания на моей шее, и его тепла в пятнадцати сантиметрах от моего.

Я открыла глаза.

Я повернула голову.

Артём был очень близко. Не пятнадцать сантиметров. Может, пять. Может, три.

Его губы — я могла бы их пересчитать. По форме. По линии. По тому маленькому шраму у правого угла, который я никогда раньше не замечала.

Он смотрел мне в глаза.

Серые.

Не холодные. Не холодные. Совершенно не холодные.

Тёмные.

Глубокие.

И в этих глазах был вопрос. Очень тихий. Очень аккуратный. Очень-очень осторожный.

Он спрашивал.

Он спрашивал у меня разрешения.

Я смотрела ему в глаза и понимала одну вещь: если я в эту секунду не отвечу — он не сделает этого. Он отступит. Артём — он, я очень хорошо это видела в эту секунду — был не из тех мужчин, которые целуют без согласия. Он не сделает шаг навстречу, если я не дам понять, что готова.

Это было самое хорошее и самое плохое, что я о нём поняла за все эти месяцы.

Хорошее — потому что в эту секунду я поняла, что он меня уважает.

Плохое — потому что в эту секунду я поняла, что вся ответственность за то, что произойдёт дальше, на мне.

* * *

Я очень тихо отступила на шаг.

Один шаг. Маленький. Назад.

Артём — Артём не сжал руку. Артём не попытался удержать. Артём просто отпустил.

Его рука упала.

Он смотрел на меня.

В его глазах было то же самое, что и раньше. Но добавилось что-то ещё. Что-то очень короткое. Очень спрятанное. Очень аккуратно убранное.

Боль.

Я её уже видела однажды — в моём кабинете, когда я попросила его выйти. Тогда она тоже была короткая, спрятанная, не для показа.

— Артём.

— Полина.

— Я… спокойной ночи.

Я отвернулась.

Я очень спокойно подошла к своему ноутбуку.

Я очень спокойно собрала свои вещи: ноутбук, сумку, шарф.

Я очень спокойно пошла к двери.

У двери я остановилась. Я не оборачивалась.

— Артём.

— Да.

— Спасибо за вечер. До завтра.

— До завтра, Полина.

Я открыла дверь.

Я вышла.

Я закрыла за собой дверь.

В коридоре было пусто.

В коридоре было тихо.

Я прошла мимо своего кабинета, не заходя. Я прошла мимо переговорной. Я прошла мимо ресепшена, на котором уже никого не было — даже хорошенькой администраторши с улыбкой «я знаю, что я тут самая красивая».

Я зашла в лифт.

В лифте — я.

Двери закрылись.

И только тогда — только тогда — у меня затряслись руки.

* * *

Я не помню, как я доехала.

То есть я доехала. Машина целая. Я живая. Я припарковалась у своего подъезда, я поднялась к себе на пятый этаж, я открыла дверь, я зашла, я заперла за собой замок.

Я не помню, как я это всё сделала.

У меня в голове крутилась одна сцена.

Его рука. Тёплая. На моей талии.

Его дыхание. На моей шее.

Его глаза. На моих глазах.

Его губы. В пяти сантиметрах.

И мой шаг назад.

Я зашла в спальню. Я села на кровать прямо в одежде. Я смотрела в стену.

Я думала только об одном.

Если бы я не отступила — он бы меня поцеловал.

Я знала это так точно, как я знаю свой почтовый индекс.

И я знала, что я не отступила, потому что мне не хотелось.

Я отступила, потому что мне хотелось слишком сильно. И я в эту секунду не была готова к тому, что произойдёт после этого поцелуя. Потому что после такого поцелуя обратной дороги уже бы не было. Я бы упала. Я бы открылась. Я бы — Полина Светлова, двадцать семь лет, разработчица, дочка, подруга, я с моей сильной маской — я бы открылась этому человеку, и я бы зависела от него, и я бы перестала быть сама себе.

Я этого боюсь больше всего в жизни.

Я этого боюсь с двадцати одного года, когда мужчина, которого я считала своим шесть лет, оказался совершенно не моим. И я тогда поняла, что когда ты открываешься — это не страховка от боли. Это контракт на то, что больно тебе будет уже не от ушиба, а изнутри.

Я тогда поклялась себе никогда так не делать.

И вот — в одиннадцать часов ночи в среду в кабинете коллеги — я почти эту клятву нарушила.

* * *

Я написала Еве.

Я: Ева.

Я: Я не сплю.

Ева: Полина, сейчас полночь среды. Почему ты не спишь.

Я: Я почти его поцеловала.

Ева: …

Ева: ПОЛИНА

Ева: ПОЛИНА, ПИШИ ВСЁ. С НУЛЯ. С САМОГО НАЧАЛА. КАЖДУЮ СЕКУНДУ.

Я: Ева, не сейчас.

Я: Завтра. Утром. Расскажу.

Я: Сейчас я просто не сплю.

Ева: Полина.

Ева: Ты в порядке?

Я: Ева, я не знаю.

Я: Я не знаю.

Ева: Полина, я тебя люблю. Я тут. Я не сплю. Если захочешь говорить — пиши.

Я положила телефон на тумбочку.

Я легла на спину. Я смотрела в потолок.

Я думала о том, что мне завтра в десять утра ехать в офис, садиться с Артёмом и Димой в переговорной, показывать дорожную карту Соловьёву, и улыбаться так, как улыбаются профессиональные люди.

Я думала о том, что Артём, скорее всего, тоже сейчас не спит.

Я думала о том, что между нами в эту секунду — расстояние от моего дивана до его дивана. И я очень-очень знала, в каком из домов Москвы стоит его диван. Я в эту минуту хотела ровно одну вещь:

Я хотела к нему.

На его диван.

В его руки.

Я закрыла глаза.

Я очень тихо сказала вслух, в свою тёмную комнату, в свою тёмную пустоту, в свою тёмную ноябрьскую ночь:

— Я в большой беде.

Очень-очень в большой.