Глава 13

* Вера *

Съеденного торта сегодня: к счастью, два с половиной куска. Дней с последнего оргазма от мужика: э-э-э… девяносто? Сто? Надеюсь, скоро ноль. Горячих янишпольских парней, сказавших, что переспим: один… тот единственный. Мужиков, в которых втрескалась по уши: один.

— Просто… лечь? — спрашиваю, замирая у широкой кровати.

На мне его футболка — большая, свисает с плеча, пахнет им: мускус, мыло и сладкая ваниль от торта.

Он лежит расслабленно — одна рука за головой, простыня сползла до талии. В полутьме угадывается рельеф пресса, тёмная дорожка волос уходит ниже.

— Не укушу, девчонка.

Да… но это я могу.

Обхожу кровать медленно. Половицы тихо поскрипывают, но сердце стучит громче — прямо в ушах. Ноги тяжёлые, будто не мои.

Воздух в спальне густой. За окном дождь шуршит, где-то далеко перекатывается гром.

— Когда была пьяная — проще, — выдыхаю.

— Хоть что-то помнишь?

— Нет. Потому и проще. — усмехаюсь криво. — А сейчас запомню всё. И это… тоже.

Он откидывает простыню — лениво, уверенно. Смотрит спокойно, но в глазах огонь.

Как он может быть таким спокойным? Будто это не переломный момент. Будто между нами не было этих качелей — то тянет, то отталкивает.

Для него лечь рядом — нормально. Для меня — нет.

Я ложусь. Слишком прямо. Руки, ноги — всё под контролем. Смотрю в потолок, считаю трещины, будто это спасёт.

Он щёлкает лампу. Комната погружается в мягкую темноту, только лунный свет просачивается сквозь шторы.

Он поворачивается ко мне. Рука скользит по талии — ладонь большая, горячая, даже через ткань обжигает. Притягивает ближе.

Слишком близко. Дыхание с мятным привкусом касается губ.

Его ладонь на моей спине — тёплая, тяжёлая, успокаивающая.

Я кладу руку ему на грудь. Под пальцами — тату, кожа тёплая, мышцы плотные, сердце бьётся ровно и уверенно.

— У тату есть смысл?

— Есть. Герб с узлом. Брату.

— Красиво, Родион.

— Поэтому и здесь, — он слегка прижимает меня. — Ближе к сердцу.

Его рука скользит выше — к шее, к линии челюсти. Щетина цепляет кожу.

Я пытаюсь дышать ровно.

С другими всё всегда было проще. Уверенно. Понятно. С ним — будто всё заново.

Правильно ли я его касаюсь? Хочет ли он этого? Не слишком ли это всё…

Я прикусываю губу.

— Я должна кое-что сказать.

— Что? — его голос низкий, как отдалённый гром.

— Кажется… я начинаю тебя любить.

Он тихо хмыкает. Кровать едва заметно вздрагивает.

— Серьёзно?

— Только не зазнавайся.

— А как не зазнаваться, если я вечно хмурый?

— Я не говорила, что это плохо. Хмурый — да… но Родион «стильный качок» как-то незаметно пробрался мне под кожу.

— Упрямая наглая москвичка тоже, — отвечает он почти сразу.

Я улыбаюсь.

— Значит… я тебе нравлюсь?

Он вдруг становится серьёзнее.

— Уже давно.

Его рука скользит по спине к шее. В груди будто что-то вспыхивает — резко, ярко. Он тянет ближе, расстояние между нами почти исчезает.

Лоб к лбу. Пара тихих вдохов.

— Тот поцелуй был твой, — шепчет он. — И это была пытка — не ответить. Я потом днями чувствовал твои губы. И запах… держался дольше, чем хотелось.

Я тихо усмехаюсь.

— Это ты называешь поцелуем?

— Ага.

— Он был так себе.

— Не обязательно, — спокойно отвечает он.

Я смотрю на него в полутьме.

— И что теперь? Поцелуешь?

Дыхание сбивается.

Он качает головой, едва касаясь моего лба своим.

— Нет. Обниму.

Разочарование накрывает неожиданно резко. Только сейчас понимаю, как сильно ждала этого.

Но…

— Иди сюда.

Он ложится на спину и тянет меня к себе. Голова оказывается у него на груди — под щекой ровное, сильное сердцебиение. Снаружи гремит гром, а его рука лежит вокруг — спокойно, надёжно.

Лёгкий поцелуй в макушку.

— Спасибо за вечер, — тихо говорит он.

— Не за что.

Пауза.

— О брате я редко говорю, Вера. Ты выслушала… это много значит.

Я медленно провожу ладонью по его груди.

— Ты бы для меня сделал то же.

— Мм?

— Это значит… мы теперь встречаемся?

В его голосе появляется улыбка:

— На свидание напрашиваешься?

— Было бы неплохо, если бы ты спросил.

— Ладно.

Жду.

Секунда. Две.

— И?.. — не выдерживаю.

— У меня свои правила, Вера. Спи.

— Какие ещё правила?

— Спрошу — когда захочу.

Я приподнимаю голову.

— Я, между прочим, долго ждать не буду. Я тут «товар» свежий на местном рынке. Завтра позовут — соглашусь.

— Соглашайся, — бросает он небрежно.

Я щипаю его в бок.

— Не говори так.

Он даже не дёргается.

— Знаю, не согласишься. Слишком уже втянулась.

— Только что не сказал! — кричу. — Лёху позову назло.

Он тихо смеётся.

— Удачи. Слышал, на первом свидании лижет в шею.

— Тогда он мой идеал.

Вспышка света обжигает через веки, гром разрывает тишину — резко просыпаюсь. Сердце колотится, словно молот. Пытаюсь сообразить, где я: полная темнота, комната тонет в ней. Тело, что обнимало во сне, исчезло. Сажусь в постели — простыни смяты, подушка ещё тёплая, пахнет им. Оглядываюсь: очертания кровати, смутная тумбочка, его нет.

Откидываю простыню — прохладный воздух ласкает ноги. Осторожно встаю, босые ступни скользят по холодному, гладкому паркету, пальцы нащупывают дверь в гостиную.

Он на кухне — только в чёрных трусах, спина ко мне, голова опущена, плечи напряжены. Пальцы впиваются в столешницу, костяшки белеют. Вспышка: молния рассекает тьму, гром сотрясает дом, стены дрожат, — он неподвижен.

Подхожу тихо — половицы едва поскрипывают. Касаюсь его спины. Мышцы под ладонью резко напрягаются, потом медленно отпускают. Тепло кожи переходит ко мне.

— Нормально?

Он качает головой.

— Кошмар. Про Колю.

— Родион… прости, — обнимаю его за талию. Тепло, кожа горячая, запах — мята, дождь, что-то его. — Из-за разговора?

Он кивает.

— Всегда так, когда думаю о нём. Накрывает. Снова всё: звуки, запах мокрой грязи, дождь… и потом тишина. — сглатывает тяжело. — Думал, со временем станет легче. Ночью только хуже.

— Прости, что заставила говорить.

— Ты не заставляла.

Его руки ложатся на мою талию — уверенно, крепко. Он поднимает меня и сажает на столешницу, сам становится между моих коленей.

— Ты ни при чём. Гром тебя разбудил?

Я киваю. Его ладонь скользит выше.

— Такого грома я не слышала. Будто внутри всё отдаётся.

— Я всегда любил грозы, — тихо говорит он. — А сейчас… единственное, что бы здесь изменил.

— Потому что напоминает?

Кивает.

— Поэтому вчера не вышел? Знал, что будет буря?

— Нет. — качает головой. — Знал, что ты придёшь. Разговор закончить.

— Не знал.

— Знал. И ты это доказала.

Я тихо смеюсь.

— Я настолько предсказуемая?

— Было бы удобно, — усмехается.

Его рука опускается к бедру. Он задерживает взгляд, приподнимает бровь.

— На тебе… белья нет?

Вот он, момент.

— Нет. Стринги были — спать неудобно.

— Значит, ты без белья легла ко мне в постель?

Я смеюсь и тыкаю пальцем ему в грудь — твёрдую, тёплую.

— Теперь жалеешь, что не поцеловал?

Он смотрит иначе. Глубже.

— Жалею, что не сделал куда больше.

— Что мешало?

— Я тогда… не в том состоянии был, — говорит тихо. И вдруг всё становится понятно.

— Не хотел, чтобы первый раз был с этим… на фоне Коли?

Он кивает.

— Да.

Его ладонь поднимается к моей щеке. Большой палец проводит по нижней губе — медленно, почти дразня.

— Ты особенная, Вера. Упрямая, наглая…

— Это всё? Комплименты где?

Он усмехается.

— Дослушай.

Я смеюсь. Ладони ложатся ему на грудь.

— Особенная. Упрямая. Нахальная. Но добрая. И… чёрт, — тихо, — смешная.

Я ближе притягиваю его за талию, обвиваю ногами.

— И за это я заслужила поцелуй?

Он смотрит прямо в глаза. Взгляд тяжёлый, решающий.

— Заслужила. Но не случайный. Не из-за дождя. А потому что момент правильный.

— Как сейчас?

Ночь замирает. Гром уходит куда-то далеко. Воздух будто сгущается между нами.

Я уже думаю, что он снова отстранится.

Но он склоняется ближе.

Сердце срывается в бешеный ритм.

И вот теперь всё по-настоящему начинается. Вспышка молнии озаряет лица, дыхание смешивается. Гром рычит, и всё вокруг дрожит. Губы прижимаются к губам, поцелуй твёрдый и уверенный. Руки с шеи перемещаются к щекам, удерживая его, не позволяя уйти. Пусть его прикосновения мягкие, исследующие, дразнящие.

Для такого сильного мужчины поцелуй осознанный, точный и без излишней показухи. Осторожный, но решительный. Голод на губах, ладонь на щеке, тело прижато — видимое спокойствие обманчиво. Язык скользит по нижней губе, прося продолжения. Открываюсь ему навстречу, стону, обнимаю крепче.

До этого момента была лишь мучительная пустота. Теперь меня захлестнула страсть: тяжёлое дыхание, стоны. Целовать его — всё, о чём я мечтала. Страстно, жадно, поглощающе. Его губы захватывают мои, язык глубоко проникает, исследует. Вкус мяты и торта кружит голову. Тело трепещет: соски твердеют, внизу пульсирует от тяжести. Вспышка молнии освещает его лицо — острые скулы, полуприкрытые глаза, зрачки, полные желания.

Родион замедляется. Губы скользят лениво, язык ласкает, зубы касаются нижней губы. Хватка на талии ослабевает. Финальный влажный поцелуй: лоб ко лбу, виски соприкасаются, дыхание горячее, прерывистое.

— Вот это да, — шепчет он хрипло, низким голосом.

— Да, — отвечаю я.

Наши взгляды пересекаются. Его кривая ухмылка заставляет глаза блестеть.

— Ты — мои проблемы, — говорит он.

— Похоже на то, — отвечаю я.

Он подхватывает меня, держит под попой, сжимает ягодицы. Осторожно ставит на ноги, хотя они ватные.

— В постель, — коротко командует и ведёт меня за руку в спальню. Простыня приятно холодит разгорячённую кожу. Он ложится рядом, притягивает меня к себе. Наши тела соприкасаются, соски трутся о ткань. Его возбуждение чувствуется даже через трусы.

Я прижимаюсь к нему. Его рука скользит по груди, напряжение уходит, мышцы расслабляются, но соски остаются твёрдыми. Сердце бьётся мощно. Буря стихает, дождь за окном шуршит монотонно, дыхание Родиона глубокое и ровное, грудь размеренно вздымается. Он засыпает, а я вибрирую от адреналина: клитор набух, влага стекает по бёдрам.

Не могу сдержаться. Моя рука скользит по его торсу, пальцы касаются кубиков пресса. Он резко вдыхает и шевелится, просыпаясь. Его ладонь ложится мне на бедро, тяжёлая, уверенная. Он приоткрывает глаза, ловит мой взгляд.

— Вера? — хрипло спрашивает он.

— Можно? — шепчу я.

Он кивает, тянет меня ближе.

Ладонь огромная, горячая. Обхватить не могу, под пальцами чувствуется пульс. Смелость прибавляется, рука проникает в трусы. Кожа нежная, бархатистая, головка влажная от предэякулята.

— Блин, — выдыхает он.

Двигаюсь медленно, вверх-вниз, лениво. Он вздрагивает, бёдра движутся навстречу. Большим пальцем кружу по уздечке. Он разводит ноги шире, дыхание сбивается.

Хочу больше.

Сажусь, простыня соскальзывает. Тело гудит, трусики насквозь мокрые. Стягиваю резинку его трусов — он твёрдый, высокий, пульсирующий, блестящий. От одного вида темнеет в глазах.

Склоняюсь, касаюсь губами ствола. Вкус кожи солоноватый, запах мускуса.

Беру головку в рот, губы растягиваются, язык скользит по уздечке. Медленно опускаюсь глубже, слюна стекает, дыханье срывается.

— Боже… — выдыхает он.

Рука под футболкой, пальцы скользят по рёбрам вверх, захватывают соски, нежно щиплют — тело пронзает электрический разряд. Ускоряю ритм: он влажный, ровный, упорный. Дыханье становится тяжелее, живот напрягается, ладонь на бедре сжимается крепче.

Он близок.

Замираю, он дёргается, срывается низкий стон.

Сигнал. Продолжаю жадно, глубже, сильнее.

— Я... сейчас, — говорит он хрипло.

И кончает. Тёплые порции попадают в горло — густые, солоноватые. Глотаю до последней капли, чувствуя, как он дрожит и расслабляется.

Отстраняюсь — он тяжело дышит, его рука в моих волосах, гладит. Взгляд становится решительным.

Садится, хватает меня, поворачивает на спину, раздвигает ноги. Его горячий, тяжёлый торс оказывается между моих бёдер.

— Родион, — выдыхаю я, лёгкие горят. — Не надо...

— Ничего «не надо», — отвечает он. Прижимает меня к пупку, обнажает живот. Одну ногу кладёт мне на плечо, голову склоняет.

Губы касаются внутренней стороны бедра — щетина колет нежную кожу. Поцелуи влажные, он двигается ближе к центру, затем нарочно уходит в сторону, снова возвращается. Я извиваюсь, пытаясь прижать его к себе, но он крепко держит — ладони как тиски на бёдрах.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Родион.

— Нет, — и он снова дразнит.

Я уже дрожу. Пульсация в клиторе становится почти невыносимой.

— Пожалуйста...

И он наконец берёт меня: раздвигает пальцами, раскрывает и прижимает язык. Я выгибаюсь, крик застревает в горле. Он сосёт, ласкает, то ускоряясь, то замедляясь, проникает языком ниже, потом возвращается к клитору. Это доводит меня до края.

Тело каменеет. Живот стягивает. Я не выдерживаю.

Оргазм накрывает мощной волной: от матки, бёдра трясутся, крик вырывается из груди, пальцы судорожно сжимают простыню. Он держит меня, пока всё не стихает.

Он отстраняется, я хватаю его за руку, притягиваю к себе и целую. Вкус на губах солоноватый.

— Ты не знаешь, что сделал, — шепчу в темноте.

— Догадываюсь.

— Нет... ты уничтожил меня.

— А ты своим ртом... меня уничтожила.

Я захожу на кухню, протирая глаза ото сна. Проснуться одной в холодное туманное утро не то, чего я ожидала. Но Родион без рубашки стоит у плиты, готовит завтрак. Его обнажённый торс, мускулистая спина притягивают взгляд. Запах кофе, яиц, теста манит.

— Калитки с муром сделал, — говорит он, выключая плиту и переставляя сковороду на подставку. Поворачивается ко мне, манит пальцем. Я подхожу. Он крепко обнимает меня за талию, целует в макушку. — Доброе утро, девчонка.

— Доброе.

Я глажу его по груди, ощущая тёплую кожу и мягкие волоски. Поднимаюсь на цыпочки, целую его в подбородок. Сжимаю его попу через ткань, впиваясь пальцами. Без завтрака я бы накинулась на него.

— Девушкам, которые ночуют, всегда завтрак?

— Нет, обычно выгоняю после. Считай, тебе повезло.

Он ухмыляется и отпускает меня. Стол накрыт мило: масло, варенье, кружки с дымящимся кофе. В вазе глиняные ромашки и васильки.

Я сажусь и любуюсь на него. Он ставит передо мной тарелку — всё аппетитно дымится.

— Выглядит супер. Никогда не ела калиток с муром. Как они?

Он протягивает мне калитку — плоскую, треугольную, золотистую.

— Люблю с тонким слоем масла. Это лучшее, не спорь. И немного домашнего варенья.

— Сам варишь?

Он качает головой и протягивает мне калитку.

— Раздаём летом.

Я откусываю кусок и не могу поверить: тесто мягкое, начинка сочная.

— Вау, Родион, — разглядываю слои теста. — Такие в пекарне Мефодиевых делают?

— Нет. Савелий печёт калитки с муром, пироги с рыбой, ватрушки. Иногда расстегаи, кулебяки. Пробовала карельский пирог с муром?

— Нет, — признаюсь. — Держалась подальше от пекарни, боялась набрать вес.

Он смотрит на меня через кружку, взгляд игривый.

— Не переживай, девчонка. Мне нравится, когда за что-то можно зацепиться.

Ночь пылает. Я краснею. Его стоны низкие, мои крики громкие. Такого никогда не было.

— О ночи думаешь? — спрашивает он, держа вилку во рту.

— Может быть, — отвечаю. — Это значит, что пригласишь меня на свидание?

Он молчит, смотрит. Его глаза пронизывают, дразнят.

— Не уверен, — наконец говорит он.

— Родион, — толкаю его под столом. — После всего ты правда не пригласишь?

— Я не говорил, что не приглашу, — усмехается он.

— Но и не подтверждаешь, — добавляю я.

— Люблю напряжение, — отвечает он, указывая вилкой на тарелку. — Ешь.

— Бесишь, — отвечаю.

— Ты красивая, когда злишься, — говорит он.

Блин...

Трогаю его голову.

— Правда?

Он тихо смеётся.

— Шучу, — добавляет. — Ты всё равно красивая.

— Не провожай до двери, — начинаю. Пальцы переплетены, тепло его руки в моей.

— И не собирался. Здесь и расстанемся.

Смотрю на его крепкую хватку.

— Ты странный, знаешь? Был милый, страстный, заботливый, а теперь хмурый и саркастичный.

— Бери, что дают. — Он наклоняется, поднимает мой подбородок, и наши губы встречаются.

— Увидимся.

Отпускает руку и уходит. Уверенный шаг, прямая спина, ни взгляда назад.

— Извини, — окликаю его. — «Увидимся» и всё? Без «позвоню»?

— Номера нет. — Он подмигивает и уходит.

— Этот человек меня сведёт с ума, — бормочу, поднимаясь по тропе к домику.

Ника сидит за столом, ест завтрак. Пот блестит на её шее и в декольте. На ней спортивные штаны после пробежки. Нужно начать бегать.

— Доброе, — она улыбается, разглядывая меня. Его футболка на мне, без лифчика, соски проступают. Леггинсы надела перед выходом, бельё — в его пакете.

— Не то, что ты думаешь, — отвечаю.

Она усмехается.

— Похоже, у Родиона ночевала. И по твоей дурацкой улыбке понятно — засуха кончилась.

— Я не ухмыляюсь. Я злюсь на него.

— Внутри злишься, но снаружи светишься, — откидывается назад, глотает воду — капли стекают по подбородку. — Расскажи.

Сажусь напротив.

— Сделала ему минет.

Глаза Ники лезут на лоб — она выплёвывает воду обратно в стакан.

— Вера! — хохочет, вытирая подбородок. — Надо предупреждать!

— Ты сама просила. Всё началось с объятий. Ночью проснулась — он стоял на кухне. Поцеловались… — вздыхаю от воспоминаний — внутри всё вспыхивает. — Идеально. Потом в постель. Руки — туда-сюда, он тоже… Я разделась.

— Смело. Горжусь тобой. Отблагодарил?

— Ещё как, — качаю головой, до сих пор не веря. — Никогда так не кончала, Ника. Как будто в космос выкинули. Безумие.

— Серьёзно?

— Да, — выдыхаю. — А утром — завтрак, улыбки… испортил мне всех мужчин разом. Проводил и такой: «увидимся».

Ника запрокидывает голову и начинает смеяться.

— Идеально.

— Не смешно.

— Смешно, — поддевает. — И красиво тебя подловил.

— Дьявол.

— Ага. Но тебе нравится, — ухмыляется.

Нравится. Правда.