Глава 15

* Родион *

Яйца, промытые мойкой высокого давления: галочка. Свидание с королевой мойки: галочка. Нервничаю. Возбуждён. Надеюсь.

Больше о свидании с Верой не скажу.

Ночью не спалось ни минуты.

Дождь хлестал по окну спальни: тяжёлые капли барабанили ритмично, стекло чуть дрожало. Думаю о Коляне — что бы он сказал о Вере, как принял бы её. Без сомнений поладили бы отлично: оба обожают меня доводить, подкалывать, провоцировать с улыбкой. Через неделю друзьями закадычными стали бы.

От этой мысли грусть наваливается тяжело, невыносимо. Вот почему в четыре утра сижу в гончарном сарае: двери нараспашку, чтобы слышать, как дождь хлещет по уже пропитанной насквозь земле, как плещутся лужи, как воет низко ветер.

Колян моим гончарством гордился — так, что подгонял всегда: используй талант, делай дело. До сих пор слышу восхищение в голосе, когда первую миску показал: кривую, хлипкую, на миску не похожую, а он каждый день в ней тесто мешал. Не понимал, как из комка мокрой глины вообще может получиться красота.

Глина готова. Гончарный круг включаю — мотор гудит мягко, заполняя сарай уютной вибрацией. Вдавливаю пальцы в комок — липкий, холодный, эластичный, — формирую основу кружки медленно, кругами.

«Талант у тебя, Родион, — говорил. — Используй. Зачем торчать там, где не ценят? Собери коллекцию, уезжай в Петрозаводск — туристы толпами, кусочек Карелии домой унесут».

План был такой. Помогу пекарне пару лет, пока Колян кофейню не возьмёт полностью, потом — своё дело.

Отцу рассказал. Первый разлад — пропасть выросла между нами. Думал, со временем привыкнет, но нет. А после смерти Коли… Не оправились. Отец отталкивает всё дальше.

Снаружи ветер крепчает. Дождь задувает в сарай холодными брызгами — на лицо, на руки. Я даже радуюсь. Сижу под единственной тусклой лампой: жёлтый свет дрожит, тени пляшут по глиняным стенам.

Вздыхаю тяжело, мысли о прошлом гоню. Надо в хорошее. Глина под пальцами поддаётся послушно. Бортики тяну вверх плавно, формирую по утреннему эскизу.

Кружка в ладони Веры поместится, но кофе выдержит её утренней большой порцией.

После разговора о кофейне и её идеях понимаю: подарок нужен — для новой главы её жизни. Идея приходит утром. Простая кружка — сужается в «талии», расширяется кверху, а на боку рельефом вдавлена корова у Онеги.

Поворачиваю голову к дождю — хлещет с бешеной силой по земле, по лужам. Улыбаюсь тихо.

«Что думаешь, Колян? Понравится кружка?»

Порыв ветра проносится — и я вдруг понимаю, как спокойно внутри. Глина в пальцах, брат рядом — невидимо, но близко. Мысли о Вере греют.

Боль от родителей будто смывает ливнем. Кажется — перемены рядом. Начало чего-то особенного…

Ещё раз в зеркало заднего вида внедорожника проверяю волосы: чёлка чуть взъерошена, но нормально. Открываю дверь водителя — петли скрипят тихо. Прохладный вечерний воздух врывается внутрь: сосны, вода, сырость после дождя.

Одежды нарядной мало, но тёмные джинсы почти новые из ящика достаю — ткань мягкая, плотно сидит. Рубашка светло-зелёная свежая. Волосы укладываю мокрыми пальцами. Одеколон — мускусный, древесный, держится стойко. Знаю, Вера щетину любит — гладко не бреюсь, чтобы потом по её нежной коже тереться и чувствовать, как она вздрагивает.

Вдох глубокий — грудь расширяется, нервы чуть отпускают. Иду к коттеджу: гравий хрустит под тяжёлыми ботинками. Стучу в дверь кулаком — звук глухой, в тишине слышно.

Знаю: Ника с Савелием гуляют у воды — по пути видел их, шли за руки. Значит, жду только Веру.

Не мог не заметить ревность в её глазах вчера, когда связь Ники с Савелием стала явной — близость их прямо в воздухе висела. Хотел спросить, но в последний момент передумал. Не хочу лезть туда, где ей может стать неловко. Хотя она мне сама задаёт вопросы любые — без стеснения.

Вчера Вера была другой: привычная уверенность испарилась. Выглядела хрупкой, почти виноватой из-за того, что про поцелуй Ники с Савелием узнала не первой. Не стал усугублять — промолчал.

Надеюсь, после паба они поговорили и помирились.

Шаги внутри — скрип половиц.

Дверь распахивается. И у меня дыхание отнимает полностью.

Бледно-жёлтое платье облегает её изгибы идеально: грудь подчёркивает соблазнительно, вырез вроде скромный, но манит. Улыбка ослепительная — зубы белые сверкают. Волосы волнами льются по плечам мягким каскадом. Глаза пронзительные, тянут вглубь. Губы розовые, влажно блестят. Никогда ничего красивее не видел — сердце стучит чаще.

— Вау, зайка, — провожу рукой по губам, сглатываю. — Выглядишь сногсшибательно.

Она качнулась мило, щёки порозовели.

— Ты тоже шикарен. Очень.

Подхожу ближе, кладу руки ей на талию уверенно. Ладони скользят ниже и останавливаются над попой — упругая под платьем. Каблуки позволяют мне почти не наклоняться для поцелуя. Её губы сладкие, мягкие, раскрываются навстречу.

Хочу втолкнуть её обратно, дверь захлопнуть и выдохнуть в неё весь голод. Но после всех намёков на свидание — надо вывести её из коттеджа по-настоящему.

Ага… моя девчонка. Не ожидал такого.

До Веры я смирился: застрял в родном Янишполе, работа нелюбимая ради других, рутина душит. А теперь шанс на большее мелькает. На перемены.

Если останется в Карелии. Не думаю заранее. Время есть — посмотрим, куда заведёт. Если почувствую, что тянет, попробую убедить остаться.

— Пахнешь просто потрясающе, — шепчет она и ещё раз жадно прижимается губами. Пальцы в рубашку впиваются, ткань мнёт.

— Спасибо. — Беру её за руку — ладонь тёплая, мягкая. Веду к пикапу: гравий снова хрустит. Открываю пассажирскую дверь. — Садись, зайка.

Она садится. Ноги длинные изящно складываются. Я обхожу капот — металл мокрый от росы блестит. Сажусь за руль, поворачиваю ключ — мотор рычит бодро.

— На Онежском озере не была ещё?

Кивает отрицательно.

— Нет. С Никой на разведку ездили на северо-восток. Савелий место показал — смотровая над долиной реки, вид потрясающий.

— Тогда держись. Красивое будет путешествие. — Делаю музыку чуть громче: ставлю «Калевалу», любимую.

— Ого, атмосферу создаёшь по полной? — говорит она поверх нежного соло скрипки, перед мощными барабанами.

Улыбаюсь, ловлю её взгляд.

— Даю полное карельское погружение. Получается?

— Думаю, полное карельское будет позже, да?

— Ага, если повезёт, — смеюсь низко.

— Чувствую, сегодня удача на моей стороне.

Мы пробыли добрый час в столярной мастерской Павла, выбирая столы. Было две альтернативы, между которыми Вера не могла решиться, так что мы решаем их смешать — это даст кофейне тот самый шарм. Заказываем столы и стулья — покупка, от которой, я знаю, Мефодиевы будут в восторге. Потом гуляем по Сортавале, немного сидим у воды Ладожского озера и теперь устраиваемся в ресторане «Озёрный» за столиком, где уже стоят наши напитки.

Свет свечей играет на её коже, и у меня сердце бьётся чаще. Воздух между нами тяжелеет от желания — и от того, что мы оба это понимаем.

— С какими «звёздами» ты работала в Москве ассистенткой? — спрашиваю я, нарушая приятную тишину.

— В первой работе я была ассистенткой у главного менеджера производственной фирмы. Он меня уволил, потому что я не села к нему на колени, когда он попросил.

Во мне вспыхивает злость — горячая, быстрая.

— Серьёзно?

— Да. Он сказал, что поможет мне с карьерой, если я помогу ему…

— Что не так с этими мужиками? — делаю глоток воды. Мне ещё вести внедорожник, поэтому от пива отказываюсь, хотя сейчас тянет «снять» злость чем угодно. — Надеюсь, ты сказала ему, чтобы он засунул свою помощь куда подальше.

— Сказала. А он заорал, что в киноиндустрии мне больше не ступить. Что было неправдой — как ты понимаешь, там полно народу, кому нужны ассистентки, и многим плевать на рекомендации.

— Представляю, — говорю серьёзно и тянусь через стол, сжимаю её руку. Мягкая, тёплая, пахнет чем-то ягодным. И от этого мне ещё сильнее хочется быть рядом и защищать. — Ты молодец.

— Спасибо, — тихо говорит она. — Теперь, оглядываясь назад, думаю, именно тогда я начала себя уважать. Раньше так не умела.

— Что начала себя уважать?

Она кивает и смотрит мне прямо в глаза — так глубоко, что дыхание перехватывает.

— Да. Спасибо.

— Не за что, зайка. Ты здесь смелая.

То, как она смотрит на меня, будто я какой-то герой, распирает грудь. Она даже не понимает, сколько силы нужно, чтобы дать отпор такому начальнику. А меня от одной мысли тянет прижать её к себе и больше никому не отдавать — ни на страх, ни на стыд, ни на чужие грязные намёки.

— Кто были остальные двое? — спрашиваю.

— Одна — Лиза, жена баскетболиста. Она сама была ничего, но её бешеная сестра всё испортила. Обвинила меня, что я к баскетболисту клеюсь, хотя это бред. Во-первых, он не мой тип — я не по блондинам. — Она подмигивает, ресницы дрожат, и у меня от этого жар в животе. — А, во-вторых, я слишком профессиональна для такого. Работа была важна, особенно после первого увольнения. Но жена не поверила — и меня выгнали.

— Звучит как токсичная среда.

— Лизу я любила, но… — Вера морщится. — Теперь вспоминаю и думаю: фу. Она нас с Никой и Ильёй свела. Ильёй, экс Ники. Он работал у одного из партнёров Лизы. Так что да, «токсичная» — верное слово. Были и весёлые моменты, но они не перевешивали всё плохое. Плюс Лиза запустила свою линию косметики, и я тестировала продукты. Не сосчитать, сколько раз мои губы опухали от её помад.

— Зачем ей своя косметика?

— Она была в реалити-шоу «Жёны баскетболистов». Хотела монетизировать славу. Слилась с какой-то паршивой фирмой, которой плевать на качество — только продажи. Линия вышла провальной. Не думаю, что много продала. Из-за опухших губ. Пыталась выдать как «лёгкое покалывание», но не прокатило.

— Карма, — улыбаюсь я.

— Точно. Последняя, кто меня уволила, была самой крутой — Кристина Турнаева.

— Слышал о ней. Не та ли из популярного сериала?

— Ага. Её всегда пиарят как «милашку», но работать на неё было тяжело. Я знала заранее и подготовилась: записывала всё, не ошибалась ни разу. Но потом один её со-звезда, в которого она втрескалась, сказал мне «привет». Которого ей никогда не говорил. И она заявила, что я кофе неправильно варю — и на улицу.

— Ирония, учитывая, чем ты теперь занимаешься?

— Ну, заказы в кофейне пока не сложные.

— Не важно. Ты всегда выдаёшь хорошо.

Она смеётся как раз в момент, когда нам подают еду.

— Ого, выглядит обалденно!

Мы заказываем смешанную тарелку с «озёрными» деликатесами — гора всего: клешни раков, копчёная рыба, устрицы, мидии, картошка, лимон. Слюнки текут, желудок урчит.

Беру устрицу.

— Тебе надо всё съесть.

Она вскидывает бровь и улыбается так, что у меня всё внутри напрягается.

— Думаешь, мне нужен афродизиак, чтобы сегодняшний вечер идеально закончился?

— Скажи сама.

— Я могла начать с той минуты, как ты появился у моей двери.

— Ага… я тоже, зайка.

— Это не работает, — Вера качает головой и бросает салфетку на стол. Щёки в румянце, глаза блестят от задора. — Надо срочно уходить. Нет, я позвоню Нике, чтобы забрала. Я не поеду с тобой обратно.

— Сегодня ты немного драматизируешь?

— Драматизирую? — она вспыхивает, но наклоняется ближе и шепчет так интимно, что дыхание касается моего уха. Запах её духов — ягоды и свежесть — кружит голову. — Ты ни одного фильма про «Звёздные войны» не видел. Как это возможно? Это что, карельская традиция?

— Нет. Просто никогда не тянуло. Не фанат фантастики.

— Это не… — она прижимает руку ко лбу. — Не совсем фантастика. Да, космос, но это космическая опера. Драмы, любовь, лазеры, наглые роботы, волосатые двухметровые твари, которых почему-то все понимают. И эти тайные личности, уф. И этот мелкий капризный главарь, от которого хохочешь не вовремя, потому что он такой нытик. Эдипов комплекс, сто процентов. Плюс куча сильных женщин. Народ недооценивает принцессу Лею, а она крутая лидерша и клей, что всё держит.

Смотрю на неё, как будто впервые вижу, и чувствую, как её энергия меня заражает.

— Наглые роботы?

— Боже, — простонала она. — Ты меня добьёшь, Родион. Почему ты такой?

— Только чтобы тебя подразнить.

— Ясно-понятно. — Она всплеснула руками. — Ладно, придётся смотреть со мной.

— Не драматизируй.

— О, я буду именно такой. И не извинюсь. Потому что за каждый фильм, который посмотришь со мной, я буду скакать у тебя на коленях вверх-вниз.

Я хохочу громко, во весь голос.

— Манера у тебя… Никогда не слышал такого.

— Стараюсь угодить. — Она хлопает в ладоши, глаза искрятся. — Ну, когда марафон?

— После ремонта кофейни и когда ты научишься печь.

Она задумывается, прикусывает губу — и меня от этого жеста снова прошибает желание.

— Не знаю. Я думала — сегодня ночью.

— Нет.

— Нет?

Качаю головой и тянусь под столом к её колену, сжимаю ткань платья.

— Нет, сегодня ночью ты моя.

— Раз уж мы проехали мимо твоего домика в Янишполе, значит, едем к тебе?

— Верно, — отвечаю я.

Весь вечерний флирт — случайные касания, украденные поцелуи, её платье, разговоры, поддразнивания — доводит меня до края. Я чувствую, как тело напряжено до боли, как в голове остаётся только одно.

Её маленькие прикосновения, её губы, вкус ужина, её бёдра под тканью — всё складывается в картинку того, что будет дальше: её стоны, пот, запах секса в спальне.

Мы молча доезжаем до моего домика у озера. Я выскакиваю из внедорожника, обхожу капот и открываю Вере дверь. Сердце колотится, предвкушение жжёт вены.

После ужина мы заходим в мороженицу в Сортавале и берём по порции белого шоколада с малиной и тёмным соусом — густым и сладким. Всю дорогу думаю о том, какой вкус останется у неё на губах, когда я снова к ним прижмусь.

Завожу её в дом и закрываю дверь. Воздух внутри словно сразу густеет.

— Спальня, — киваю в сторону. Голос хриплый.

— Даже напиток не предложишь даме?

— Хочешь выпить? — быстро спрашиваю.

Она качает головой, глаза темнеют от желания.

— Тогда давай в спальню.

Она берёт меня за руку и идёт вперёд, оставляя мне секунду полюбоваться её попкой в платье — круглой, идеальной. Она жалуется, что после всех лепёшек и мёда платье жмёт, но для меня она — богиня. И каждый мужик в Сортавале сегодня её глазами ел.

Пусть смотрят. Домой она всё равно уедет со мной.

В спальне она разворачивается и сразу принимается расстёгивать мою рубашку. Пальцы дрожат, ногти слегка царапают кожу — удовольствие вспыхивает короткими искрами.

Я позволяю, облизываю губы, не в силах отвести глаз. Рубашка распахивается — Вера стягивает её с плеч и бросает на пол. Потом берётся за джинсы: расстёгивает пуговицу, спускает молнию, и у меня по спине проходит горячая дрожь. Я стягиваю джинсы вместе с ботинками и носками, остаюсь в одних боксерах — выпуклость уже не скрыть.

— Садись, — командует она.

Этот тон — властный, уверенный — поджигает меня моментально. Я послушно сажусь на край кровати, а она поворачивается спиной, откидывает волосы, открывает шею с запахом малины.

— Расстегни молнию.

С удовольствием.

Хватаю бегунок и медленно тяну вниз по её спине, чувствуя тепло кожи, пока платье не раскрывается. Вера сбрасывает его с плеч и выходит из него, остаётся в бледно-жёлтом белье — кружевном, подчёркивающем каждую линию.

Она разворачивается и сразу садится мне на бёдра. Руки на плечах. И она начинает тереться о меня — жар её тела проходит сквозь ткань, и я с трудом держусь.

— Вера…

Её губы находят мои — голодные, требовательные, жаждущие большего, чем в прошлую ночь.

Она толкает меня на матрас, нависает сверху. Волосы падают занавесом, рот прижимается к моему, а бёдра кружатся в медленном, мучительном ритме, трутся о мою твёрдость.

— Обожаю, какой ты большой, — выдыхает она у моих губ и снова целует, требуя.

Обычно я бы замедлил, растянул, но сейчас рвусь не меньше.

Тянусь за её спину, расстёгиваю лифчик. Бретельки соскальзывают. Вера стягивает чашечки и отбрасывает, грудь раскрывается — полная, манящая.

— Ты такая сексуальная, — говорю я честно.

Руки скользят по её торсу к груди, обхватывают. Большие пальцы проходят по соскам — уже твёрдым, чувствительным. Вера терлась сильнее, прогибается, вдавливается в ладони. Я сжимаю — нежно, но уверенно. Стон срывается с её губ, и меня это окончательно срывает.

— Родион… — простанывает она, когда я чуть сильнее прихватываю сосок. Её бёдра ускоряются, рука ложится на мой пресс, ногти впиваются. Я чувствую, как её накрывает. — Да… — выдыхает она. — Да…

Она опускается на меня, целует жадно, бёдра дергаются вперёд-назад, и я понимаю: она кончает, прямо на мне, через тонкую ткань белья.

Когда её тело расслабляется, я переворачиваю её на спину и стягиваю трусики. Сразу снимаю свои боксеры. Достаю презерватив из тумбочки, надеваю быстро, пальцы чуть дрожат.

Вера лежит, тяжело дышит. Глаза закрыты, грудь поднимается, кожа блестит от пота, воздух в спальне пропитан нашим возбуждением.

— Зайка, — зову я тихо.

Она открывает глаза — в них блаженство.

— Ты как?

Она улыбается и тянет меня ближе, ногти слегка впиваются в плечи.

— Прекрасно.

Я замедляюсь, даю ей секунду. Провожу пальцем по её коже — от шеи к груди, вниз к животу, к холмику. Вера вздрагивает — и снова становится мокрой, готовой.

— Хочу почувствовать тебя внутри, — шепчет она хрипло.

— И я тебя, зайка.

Она обхватывает моё лицо ладонями, раздвигает ноги. Я ложусь между бёдер и вхожу медленно, ловя каждый её вздох. Теснота, жар — обволакивает меня.

— Всё хорошо? — шепчу.

— Так хорошо, — выдыхает она, и я двигаюсь осторожно, возвращаюсь, снова вхожу. — Как же хорошо…

Я глажу её щёку большим пальцем, целую. Толчки держу под контролем — медленные, но точные. Я целую её так, будто от этого зависит всё.

Пока она не обвивает ноги вокруг моих бёдер и не втягивает меня глубже.

Она ахает. У меня вырывается низкий рык.

Тёплая. Тесная. И это — настоящий рай.

— Больше, Родион, — просит она. — Мне нужно больше. Двигайся.

Мне тоже нужно.

Не разрывая поцелуя, я приподнимаюсь и начинаю двигаться быстрее — сначала медленно, растягивая каждое движение, чтобы она чувствовала. Потом темп ускоряется, дыхание сбивается, движения становятся рваными — желание нарастает.

— Не надышусь тобой, — говорю я и спускаюсь губами по шее к груди.

— Переверни меня.

Я переворачиваю её, приподнимаю бёдра и вхожу снова — сзади.

— О боже… — Вера вскрикивает и сжимается вокруг меня. — Да, Родион. Именно так.

Я держу её за бёдра крепче. Контроль тает. Я двигаюсь сильнее, чаще. Её стоны эхом расходятся по ночной тишине.

— Такого у меня не было, — выдыхаю я. — Никогда.

— Больше… — она задыхается. — Сильнее.

Я прибавляю. Сердце колотится. В пояснице собирается тяжёлая волна — и я уже на грани.

— Да… — Вера сжимается, и её снова накрывает. Я не выдерживаю — оргазм рвёт меня насквозь, вместе с ней.

— Святые…! — вырывается у меня.

Ещё пару движений — и мы падаем на кровать.

Насыщенные. Удовлетворённые. Полностью выжатые.

Я целую впадинку между её лопатками, потом шею — солоноватую от пота. Вера поворачивает голову, наши губы находят друг друга. Долгий, ленивый поцелуй — прежде чем я встаю снять презерватив.

Возвращаюсь — она уже под одеялом, приподнимает край, приглашает. Я ложусь, и она прижимается: голова на моей груди, волосы щекочут кожу, тепло даёт покой.

Глажу её волосы и слушаю, как дождь моросит по крыше домика — мягко, ровно.

— Обожаю дождь, — тихо говорит Вера. — В Москве редко, но, когда идёт, я открываю окно и просто слушаю. Здесь я избалована — так часто.

— Долго ненавидел бури. Из-за Коли. Напоминали о нём. Но теперь вижу в них связь с братом. Воспоминания о хорошем.

— Расскажи о них.

Я улыбаюсь и роюсь в памяти.

— Отец терпеть не может, когда его пугают. Каждый раз орёт: «Уйди! Что ты делаешь?!» — Вера тихо хихикает. — Мы с Колей придумывали розыгрыши, снимали. Однажды Коля решил спрятаться в холодильнике.

— Что? Как?

— Мама ждёт, пока еда кончится, чтобы поехать на рынок в Сортавалу. Идеальный момент. Она ушла, отец смотрел футбол. Мы знали: он полезет за пивом. Выгребли полки, Коля забился внутрь, я притворился, будто ищу перекус, а сам тайком снимал. Отец открывает дверцу — Коля выскакивает. Отец в шоке хлопает его по лицу. Не нарочно, рефлекс: «Что за чудище?!»

— О боже… — Вера расхохоталась, её смех вибрирует у меня на груди.

— Было дело. Мама возвращается: муж злой, один сын ржёт, второй с синяком. Конец розыгрышам. Ну… на пару недель, пока Коля не решает лопнуть шарик у уха.

— Сработало?

Я качаю головой.

— Нет. Рефлексы у отца вблизи — железные.

— Ещё синяк?

— Ага. — Усмехаюсь и понимаю: говорить с Верой о Коле вот так — тепло, без боли — для меня редкость. — Потом пугали издалека.

— Умные мальчики. — Она вздыхает. — Я единственный ребёнок, как Ника. Потому мы так близки — в детстве только друг друга. Она мой человек, через огонь и воду.

— Видно. У вас классные отношения.

— Есть.

Я целую её в макушку, и она шепчет:

— Родион?

— М?

— Ты делаешь меня счастливой.

Я выдыхаю и прижимаю её ближе.

— И ты меня, зайка.