Глава 16

* Вера *

Идеальные свидания, которые никогда не забуду: одно.

Сколько раз ночью я чувствовала себя желанной: слишком много, чтобы сосчитать.

Оргазмы от мужчины: пять.

Горячие карельские парни, в которых я влюбляюсь: один.

Родион ненасытен. Хочет меня при каждой возможности. Честно — я хочу его ещё сильнее. А слышать, как он кончает, — это чистое золото. Лёгкий акцент в его стонах — абсолютный огонь.

— Как думаешь, сюда повесить?

Ника оторвалась от ноутбука.

— Для этого места великовато.

— Может, и права.

Я разглядывала чёрно-белые фото местных карельских коров у Онеги — распечатанные и в рамках. В четверг мы с Родионом гуляли по тропе у Онежского озера, снимали длинношёрстые коровьи морды с трогательными глазами. Ника обработала, обрезала и отправила парню в Сортавалу, который печатает для выставок. Родион должен был ехать со мной за ними, но в пекарне Мефодиевых засорился сток, и я сказала: ладно, съезжу одна.

Было… терпимо.

Ненавидела каждую секунду дороги, но фото получились шикарные.

— Ладно, что скажешь об этом? — Ника повернула ноутбук ко мне.

Логотип.

Боже. У меня аж колени подогнулись. В центре — силуэт коровы у Онеги: шерсть клочьями, рога дугой. По кругу название: «Кофейня у Онеги».

— Ника, это… невероятно. — Я присела рядом, разглядывая, чувствуя азарт всем телом. — Идеально для кружек, футболок. Боже, я уже предвкушаю.

— Правда нравится?

— Обожаю.

— Думаешь, Савелий оценит?

— Что оценит? — Родион вошёл в пекарню с пакетами еды, мускулы напряглись под рубашкой. Не видела его с утра — всего несколько часов, а будто дни. Мы встретились взглядами, он подмигнул, и меня потянуло наброситься, целовать до одурения, чувствуя вкус его кожи.

— Спрашиваю, понравится ли им логотип, — сказала Ника, не замечая моей похоти.

Родион поставил пакеты на прилавок, подошёл к новым столам — смотрятся супер. Наклонился к экрану, улыбнулся уголком рта, выпрямился и властно положил руку на мой затылок: пальцы приятно впились в кожу.

— Оценят.

— Не по-дружески говоришь? — глаза Ники загорелись.

— Я никогда не болтаю зря. Всё всерьёз.

— Точно, — подтвердила я. — Логотип идеален, Ника.

— Спасибо. Ладно, отправлю файл в Сортавалу, заберу кофемашину. — Она встала. — Увидимся завтра днём.

— Погоди, что? — растерялась я.

— Мы с Савелием ночуем в Сортавале. Печатнику нужно время на меню и вывеску. Решили город посмотреть.

— А… — Я сглотнула разочарование, горло сжалось. — Гуляйте по городу — круто.

— Рада, а то в Карелии мало что видели. — Она обняла меня и ушла с ноутом. — Пока!

— У тебя всё нормально? — спросил Родион, когда дверь хлопнула.

— А? Да, всё ок. — Я откашлялась, сделала вид, что рассматриваю фото, хотя на душе кошки скребли. Хотели Сортавалу вдвоём обойти. Шутили про водителя из аренды — поймём ли теперь по-карельски. Замок посмотреть, рестораны. А она без меня?

— Не похоже. — Родион взял меня за плечи, развернул к себе — глаза пронизывали. — Выглядишь грустной.

— Да ничего, — ответила я, глянув в окно: Савелий ждал Нику. Быстрый поцелуй в губы, взялись за руки и ушли к домику.

— Эй. — Родион повернул моё лицо к себе. — Если ничего, почему глаза на мокром месте?

— Не слёзы, просто… думала, с Никой по Сортавале пройдёмся. И всё.

— А. — Он кивнул. — Понял. — Взглянул через плечо. — Поехали с ними. Печь потом напечём.

Я покачала головой.

— Нет, у них романтика запланирована. Не хочу лампочкой светить.

— Савелий понимающий. Если бы честно сказала — взяли бы.

Я снова покачала головой, уткнулась в его объятия, чувствуя надёжность рук, запах хвои от него.

— Нет, нормально. Ника ждала эту вылазку. Переживу.

Он поцеловал макушку, прижал крепче.

— Знаю, не то же самое, что с подругой, но давай тогда вдвоём сгоняем.

Я улыбнулась, глядя вверх, чмокнула в подбородок — щетина уколола приятно.

— С удовольствием.

— Так. Как только масло равномерно распределится… погоди, нет, только две трети. Держись этой стороны, — сказал Родион терпеливо.

Его сильные руки мягко корректировали мои: пальцы тёплые, пахнут мукой и лесной свежестью. А я вся напряглась, пытаясь предугадать следующий шаг. Сердце колотилось, ладони вспотели, мука липла к коже. Хотелось впечатлить его — чтобы глаза загорелись гордостью.

Перед выпечкой мы зашли в пекарню Мефодиевых — помощница Савелия стояла за прилавком, воздух был густой от аромата ржаного теста. Взяли пирожки с курицей и карельским соусом — корочка хрустела на зубах, специи жгли язык приятно, — потом фрукты и воду из лавки у Онежского озера. Поели на берегу: гранит тёплый под ладонями, волны шуршали, лёгкий бриз уносил запах хвои. Родион травил истории о фокусах с близнецами — Мироном и Лёхой, голос низкий, смех заразительный.

И вовремя — они прошли: в карельских штанах, таща ствол сосны, за ними Денис из Янишполя с «видеокамерой». Пацанский гомон эхом раскатился по скалам.

Сытые — в кухню кофейни: тесную, пропахшую деревом, с печами для трёх видов карельской выпечки. Родион распаковывал, я надела фартук — грубая ткань натирала кожу, — схватилась за подол футболки: обещала печь обнажённой, тело уже трепетало от его взгляда. Но он перехватил мои запястья, сжал крепко, и жар прошёлся по венам: фантазию он обожает, но, если Федька ввалится, — он шастает без стука.

Ловить «обнажёнку» при карельской легенде — неловко. Согласилась: Федька как родной брат, а брата голым не увидишь — стыд щёки жжёт. Одежда осталась.

— Масло не по всему тесту? — я уставилась на масляный слой на своих слоёных карельских лепёшках. Тесто блестело, аромат сливочный, манящий.

— Нет, только тут. Складываем втрое, раскатываем как было — и на холод. Сорок минут.

— На холод? — Осенило, щёки вспыхнули. — Ага, вот почему мои первые растеклись! Я просто складывала и раскатывала.

Он кивнул, глаза ласковые, как озёрная гладь.

— Точно. Масло должно остыть перед работой.

— Получается, слоёные лепёшки — это надолго.

— Да, но стоят того. Планируй умно: пока ждёшь, делай картофельные оладьи. Отец так делал — к вечеру в пекарне затишье, он начинал тесто, запах разносился по Янишполю.

— Гениально.

Вдвоём раскатали — мука пудрой оседала на руках — и убрали подальше от печей. Сквозняк от окна остудил кожу.

— Теперь оладьи. — Он достал банку картофельного пюре, я ахнула: ноздри дрогнули от знакомого аромата.

— Готовое пюре?

Он тихо хохотнул, грудь завибрировала.

— Семейный секрет. Разницы не чуешь, зато работа в радость.

— Ух ты. Хитрости. Вкусно.

— Ещё как. Рецепт — на килограмм пюре. Не хочешь же каждый день тонну картошки чистить, резать, варить, толочь — и в итоге руки в мозолях?

— Не задумывалась, — призналась я, пальцы уже онемели от муки.

Он поцеловал меня в щёку — влажно, горячо — и у меня по шее пробежало тепло. Запах его дыхания — мята и желание.

— Прижмись ко мне, зайка. Все трюки покажу.

Он разложил ингредиенты для оладий, и я, хоть и знала — тема скользкая, всё равно выпалила. Голос дрогнул от волнения:

— Почему ты так против того, чтобы печь для кофейни?

— Ждала этого вопроса сегодня. — Он глянул в рецепт, брови сошлись. — Удивлён, что молчала так долго.

— Не хочешь — не отвечай. Просто любопытно. Ты мастер.

— Мастер. Всю жизнь на кухне помогал. Но Колян по-настоящему горел. Мечтал с отцом расширить кофейню, может, в Сортавалу. Слоёные карельские лепёшки — их золотая жила. Мало кто печёт, а хотят все.

— Заметила.

Родион повернулся, скрестил руки на груди — мускулы напряглись под рубашкой — и опёрся на стол. Взгляд ушёл в окно: прохладный бриз донёс запах озера, гранит скал блеснул вдали.

— Всегда знал: кофейня не моё. Хотел другого. Отец злился, но смирился — Колян был. Они ближе, чем мы с ним. День, когда Колян ушёл, — худший в жизни. Не только брат… я тогда и отца потерял.

— Что значит? — спросила я и положила ладони на его руки, чувствуя тепло кожи, биение вен под пальцами.

— Отношения всегда были натянутые, но он обвинил меня. В том, что Колян пил, не осторожничал, что мы дурачились как идиоты.

— Это не твоя вина. Такое не предвидишь.

— Он видел иначе. Я старший, защитник — не уберёг. Трещина в семье стала настоящей. Отец сломался. Кухня без Коли убивала его потихоньку. Дух угас, эксперименты закончились. Он держался за простое — сердце больше не тянуло. К пенсии — только лепёшки, для местных.

Родион протянул руку, убрал прядь мне за ухо — касание нежное, словно ток по коже.

— Я сказал отцу: помогу, искуплю, напеку для мечты Коли.

Он глотнул тяжело. Я увидела боль в глазах, и у меня сердце сжалось.

— Отец отказался. «Не суйся в мою кухню. Сам не хотел — не лезь».

— Родион… — голос дрогнул. — Прости.

Этот мужчина столько пожертвовал. Снаружи — хмурый карел, чужих не любит. А внутри — чистая душа, золотое сердце. Хочет помочь, но не всегда выходит.

— Что изменилось? Если кухня под запретом, почему сейчас?

Он криво улыбнулся и провёл пальцем по моей щеке — по коже пробежали мурашки, низ живота теплом отозвался.

— Эта блондинка ворвалась и попросила. — Взгляд смягчился. — Плюс беспокойство в маминых глазах перед отъездом. Она не экстремалка — не вешает объявления в соцсетях. Тихая, ждёт момента. Что-то случилось — вас с Никой позвала. Не говорят. Думаю: раз молчат, помогу тебе развернуть дело. Плевать на запреты.

Я подняла руку к его челюсти, повернула лицо к себе — глаза в глаза, глубокие, как Онега.

— Ты хороший человек, Родион.

— Значит, многое, что говоришь, зайка.

— От души. — Я встала на цыпочки, рукой на затылок, притянула к поцелую. Губы мягкие, вкус мяты. Задержалась дольше — пусть знает: важен. Восхитителен. Тело прижалось, жар разлился.

Отстранилась — он улыбнулся тепло.

— Надеюсь, не часто. Иначе ничего не напечём.

Я хихикнула тихо.

— Хочу вишнёвый пирог. Ты приберёг на конец — поцелуев не будет.

— Не совсем без них. — Он обнял за талию, прижал. Твёрдость его бёдер коснулась меня, дыхание сбилось.

— Совсем чуть-чуть.

Он поцеловал в кончик носа — щекотно, сладко.

— Согласен, если переночуешь у меня.

— Куда ж ещё.

Ещё поцелуй — и отпустил.

— Ладно. За оладьи.

— Эй. — Я положила ладонь ему на руку, мышцы под кожей твёрдые. — Спасибо, что поделился. Много значит — ты доверил кусок жизни.

— Ты облегчаешь, зайка.

Мы вернулись к ингредиентам. Он показал шаги, но мысли крутились в голове: Янишполе становится домом, этот мужчина делает меня особенной, нужной. Стоять на кухне, месить — и вдруг понимать: жизнь снова наполняется смыслом.

Может, судьба сюда привела.

— Нервничаю, — сказала я, мну пальцы, пока ждём местных.

Воздух в кофейне густой от ароматов свежей выпечки — ржаного теста, карельского мёда, специй. Сердце колотится, ладони вспотели, колени дрожат.

— Не надо, зайка.

Весь день пекли. Я устала — спина ноет, волосы прилипли ко лбу от пота, — но внутри всё равно кипит адреналин. Родион доволен — особенно слоёными лепёшками: корочка хрустит идеально, слои воздушные. Теперь дегустация для тех, кто помнит качество Мефодиевых.

Я ничего не пробовала — хочу с ними, вместе. Не доверяю себе. Родион решил ждать со мной — его присутствие успокаивает, тепло плеча рядом.

Честно: я на иголках. Неудача висит над головой — будто вот-вот накроет, как карельский ливень над Онегой. И я упрямо держусь за мысль: пусть всё получится.

Четыре гостя: близнецы — Мирон и Лёха, Зина из лавки у озера, Василий. Верные клиенты — лепёшки ели ещё до пенсии Мефодиевых.

Родион глянул на мои сцепленные пальцы — костяшки белеют, — поцеловал в висок: губы горячие, щетина уколола нежно.

— Расслабься.

— Не натаскал их? Не будут милыми из жалости?

— Доверься. Никогда. Они радостны переменам, но за выпечку волновались. Хотят, чтобы ты оживила кофейню правильно.

— Давить не надо…

Он тихо рассмеялся.

— Зайка, я весь день рядом был. Видел: рецепт — шаг в шаг. Всё нормально.

— Надеюсь. — Я посмотрела в окно: гранит скал вдали, волны блестят. — Хотела бы Нику здесь. Так планировали.

— Сказала о дегустации?

— Да. Думала, поддержит.

— Может, забыла.

— Ага, наверное, — выдавила я. Потому что с Савелием занята. И от этого не легче. Наконец нашла своё — может быть, ключ, — а её нет. Она знает, как это важно. Фото лепёшек скинула — тишина.

Не признаюсь. Звучит по-детски. Но горечь подкатывает и жжёт внутри.

Знаю, роман свежий. Потерпеть надо.

Я глубоко вдохнула — запахи выпечки чуть успокоили.

Подруга не обязана быть рядом всегда.

Убеждаю себя.

— Идут, — сказал Родион. — Полюбят.

Мирон и Лёха вошли первыми, замерли в дверях. Мирон ладонью упёрся Лёхе в грудь.

— Святые коровы, как вкусно пахнет!

Лёха втянул носом, и аромат мёда, масла, специй будто ударил в ноздри. Он схватил брата за руку.

— Как в школе: прокрадывались сюда, с Родионом лепёшки тырили.

— Говорил же, зайка, — шепнул Родион мне в ухо, дыхание горячее, с ароматом чая. Потом повернулся к близнецам: — Садитесь, ребята.

Василий и Зина вошли следом — перемен в кофейне не видели. Я затаила дыхание, наблюдая. Их глаза округлились.

— Ух ты, — выдохнула Зина. — Шикарно.

— Спасибо, — я подошла ближе, сердце колотится. — Фото коров у Онеги повесим, Родион жалюзи внутри под внешние сделает. Полку для сувениров — потом.

— Очаровательно, — сказал Василий, сел и провёл ладонью по столу — дерево гладкое, тёплое. — Из мастерской твоей?

— Ага, — подтвердил Родион. — Смешали по-нашему.

Зина села.

— Обожаю. Ой, родная, Савелий в восторге будет.

Гордость разлилась теплом в груди, щёки порозовели.

Родион раздал тарелки — выпечка дразнит: слоёные лепёшки хрустящие, оладьи пышные, вишнёвый пирог сочный. В чашках парит чай, кофе пахнет так, что хочется закрыть глаза.

— Вера напекла классику: слоёные лепёшки, картофельные оладьи, вишнёвый пирог. На столе мёд, масло, чай, кофе — что угодно.

— Планируем пять чаёв, десять кофе, — добавила я. — Не больше. Просто, но с изюминкой.

— Верно, — кивнул Василий, разглядывая меню на столе. Бумага шуршит под пальцами. — Туристам зайдёт. При трёх выпечках останешься?

— Да, остальное — в пекарню. Савелия не злить.

— Ага, — буркнул Василий.

— Угощайтесь, — подбодрил Родион.

Он взял мою руку, пальцы переплелись, тепло его ладони успокаивает. Мы сели за другой стол, спиной к гостям.

— Дегустация, — сказал он и протянул мне тарелку.

Я смотрела на плоды труда и не верила. В жизни бы не подумала: Карелия, мускулистый карел и я — пеку местные вкусняшки. А вот. Мечта сбывается. Дикая, сокровенная.

Я потянулась за лепёшкой — и сзади раздался стон. Громкий, честный. Я обернулась: Лёха обмяк на стуле, лепёшка в руке, глаза закатились блаженно.

— Боже, это невероятно. — Он откусил ещё. — Благослови Россию и Веру.

Я расхохоталась. Мирон тоже: набил рот, едва успевая дышать.

— Святые небеса. Феноменально.

Напряжение отпустило. Довольные стоны расползлись по кофейне, как музыка. Родион подмигнул, откусил лепёшку и улыбнулся.

— Вера, это вкуснотища.

— Правда?

Он кивнул медленно.

— Идеально, зайка.

Идеально, зайка.

Я никогда ничего идеального не делала. Не находила талант, который выделит. Не превосходила ожиданий. Всегда была серой.

А теперь — «идеально»?

Слёзы навернулись, горло сжало. Впервые во взрослой жизни — достижение. Вклад во что-то большое, а не просто поручения и сладости в гримерки. Руками своими — радость людям.

Момент огромный, но не хватает одного — её одобрения важнее всего. Хотела бы, чтобы Ника услышала стоны близнецов, слова Зины, увидела их лица.

Подруга лучшая — её мнение многое для меня значит.

Работа удалась, но внутри всё равно горько-сладко, как вишня с косточкой.

— Вера, у тебя всё нормально? — Родион нахмурился. — Ты ещё не пробовала.

— Ой, да… всё ок. — Я отогнала мысли о трещине с Никой, вдохнула аромат лепёшки. — Ладно, рискну.

Я ещё раз взглянула на часы на стене домика — стрелки неумолимо показывали девять вечера. Тени от свечей плясали по деревянным стенам. Тишина Янишполя давила, прерываемая лишь далёким плеском Онежского озера.

Где они?

Сердце сжалось от беспокойства, смешанного с растущим раздражением. Кожа горела, пальцы холодели от нервов.

Родиону я объяснила: после поездки в Сортавалу мне нужно время с Никой наедине, поэтому я не поехала к нему, хотя тело предательски ныло от желания. Вчерашний день вымотал эмоционально, но ночь в его объятиях спасла: мы лежали в постели, тела сплетены, его сильные руки гладили спину, дыхание горячее на шее, сердца стучали в унисон. А сегодня мы провели почти так же — просто держась друг за друга, забыв о мире.

Но сейчас, сидя и ожидая Нику, нетерпение накатывало снова. Его бы хватило на одну секунду — на то, что скрыто под его карельскими штанами. Фантазии жгли: мускулистые бёдра, жар, твёрдость, прижимающаяся в ритме.

Я нервно забарабанила пальцами по столу — ногти цокали по потрёпанной древесине, эхо разносилось по комнате. Вскочила и заметалась по уютной гостиной: пол скрипел под босыми ногами, холодок от щели в окне пробирал до костей. Воздух пропитан его одеколоном — хвоя, мускус, земля после дождя.

На мне болталась его рубашка — ткань грубая, натирала соски, и от этого по коже пробегали лёгкие искры. Запах Родиона то и дело успокаивал: я не кипела — тлела, как угли в печи Мефодиевых.

Фары мигнули на гравийной подъездной дорожке. Шуршание шин. Свет полоснул по глазам. Я кинулась к двери, прижалась лбом к холодному стеклу — сердце заколотилось.

Внедорожник Савелия остановился. И в паранойе — что с Никой, всё ли хорошо? — я рванула дверь и встала на пороге: ночной ветер с озера хлестнул по ногам, гранитные скалы вдали чернели в сумерках, озноб пробрал до дрожи.

Савелий заглушил мотор. Фары погасли, и всё утонуло в бархатной темноте. Ника открыла дверь со стороны пассажира.

— Вера, у тебя всё нормально? — голос встревоженный, силуэт в полумраке.

Дыши ровно. Может, всё просто: обещала к ужину, а приехала поздно.

Только не сорвись.

— Где была? — руки в боки, голос сорвался хрипло, кулаки сжаты.

Браво, Вера. Мамашка.

Ника нахмурилась. Захлопнула дверь с грохотом. Савелий с её сумкой обошёл машину — шаги хрустят по гравию.

— Ладно, оставлю вас, — сказал он.

Прижал Нику к себе за талию, ладонь скользнула по бедру, наклонился — поцелуй в губы глубокий, влажный. Я стояла злым, ревнивым зрителем и смотрела, не отрываясь. Их интим бесил, как соль на ране. Пусть видят.

Они оторвались друг от друга, он шепнул ей на ухо:

— Спасибо за эту ночь, зайка.

Повернулся ко мне, кивнул.

— Спокойной ночи, Вера.

— И тебе, — выдавила я сквозь зубы.

Ярость полыхнула в груди. Взгляд Ники — копия моего: глаза сверкают. Сумка болтается, она протопала мимо, задела плечом. Запах её духов ударил в нос, смешавшись с гневом.

Захлопнула дверь. Сквозняк взъерошил волосы.

И я мысленно надела боксёрские перчатки: кулаки чесались.

Но Ника молча направилась в свою комнату — спина напряжена.

— Эй, поговорить не хочешь? — мой голос эхом ударился о стены коридора.

— Нет, — коротко.

Дверь хлопнула, и вибрация прошла по стенам.

Почему она в бешенстве?

Злиться имею право я — предательство жжёт.

Я рванула к её двери, распахнула — петли скрипнули. Ника тычет в телефон, пальцы летают. Пишет Савелию про «психанутую»?

— Где шаталась? — стою в проёме, как мать перед бунтарём-подростком. Голос высокий, руки дрожат. Её взгляд — чистое раздражение, и это только подливает масла в огонь.

— У Савелия.

Гениально, Шерлок.

— Обещала к ужину!

— По пути поели.

— Сообщить могла бы!

— А зачем? Ты мне не мама!

— Да ты извинись?! — плечи расправлены, подбородок вздёрнут. — Во-первых, откуда эта хамка? Во-вторых, я волнуюсь: жива ты или утонула в Онеге?!

Ника всплеснула рукой — резко, со свистом.

— Только что был цирк. Савелию из-за тебя неловко.

— Я волновалась, блин!

— О чём? Кофемашина и вывеска? Не переживай, всё в кофейне. Проверь, если хочешь.

Ника скрестила руки. Глаза сверкают вызовом, губы поджаты — воздух между нами натянулся струной.

— Что? Серьёзно? Ника, я волновалась за тебя, — голос дрогнул, руки задрожали.

— Поэтому ты вчера и сегодня засыпала меня сообщениями про вывеску, а ни разу не спросила, как поездка? — Она вскочила, схватила сумку и протиснулась мимо. Плечо задело мой локоть. Запах духов — сладкий, навязчивый — ударил в нос.

— Куда?! — я рванула за ней к двери, встала стеной, спина прижалась к дереву, холод досок пробрал через рубашку.

— К Савелию.

— Никуда не пойдёшь. — Я перекрыла выход, ноги расставлены, кулаки сжаты. — Поговорим. И знай: я не спрашивала про поездку, потому что обиделась.

— Обиделась? Почему?

— В Сортавалу вместе хотели.

Ника открыла рот — ахнула тихо — и закрыла. Плечи расслабились, морщинки у глаз разгладились, взгляд смягчился.

— Думала, просто идея.

— Может, но я думала — Карелию вдвоём осваивать.

— Осваивали. По озёрам ездили.

— Это вылазка. А Сортавала — на день. Мы же планировали.

— Не знала, — тихо сказала она. Гнев растаял, как туман над водой. Глаза виноватые. — Савелий так ждал показать, не хотела отказать. Рада, что позвал — Илья никогда не брал. Прости, Вера.

Четыре слова — и меня сломало. Слёзы хлынули, горло сдавило. Я осела на пол комком, колени ударились о доски больно. Поплакала — и сама себе стала противна.

Ника села рядом, обняла за плечи — рука тёплая, знакомая.

— Эй, я не думала, что для тебя это так важно. Искренне прости.

— Не в этом… — я вдохнула глубоко и едва не вывалила всё: чувствую себя лишней, забываемой, теряю лучшую подругу.

Но звучит по-детски. Не порть момент. Она рядом — используй.

— В чём тогда? — спросила мягко.

— Стресс, — выдохнула я. — Последние дни на нервах, и то, что я не знала, где ты, — добило. Прости, если Савелию неловко сделала.

— Нет, права ты. Надо было написать. День классный, просто потерялась в нём. Но не сейчас. — Она встала и потянула меня. Ноги онемели, поднялась шатко. — Вчера опять у Родиона ночевала?

Я улыбнулась — тепло разлилось.

— Ага.

— Хм-хм, — брови задвигались игриво.

— Скажу прямо: каждый раз с ним — секс. Не повод для бровей.

Она хихикнула тихо, зевнула — усталость в глазах.

— Догадывалась. Слушай, вымоталась за два дня. Лягу пораньше, окей?

— О… ладно, — удивление кольнуло, голос осёкся.

— Хотела поговорить? — уловила паузу.

— Нет, думала — последние дни обсудим, но понимаю. — Я притворилась зевающей. — У меня день длинный.

— Вера, завтра в кофейне наговоримся.

— Верно. — Я шлёпнула себя по лбу шутливо. — Иду к матрасу прислушиваться.

— О-ке-ей, — протянула она, наблюдая, как я, пятясь, отступаю к ступенькам. — Спокойной.

— Спокойной.

В спальне я рухнула на кровать. Матрас прогнулся мягко, простыни прохладой коснулись кожи. Я уставилась в потолок: трещины в штукатурке, тени от луны через окно, серебро света на стенах. Озеро за окном плескало завораживающе.

Что это было?

Самый странный разговор с Никой в жизни. Хуже, чем в детстве в её саду, когда я думала, что умираю, а она ещё даже не понимала, о чём я.

Вздохнула тяжело, перевернулась на бок. Простыня соскользнула, холодок прошёл по бедру. Я схватила телефон, выставила будильник: утро — прогулка по тропе у коров Онеги, свежий воздух, хвоя, мычание развеет муть в голове.

Уведомление: сообщение от Родиона.

Открыла быстро. Сердце екнуло. Я схватилась за него, как за соломинку, чтобы хоть чуть снять камень с груди.

Родион: Надеюсь, веселишься с Никой. Хотел сказать: вчера впечатлён тобой. Горжусь тобой, моя девчонка. Спокойной, зайка.

Губы задрожали, слеза скатилась по щеке — горячая, солёная.

Откуда он знает, что именно сейчас мне это нужно?

Я набрала дрожащими пальцами.

Вера: Спасибо, Родион, много значит. Похоже, шестнадцатая доля карелки делает меня пекарем, да?

Ответ пришёл мгновенно — тепло разлилось внутри.

Родион: Прости, зайка, но шестнадцатая — капля в генах.

Вера: Не принижай корни.

Родион: Не принижаю, объясняю: твоя доля — ничто против моего стопроцентного карела.

Вера: Будь чистокровным — давно в карельских штанах показал бы.

Родион: Всё впереди, зайка. Спокойной. Хотел бы тебя здесь.

Вера: Я тоже. Спокойной, Родион.

Я прижала телефон к груди. Сердце билось, будто через него. Тепло экрана грело кожу. Я уставилась в потолок и выдохнула длинно.

Боже… люблю этого мужчину. Сильно.

Люблю заботу — руки на талии, шёпот в ухо.

Люблю поддразнивания — озорную улыбку, искры в глазах.

Люблю защиту — он чувствует, когда мне плохо, и обнимает крепко.

Люблю его голос — глубокий, будто в кости вибрирует.

Люблю гордость за меня…

Люблю… боже… влюбилась.

— Эй, Вера, подожди, — окликнул Савелий.

Голос низкий, эхом по тропе у коров Онеги. Шаги шлёпают по влажной траве, хвоя хрустит под ботинками. Утренний туман стелется клубами, солнце золотит гранитные вершины Карелии.

Я обернулась у начала тропы. Роса пропитала кроссовки холодом. Воздух свежий, насыщен запахом мокрой земли, коровьей шерсти и далёкого озера. Савелий подбегает, дыхание тяжёлое, рубашка прилипла к широкой груди.

Рано. Я почти не спала. Мысли роятся: Родион и его объятия, кофейня с ароматами выпечки, Ника и вчерашняя размолвка — тяжесть на душе, как мокрый гранит.

— Доброе утро, Савелий, — замедлила шаг, чтобы он догнал.

— Доброе. Не против компании?

— Конечно, — хлопнула его по плечу по-братски.

Шли тропой — поворот, где я как-то врезалась в полуголого Родиона. Потная кожа, рельеф пресса — и жар воспоминаний до сих пор откликается в теле. Сегодня его нет. Жаль. Хотелось бы снова наткнуться на эту «стену».

— Прости, что Нику поздно подбросил. Знал бы, что волнуешься, — предложил бы поесть по пути.

— Ой, не парься. Нормально, — щёки вспыхнули от смущения. — И прости, что с тобой грубо.

Он тихо усмехнулся — звук глубокий, спокойный.

— Смотри: за фигню извиняемся.

— Такое бывает, — подмигнула.

Савелий помолчал и вдруг выдал:

— Хочу, чтобы ты меня уважала. Я Нику люблю по-настоящему.

Я остановилась, ошарашенная, и схватила его за руку повыше локтя — мышцы напряглись.

— Савелий, я тебя уважаю. Тебе показалось, что нет?

— Нет. Спросил Нику — ты занятая. Но вдруг прикрывает? Сомневался.

Конфликты с чужими — не моё. С Никой у меня всё открыто. С другими — мешкаюсь, мирюсь быстро, лишь бы буря ушла.

— Честно, — я пошла дальше, туман холодом лизнул лодыжки. — Стресс… и я чуть-чуть ревновала. Глупо. Я сама Нику подбивала на свидания. Но казалось — отдаляется, и у меня крыша поехала.

— Понимаю. Вы как сёстры.

— Да. После Ильи — только моя, я этим надышаться не могла. Он крал время — и это ранило. Может, флэшбэки. Но ты надёжный парень, честный. Родион хвалит. Сказал: подругу доверишь — ему.

— Рад. Родиона ценю. Вы с ним — пара что надо.

— Мигом всё взорвём, но счастье дарим.

— Ключ, — усмехнулся Савелий. Впереди показалась поляна, коровы мычат вдали, шерсть колышется. — Вопрос можно?

— Спрашивай.

— Илья… как Нику достал? Выходные супер, но она иногда замыкается — в постели тело деревенеет. Обнял — оттаяла, вечер… огонь.

— «Огонь» — зажгли? — хихикнула я, он подхватил, смех гулко раскатился по скалам.

— Парень молчит и наслаждается.

— Румянец выдал, — я ткнула взглядом в его щёки, они алеют.

— Карельская кровь.

— Деталей не проси, но да. Илья измывался. Год она боялась встреч.

— Что он делал?

— Всё и ничего, — я закатила глаза. — Первая любовь — взрыв. А с манипулятором — катастрофа. Он давил на неё, внушал, что с ней «что-то не так», что она «неправильно» чувствует, «не так» выглядит, «не так» целуется. На людях — шаг влево, шаг вправо, и она уже «ошибка».

— Жестоко.

— Ужас. Она тогда сломалась и не понимала, где она настоящая, а где в неё это вбили. Промыли мозги.

— Логично, что теперь извиняется, сомневается. Первый поцелуй — отпрянула, «прости», рванула. Я убеждал: ждал. Часто.

— В любви уверял?

— Да. — Савелий вздохнул тяжело. — Не против хвалить: умница, красотка, добрая. Хотелось бы, чтобы она видела это сама.

— Знакомо. Время — и с правильным парнем поймёт цену. Будь рядом, не давай ей извиняться за всё подряд, покажи здоровые отношения.

— Совет на вес золота. Спасибо, Вера.

— Не за что. Вопросы — ко мне, я эксперт по Нике.

— Держу слово. — Он толкнул меня плечом — дружеский удар, и вдруг стало теплее.

Увидишь, Вера, всё уладится.