Глава 18

* Вера *

Разбитое сердце. Одно. Тошнота подступила к горлу. Что только что произошло?

Я уже видела Родиона злым. И раздражённым. Но таким, как сегодня, никогда.

Будто чужой человек занял его тело и начал крушить всё вокруг. Когда Родион уехал в дом, я минут пять стояла у сарая и не чувствовала ног. Собравшись с силами, зашла внутрь — тишина, только закрытая дверь спальни. Поняла: видеть меня он не хочет. Не стала ждать, пока выйдет. Схватила вещи и побежала домой.

Теперь сижу на неубранной кровати и жду Нику.

По дороге шла, будто в тумане. Отправила ей несколько панических сообщений. Потом ещё десяток из комнаты. Позвонила. Два гудка — и автоответчик.

Ни ответа. Ни одной подруги, когда она нужна мне как воздух.

Дышу тяжело, сердце колотится. Нужно успокоиться. Сегодня много дел — нельзя раскисать.

Соберись, Вера. Ты справишься.

Мне бы Нику. Только она умеет поддержать, выслушать, принести чай и сказать: «Всё наладится».

Трясусь, поднимаюсь, меняю майку. Как будто новая одежда может что-то изменить. Натягиваю шорты, кладу телефон в карман и иду к кофейне. У входа стоит Федька — наш козёл-охранник.

Надёжный, верный... и шумный.

— Бееее! — донёсся его вопль, когда я подошла ближе.

— Привет, Федька, — выдохнула я, прижав ладонь к груди. — Вот это приветствие... Лёгкие качаешь? Надеюсь, для туристов.

Он коротко фыркнул, отошёл в сторону и, махнув хвостом, исчез по тропинке. Я восприняла это как дружеское «доброе утро».

Открыв кофейню, включила свет. Белые стены, аромат кофе и ванили создавали ощущение чистоты и уюта. Недавно мы повесили ставни и картины, и стало теплее. Полки пока пустовали: мы ещё не решили, какой сувенир заказать. Сначала хотели проверить, понравится ли посетителям наша выпечка и кофе.

Но теперь я сомневалась во всём.

Сняла стулья со столов, расставила маленькие вазы, которые недавно принёс Родион. Взяв одну в руки, заметила на керамике засохшую красновато-глиняную глазурь. Внезапно меня пронзила мысль: он ведь сделал их сам. Сказал, что «валялись у него», имея в виду сарай.

Перевернув вазу, не увидела ни подписи, ни метки. Работа была идеальной: изящные линии, оттенок, напоминающий вечерний свет Онеги. Сердце сжалось: нужно было сказать, как они прекрасны… Но теперь поздно. Наверное, это и было то самое дело, от которого его когда-то отвлекли.

В этот момент дверь распахнулась.

— Господи, наконец-то! — выдохнула я с облегчением. — Где ты была? Почему не отвечала на звонки?

Ника стояла у порога, скрестив руки, с плотно сжатыми губами и холодным взглядом. У меня свело живот, тело напряглось.

— Что-то хочешь сказать? — спокойно спросила она.

— Ника, мне нужна подруга. Мы можем забыть, из-за чего ты сердишься? Родион, кажется, расстался со мной, и я…

— Что ты наговорила Савелию? — перебила она.

Я замерла.

— Прогулка, — пробормотала, пытаясь собраться с мыслями.

— Он сказал, что благодарен тебе за вчерашний день. Теперь он понимает, почему я веду себя так странно. Ты рассказала ему про Илью, — голос Ники дрожал от возмущения. — Это правда?

Моё сердце упало. Я вспомнила утренний разговор, нашу прогулку по тропе у Онеги. Осознала, какую боль невольно причинила.

— Я не сказала ничего плохого, — начала, чувствуя, как слова застревают в горле. — Просто рассказала Савелию, что Илья был манипулятивным и мстительным человеком. Ты тогда растерялась, не знала, как себя вести, не понимала, где правда, а где ложь.

— Зачем ты это рассказала? — голос Ники стал тише, но в нём звучала боль.

— Он спросил, что Илья сделал со мной. Я должна была промолчать?

— Должна была, — твёрдо ответила она. — Сказать, что это мой разговор.

— Но какая разница? — удивилась я. — Информация одна и та же, только от другого человека. Ты ничего ему не рассказывала. А он переживал, не понимал, что со мной. Хотел помочь.

— Я не была готова, — резко сказала Ника, и в её глазах мелькнула обида. — Для меня это всё ещё больно. После той истории я до сих пор учусь доверять. Я столько лет искала своё настоящее «я», только начала его обретать, а ты всё разрушила.

— Сказав ему быть терпеливым? — тихо уточнила я. — Это меня разрушило?

— Ты забрала мой рассказ! — вспыхнула Ника. — Мою историю! Я должна была рассказать её сама, своими словами. Он должен был меня услышать, а теперь просто знает. Не от меня, а от тебя. Он теперь жалеет меня!

— Что? Нет, — покачала головой, пытаясь улыбнуться. — Он тебя не жалеет.

— Конечно, ты всё знаешь лучше, — с сарказмом сказала Ника. — Ты ведь не была рядом, когда мы обменивались взглядами. Ты не видела, как он на меня смотрел. У тебя не было права рассказывать.

— Я сделала это как подруга, — тихо сказала я.

— Ты понятия не имеешь, что значит быть настоящей подругой! — её слова ударили, как пощёчина.

— Что? — вскинула голову, чувствуя, как кровь прилила к лицу. — Я не знаю, как быть подругой? Это ты пропадаешь, когда я нуждаюсь в тебе!

— Точно, — резко ответила Ника. — Когда я нуждаюсь в тебе, тебя нет. Ты когда-нибудь интересовалась, как у нас с Савелием? Волновало ли тебя, что я чувствую, когда ты при нём говоришь что-то неловкое? Нет! Тебе было всё равно: ты играла в кофейню и бегала за Родионом.

— Я не бегала за ним! — вспыхнула я.

Ника горько усмехнулась:

— Он ведь отталкивал тебя, а ты всё равно лезла, снова и снова.

— Что ты сказала? — мой голос сорвался на шёпот. — Он сказал тебе, что не хочет быть со мной?

— Да, — ответила Ника, не отводя взгляда. — Он говорил Мирону и Лёхе, что хочет держаться от нас подальше.

Слова ударили, как удар под рёбра. Горло пересохло, пальцы дрожали. Я сжала руки, чтобы не расплакаться, но горячая слеза всё же скатилась по щеке.

— Я не знала, — сказала едва слышно.

— Вот именно, — Ника делает шаг ближе. — Ты никого не слушаешь, кроме себя. Ты занята своим отражением, но теперь даже не понимаешь, кто ты.

Эти слова режут по нервам. Поднимаю глаза, и внутри всё сжимается.

— Ты говорила: сделай кофейню уютнее, пробуйте себя! Возможно, так я найду себя.

— Ошиблась! — Ника всплёскивает руками. — Это не твоя жизнь, Вера. Ты приехала, чтобы разобраться, кто ты, а вцепилась в чужой проект и мужчину, будто без них тебя нет. Ты всё перепутала.

— А если нет? — мой голос срывается, я делаю шаг вперёд. — Может, это то, что я искала? Место, кофейня, Родион. Может, в этом смысл?

— Уверена? — Ника прищуривается.

Я открываю рот, но молчу.

— Ты приехала найти себя, а потеряла. Меня, себя, всё.

В кофейне тишина. За окном шумит Онега — последний звук, связывающий нас с миром.

Вдруг она права? Думаю я, стоя посреди кофейни. В груди что-то сжимается, не знаю, что делать.

Смотрю вокруг: мягкий свет, выпечка, аромат мёда, фотографии у окна. Это мой путь и усилия. И понимаю: это моё. Даже если проект начинался с чужой идеи, он помог мне понять, кто я.

Я — не сдающаяся. Я — умеющая работать. Я — человек, который всегда доводит начатое до конца. Я — та, кто наполняет это место теплом и смыслом. Я — рукодельница, пекарь и человек, которому не всё равно.

Возможно, я потерялась. Но на этом пути я нахожу себя. Поднимаю глаза на Нику. Её взгляд — холодный, вызывающий, ревнивый.

Собираю дыхание и говорю твёрдо:

— Ты ошибаешься. Я нашла себя. Может, это ты не хочешь это видеть.

Сказав это, я впервые ощущаю свою силу.

— Ты всегда вела себя так, будто я уступаю тебе в нашей дружбе. Я устала быть «той, кто отстаёт». Если бы ты действительно посмотрела на меня, то увидела бы, что я изменилась. Я работала, повзрослела, думала по-новому. Да, я забыла спросить о твоих делах, и мне жаль. Но я не позволю тебе обесценить мой опыт и рост.

Ника вспыхивает, её губы дрожат:

— Я ничего не хочу обесценивать, Вера. Я просто хотела, чтобы ты поняла…

— Что я больше ни в чём не виновата? — перебиваю я. — Тебе стоит задуматься о себе. Попробуй понять, кто ты, прежде чем нырять в новые отношения. Если тебя задела моя беседа с Савелием, может, ты ещё не готова двигаться дальше. Не перекладывай свою боль на меня!

— Не верю, — шепчет она, качая головой. — Возможно, ты нашла себя. Но мне не нравится новая Вера, которую я вижу.

Я сжимаю губы:

— Потому что я перестала соглашаться? Или потому, что впервые начала защищать себя?

— Потому что ты перестала понимать, что происходит. Жизнь — это не только ты и твои «успехи», — она скрещивает руки, её глаза сверкают гневом. — Хотелось бы услышать одно: почему Родион тебя бросил?

Сердце сжимается.

— Что? — шепчу я.

— Ты ведь что-то сделала, верно? — продолжает Ника. — Перешла все границы.

Горло сдавливает, слова тонут.

— Я… — пытаюсь вдохнуть. — Зашла в его мастерскую без разрешения.

— Вот именно, — кивает она. Голос становится ледяным. — Нарушила его личное пространство. У него есть вещи, которые он никому не показывает. Ты вторглась туда. Не все живут напоказ. Некоторые открываются, когда готовы. А ты всё хочешь сразу. Тебе нужно внимание, подтверждение, восхищение — и это немедленно. Ну что ж, дождалась. Это вернулось к тебе.

Она разворачивается к двери.

— Ника, подожди! — кричу я. — Давай поговорим. Не уходи так...

— Я устала, — отвечает она, не оборачиваясь. — От разговоров, оправданий. Мне нужна тишина.

Дверь тихо закрывается, остаётся оглушительная тишина.

Я медленно опускаюсь на пол. Колени подгибаются, ладони закрывают лицо. Горячие слёзы текут вниз, дыхание сбивается. Всё вокруг — стулья, запах кофе, вазы Родиона — кажется чужим, словно этот уют вдруг исчез.

Что, если она права?

А что, если это всё, что у меня осталось?

Я пишу дрожащими пальцами:

Вера: Ника, вернись. Поговорим. Не хочу оставлять нас в ссоре.

Вера: Мы никогда так не делали — не держали обиды.

Вера: Всегда обсуждали всё. Скажи, что сможем и сейчас.

Отправляю.

Прочитано. Тишина.

Пауза. Сердце бьётся где-то в горле.

Вера: Родион, я приходила, но тебя не было... Хочу извиниться. Пожалуйста, поговори.

Вера: Мне плохо без тебя. Не хочу ругаться. Мы можем понять друг друга?

Вера: Прости, что влезла куда не надо. Просто хотела узнать тебя ближе. Ответь, пожалуйста.

Телефон молчит. Только экран мигает белым в темноте комнаты.

Вера: Кто-нибудь... Пожалуйста. Хоть кто-нибудь поговори со мной.

Курсор мигает, но ответа нет. И это молчание звучит как самое страшное слово.

Когда дверь кофейни распахивается, я опускаю взгляд. Сердце ухает, дыхание застревает. Надеюсь, это Родион или Ника.

Поднимаю глаза — и вижу Лёху. Надежда рассыпается, как стекло.

Проходит два дня. Два пустых дня, когда никто не подаёт знака.

Я пеку, убираю, украшаю кофейню и пытаюсь не думать о последних разговорах. Родион зол, Ника холодна.

Эгоистичная. Самовлюблённая. Навязчивая. Плохая подруга. Увязла в мужчине, которого не знаю.

Повторяю эти слова, пока они не режут. Может, я и правда утратила грань, ушла в себя, перестала слушать.

Эти дни тянутся мучительно. Особенно вечера — дом пуст, руки не заняты, нечего делать, кроме как прижимать телефон в ожидании ответа. Но его нет.

— Не сдерживай восторг от нашей встречи, — шутит Лёха, хлопнув дверью.

Я пытаюсь улыбнуться, губы не слушаются. Внутри натянута тонкая нить — стоит тронуть, и она лопнет.

— Что случилось? — спрашивает он, подходя к стойке.

Три простых слова, и защита рухнула.

Я моргнула, и слёзы, которые сдерживала два дня, хлынули сами собой. Губы задрожали, я закрыла лицо руками.

— Прости… — прошептала едва слышно.

— Не извиняйся, — мягко сказал он, обходя стойку. Положил руку мне на плечо, другой обнял за спину. Я прижалась лбом к его груди, вдохнула запах леса и муки — чужой, но тёплый, живой. Сейчас мне нужно было чьё-то присутствие, просто плечо. Родион… даже не знаю, остался ли он в моей жизни.

— Что стряслось? — тихо спросил он.

Я вытерла слёзы, отступила.

— Тяжёлые дни.

— Из-за Ники?

— Ты знаешь?

— Савелий говорил со мной вчера. Беспокоится за вас обеих, — Лёха поднял мой подбородок, посмотрел внимательно. — Как ты?

Я всхлипнула, покачала головой.

— Плохо, Лёха. Всё рушится, и я не знаю, как собрать это обратно.

Он взял меня за руку, подвёл к столу, подвинул стул, усадил. Потом пошёл за прилавок, достал чайник и тарелку. Через минуту передо мной дымился чай и лежала горячая лепёшка. Он разрезал её, половину положил на салфетку, вторую оставил мне.

— Говори, — попросил он. — Что там случилось?

— Уверен, что хочешь знать?

Он кивнул.

— Конечно. Мы теперь одна команда, здесь принято помогать.

Я отломила кусочек лепёшки. Сладкий запах масла немного вернул меня к жизни.

— Всё началось с Родиона, — начала я, чувствуя стыд. — Мы были у него… он получил звонок, и я вышла из комнаты, не хотела мешать. Потом заметила открытые двери в сарай и зашла.

— В его мастерскую? — спросил Лёха, морщась.

— Хотела найти мойку высокого давления, — призналась я. — Но не ожидала того, что увидела.

— Да уж, туда он никого не пускает, — сказал Лёха.

— А зачем? — вырвалось у меня. — Его гончарные работы — просто чудо. Таких ваз я никогда не видела. Он мог бы продавать их, делиться с людьми!

Лёха задумчиво посмотрел на меня и вздохнул:

— Он не умеет делиться тем, что любит. Боится, что отберут. Поэтому прячет.

Я молчала, чувствуя острое сожаление. За злость Родиона, за слова Ники, за то, как нелепо всё вышло.

— Согласен, — сказал Лёха, откидываясь на стул. — Но это часть его жизни, которой он почти ни с кем не делится. Историю знает только он сам.

И вдруг я поняла: именно так следовало ответить Савелию, когда он спросил про Нику.

Господи, какая же я глупая.

— Понимаю, — прошептала я.

— Что он сказал, когда застал тебя в мастерской? — спросил Лёха.

— Накричал. По делу, — я почувствовала, как меня обдало жаром. — Велел уйти, и с тех пор мы не общаемся. Если задуматься, я не могу его винить. Я была так поглощена собой, что не подумала, как ему тяжело. Писала, звонила, ходила, но… тишина.

Лёха почесал щёку и замолчал.

— Наверное, не должен говорить, но скажу, — он посмотрел на меня поверх чашки. — Он неравнодушен к тебе, Вера. Это точно.

Я покачала головой.

— Лёха, не надо утешать. Он ясно дал понять, что не хочет меня видеть.

Лёха усмехнулся.

— Я его знаю всю жизнь. Никогда не видел его таким, как с тобой. Между вами что-то есть, и это не отпускает. Дай ему время, остынет. Не сдавайся.

— Он сказал, что придёт завтра, — я нервно сжала руки. — Может, у меня получится извиниться. Попросить прощения.

— А что завтра? — спросил Лёха.

— Открытие нашей кофейни. Официальное. Я отправила письма в туркомпании, чтобы они знали: в Янишполе появилось новое место, куда можно заехать после поездки к камню деда Семёна. С выпечкой, кофе, пирогами... — у меня сводит живот от волнения.

— Значит, премьера, — кивнул он одобрительно.

— Похоже на то.

— Поздравляю, зайка. Ты действительно всё изменила. Место оживёт.

— Спасибо, Лёха, — выдохнула я, и на миг стало легче.

Он протянул руку и сжал мою ладонь.

— Что бы ни случилось с Никой и Родионом, не бойся. Такие связи просто так не разрываются. Подумают, выдохнут и вернутся. Мы с Родионом тоже не раз ссорились, но дружба от этого становилась только крепче. Всё будет хорошо. — Он слегка сжал мою руку. — Держись, Вера. И... Ты правда хочешь открыть ему сердце? Любишь его?

Мои щёки вспыхнули. Возразить было нечего.

— Да, наверное... люблю. Раньше я никого не любила по-настоящему, если не считать книжных фантазий. А с Родионом всё иначе. Он трудный, но живой. Злит, поддерживает, защищает, помогает увидеть в себе больше, чем я думала. Рядом с ним я на своём месте.

Лёха искренне улыбнулся.

— Вот видишь. Ты уже не та, кем приехала сюда. Посмотри на кофейню — это всё твои руки. Значит, ты хотела найти себя и нашла. Правда, путь был непростым.

Я благодарно кивнула, но внутри осталась пустота: какой смысл, если поделиться не с кем?

От мыслей о завтрашнем дне по спине пробежал холодок. Всё может рухнуть. Что, если никто не придёт? Что, если я снова останусь одна — без Ники, без него?

Перед глазами мелькали лица: Родиона — хмурого, уставшего. Ники — злого, обиженного, но такого родного.

Придут ли они завтра? Или повернут в другую сторону, не желая даже смотреть в мою сторону?