Глава 19

* Родион *

Не заставляйте меня это делать. Не в этот раз.

Не спрашивайте ни о чем.

Не сейчас, когда…

Ладно.

Уровень злости по шкале от одного до десяти — сто двадцать три.

Довольны?

— Родион, я хочу быть честной, — сказала мама, ставя чашку чая на стол.

Я молчал, глядя на плотные красные шторы с золотым кантом. Квартира в Москве была чужой и слишком нарядной. Она сильно отличалась от нашего дома в Янишполе, где всегда пахло деревом и тестом.

Я был здесь уже два дня. Отец за это время не сказал ни слова. Вчера мы ездили к врачу — меня не взяли. Они вернулись еще более уставшими, значит, новости плохие.

— Ты хочешь быть честной? — тихо спросил я, чувствуя горечь в горле.

Мама тяжело вздохнула.

— Наверное, я это заслужила, — сказала она, опустив взгляд.

Я провел рукой по волосам, стараясь сдержать эмоции.

— Что вы думали, когда решили все скрыть? — прошептал я, чтобы отец не услышал. — У нас с ним, может, и не идеальные отношения, но это не дает вам права оставлять меня в неведении.

Она смущенно переступила с ноги на ногу.

— Я понимаю тебя, сынок, — тихо сказала она. — И ты знаешь, я тебя очень люблю. Но последние годы я тратила все силы, чтобы поддерживать мир между вами. Я была посредником. — Она вытерла слезы. — Но я так устала, Родион. От постоянных ссор, упреков, громких слов. Видеть, как два самых важных человека в моей жизни становятся врагами, невыносимо. Я не выдержу, если вы снова поссоритесь. Может, тебе стоит уехать… пока я не разберусь с ним.

— Думаешь, я уеду прямо сейчас? — мой голос сорвался. — После того, как узнал, что отец болен? Я никуда не поеду.

— Он болен, Родион, — тихо сказала она. — И твое присутствие для него — дополнительный стресс.

— Очень жаль, — холодно ответил я.

Телефон на столе вибрировал. Мама успела увидеть имя на экране, прежде чем я взял его.

— Это Вера?

— Похоже, да, — ответил я, убирая телефон в карман.

— Зина говорила, что вы встречаетесь.

— Зине лучше печь свои пироги, а не лезть в мои дела.

— Что-то произошло между вами? — осторожно спросила она.

— Неважно, — резко встал и начал ходить из угла в угол. — Скажи лучше, что сказал врач.

— Родион, я не могу сейчас говорить о болезни твоего отца. Мне нужно хоть на минуту перестать об этом думать.

Я остановился и сжал кулаки.

— Мама, невозможно просто не думать о проблемах. Как ты забыла о Коле? О том, что кофейня на грани закрытия? О том, что мы живем на последние деньги? Жизнь не спрячешь под ковер, надеясь, что она исчезнет. Это не поможет. Я здесь, потому что я член семьи. Пусть я опоздал с этим, но я все равно остался. И я не позволю снова считать меня чужим. Я не хочу быть вашей «черной овцой».

— Тогда не стоило просить «вырваться на свободу», — раздался низкий, севший голос от двери.

Отец вошел, опираясь на трость. Его шаги были тяжелыми, дыхание прерывистым. Он сел в кресло, мама тут же подошла, поправила подушку и коснулась его щеки.

— Принести воды? — заботливо спросила она.

— Да, милая. Немного.

Мама собралась уйти, но я поднял руку, останавливая ее.

— Я сам, — коротко сказал я и кивнул на кресло рядом с отцом.

Пусть присядет.

Я видел усталость в её глазах — она едва держалась. Он болел, и она была на пределе. Но эту тишину между нами нужно было нарушить.

Ставлю стакан воды на тумбочку. В груди неприятно ноет. Воздух плотный, как от жара в печи.

Понимаю: разговор неизбежен. Возможно, снова всё испорчу, но молчать дальше не могу.

Смотрю на родителей: они сидят рядом, держась за руки. Мама нежно поглаживает его пальцы, а он отвечает ей тем же тихим, ласковым взглядом, который я помню с детства. Таким же взглядом он смотрел и на меня. Помню, как мы стояли у печи, месили тесто, и он говорил: «Вот, сын, по-малоховски — с душой, с терпением». Когда я впервые сделал хлеб так же, он улыбнулся мне с гордостью.

Куда всё это исчезло? И почему так долго не возвращается? Пора разобраться.

Приношу второй стакан воды и ставлю его на стол между ними. Они делают по глотку, я прочищаю горло.

— Я не хотел уходить из семьи. Просто хотел попробовать что-то своё, создать, как ты, отец, сделал с кофейней.

Провожу языком по зубам, ловлю взгляд отца.

— Это никогда не было против вас. Это было обо мне. О том, чтобы доказать себе… и тебе, что я чего-то стою.

— Твоя ценность была с нами, в Янишполе, — хрипло говорит он. — Но мы оказались для тебя недостаточно значимы.

— Нет, — выдыхаю я. — На вашей высоте я не был.

У каждого свой путь. Коля — твоя гордость, пекарь. Лёха с Мироном основали своё дело, научили людей жить и двигаться. Савелий с Никой — их пекарня известна по всей Карелии. А я… хотел чего-то своего, чем ты бы гордился. Хотел, чтобы ты смотрел на меня, как на Колю, — с любовью, без условий.

Отец вскидывает руки, как будто защищаясь.

— Конечно, я тебя люблю, — резко говорит он, отводит взгляд. Слова повисают в воздухе, оставляя неловкость.

— Правда? — подхожу ближе и опускаюсь перед ним на корточки. — Правда любишь? Или ты всё ещё винишь меня за Колю?

Он опускает глаза, плечи опускаются. Вопрос пробивает брешь в его броне. Минуту он молчит, затем говорит тихо, с хрипотцой:

— Я злюсь, что он умер. Я мог потерять вас обоих.

Чувствую, как ком в горле мешает дышать.

— Каждый раз, вспоминая тот день, я злюсь, — продолжает он, сжимая кулаки.

Дыхание сбивается, начинаю кашлять. Мама наклоняется, хлопает его по спине, подаёт воду. Он делает пару глотков, морщится и говорит:

— Всё можно было избежать. Просто будьте осторожнее. Думайте головой. Я бы сейчас не считал последние минуты. Если бы тогда погиб ты, а Коля остался, я бы злился так же. Потому что мы оба поступили безрассудно. Твоя мать чуть не сломалась. А у меня, — он касается груди, — осталась дыра: я мог потерять не одного, а двух сыновей.

Он устало проводит ладонью по лицу, давит пальцами в переносицу и откидывается в кресло.

— Пап, я… я не знал, — шепчу я. — Думал…

— Знаю, что думал, — его голос становится тише. — Может, виноват я сам. Никогда не сказал прямо. Но, Родион… я всё ещё злюсь. И, наверное, буду, пока жив. За то, что не понял, как важно думать не только о себе.

Не выдерживаю. Делаю шаг, протягиваю руку, обхватываю его пальцы. Он неожиданно сжимает мою ладонь, подносит к губам и целует костяшки. Пока мама рядом сдерживает слёзы, он прижимает наши сцепленные руки к щеке.

— Я мог потерять вас обоих, — его голос полон боли, и меня ломает изнутри.

— Прости, — наклоняюсь, прижимаю лоб к его лбу, ладонью кладу ему на затылок. — Прости, пап. Мне так жаль.

— Люблю тебя, сын, — говорит он почти шёпотом.

Горло сдавливает, дыхание вырывается рыданием. Слезы текут по щекам.

— И я тебя люблю, пап, — выдохнул я.

Мы сидим, обнявшись: мама рядом с рукой на его плече, я напротив отца. Чувствую, как он дышит тяжело, но жив. И впервые за долгие годы в доме снова стало светло.