Глава 10 · Холсты и свадьба

Марко не пришлось отдыхать после нескольких часов скачки по предгорьям и зимнему тракту туда-сюда. Сейчас он стоял перед большим, в полтора человеческих роста, полотном в мастерской Лодовико – один, в абсолютной тишине, потому что мессир Армандо вышел после некоторых наставлений и подсказок – вышел, чтоб не мешать.

Несмотря на приближение ночи, мастерская была максимально ярко освещена – свечи горели повсюду. И в огромной подвесной лампе, и в специальных канделябрах по бокам картины, и на каминной полке – где их только не было! Марко пытался выполнить распоряжение Совета – с северо-запада к Ледяным пустошам катилась волна лютого холода, на пути которой встречалось около десятка городов и бессчетное количество деревушек, хуторов и ферм. Совет спрашивал, нужна ли помощь кого-то из Третьего Храма, если мессир Лодовико недостаточно окреп после ранения.

Синомбре прочел бумагу, с надеждой покосился на мессира Армандо, но тот только улыбнулся уголком рта.

– Если я верно оценил твои способности – ты справишься.

– А если нет?

– Ну тогда, мальчик, – сухо ответил отец Лодовико, – первым городишкам и весям на пути мороза очень и очень не повезло, как и всем последующим. Разве только другие замерзнут позже. Я бы и рад помочь, но на полотне должна быть свежая отметка Печати Леонардо. Не забывай, у меня ее в нужном виде нет. Ты же чувствуешь, как быстро холодает – с самого утра?

– Но ведь я никогда не видел этих мест…

– Не имеет значения для истинного мастера, что он видел, а что нет. Нужное тебе сфумато написано прапрадедом Лодовико, Ди Йэло Первым, который специально для этого одолел многомесячный путь на север – сделать набросок, запечатлеть в памяти пейзажи и завершить картину уже по возвращении. С тех пор холод покорился сумарийцам. Ты думаешь, кто-то из нас, я или мой сын, побывали в тех местах, куда стремились десятки людей, а возвращались единицы? Уверяю тебя, нет. Пользуйся воображением и своим мастерством…

Легко сказать! Что-то эта рекомендация далековато ушла от работы с театральными декорациями! Там другое творчество. Сейчас Марко меньше всего думал о прекрасной белокурой девушке, оставшейся в одиночестве совсем рядом, за стеной. В самом начале ночи он слышал какие-то звуки, означавшие возню Бьянки с мебелью. Чего-то другого трудно было ожидать, по-хорошему, отвезти бы ее к родителям, и пусть бы куковала у них до свадьбы.

…и всего, что за ней последует…

Тьфу ты! Мысленно Синомбре дал себе подзатыльник – посильнее того, что достался Донателло в лесу при пререкании с фермерами. Он давно не был робким юношей – собственно, он никогда им не был, как и все дети, рано предоставленные сами себе, Марко взрослел и созревал крайне быстро. Также он постепенно осознал, что внешность мужчины не самое главное для соблазнения. Веселый нрав, остроумие, грамотная речь, умение видеть маленькие слабости женщин и потакать им, а еще щедрость, порой на блеск золота. При пустом кармане ее заменит другая щедрость, уже на любезности, ласки и комплименты. Но тут предстояло длительное время (как минимум до весны) быть рядом с той, кого изначально соблазнить не планировал. Также Марко некстати вспомнил про особу, что написала мессиру Армандо о бегстве Бьянки. Странно, что при репутации Лодовико у него имелась постоянная и, судя по всему, преданная любовница. Только бы держаться подальше от такой преданности, раз уж мэйс Ди Эстелар развлекается игрой с самым настоящим предательством той, кто явно считает ее близкой подругой! Если мессиру Армандо так нужен шпион в Первом Храме, пусть попробует поискать его… ее… через другую постель.

«Так. О женщинах я буду думать потом…»

Сейчас же перед Синомбре находилась картина, написанная почти четыреста лет назад. Картина, с которой слуги по приказанию мессира Армандо уже бережно сняли покров из плотной ткани, защищающий от пыли, и установили этот шедевр, заключенный в самую простую и гладкую деревянную раму, на специальные подпорки. Когда они вышли, Ди Йэло-старший дал краткое напутствие, указал на нужные краски… и все.

Марко как будто смотрел в сердце холода, душой уже пребывая в таинстве замысла того, кто написал картину, – Лодовико Ди Йэло Первого. Его последователи, были ли они потомками или просто сторонними мастерами, вносили точечные дополнения – виртуозно и последовательно, год за годом, слой за слоем, но так, чтобы сохранить целое. Перед восхищенным взором зрителя сияло грозное великолепие бескрайних снегов, ледяных глыб и торосов, состоящее из многообразия оттенков белого, голубого, серого, даже цвета морской волны над белым песком галантского побережья – в тех местах, где лед был спрессован тысячелетиями. Сверху разливалось бездонное синее небо, как будто вобравшее в себя мертвенно-холодное дыхание океана. Откуда каждый год к зиме приходит лютая, жесточайшая стужа? Говорят, хрустальную сферу небесного свода около пяти сотен лет назад продырявило какое-то космическое тело и вот в эту-то дыру и сквозит холодом вечности, когда в зимнее время сфера вместе с заключенной в ней планетой совершает положенный оборот. А осколки синего стекла небесной сферы можно и по сей день найти в северных краях.

Воображение и мастерство… Да будет так. Где-то там, на безжалостно сияющем синевой небе, в гигантской дыре хрустальной сферы зарождался полупрозрачный клубок стужи. Марко как будто видел его – между невероятно тонкими слоями покрывающих холст красок. Кисть из волоса колонка неистово, быстро, точечно и метко прошлась по полотну великого мастера. Мягкие лессировки построили защиту, углубили цвет, подарили новую жизнь красочному слою на дне мельчайших трещинок, в изобилии разбегающихся по старинному холсту. Кисть не штурмовала полотно – она ласкала его, словно терпеливый любовник, ждущий нежного отклика застенчивой прелестницы.

Осталось нанести закрепляющий раствор из специального распылителя – и все.

И когда под утро, в растушеванных сумерках, в окружении сотен догоревших свечей, Марко Синомбре закончил многочасовую работу, мороз отступил. С укутанного пушистыми облаками неба падали тяжелые и редкие хлопья снега, просыпались притихшие жилища и их обитатели, радующиеся хорошей погоде. Тот же, кто был этому причиной, сладко спал прямо на полу перед картиной Лодовико Ди Йэло Первого, использовав в качестве постели стянутый со стены и небрежно скомканный гобелен. Просто мягче ничего не нашлось, а преодолеть порог мастерской и добраться до постели для Марко было выше сил. Он сладко проспал до часу пополудни. Будить его, естественно, никто не осмелился, а пробуждение состоялось из-за некоторого шума, создаваемого тем, кто явился в мастерскую для уборки. Оплывшие и погасшие свечи, застывшие лужи воска, пятна краски и растворителя, истертые и даже сломанные кисти – все это требовало порядка.

– Какого… – Всклокоченный и недовольный Синомбре избавился от гобелена, в который поутру завернулся, будто гусеница в лист дерева, ибо несколько замерз.

Слуга, возившийся с ведром, тряпками и скребком для свечного воска, ойкнул от неожиданности. Мессира он не приметил, приняв гобеленовый кокон на полу за неодушевленный объект. Не получилось исправить досадное упущение, шустро метнувшись к дверям, поскольку самого слугу заметил мессир Лодовико. Это был тот самый высокий веснушчатый парень, который возился с установкой брачного сфумато в первый день пребывания подменыша в Белом замке.

– Прошу простить, мессир, – низко поклонился слуга. – Я думал, тут никого нету.

«Как кстати!..»

– Пустое. – Марко кое-как встал, выпрямляя затекшую спину.

Чувствовал он себя так, словно таскал всю ночь бревна. Левая рука горела и ныла вся – от плеча до кончиков пальцев, а суставы будто выламывало изнутри. На этом фоне болезненно-зудящие ощущения в месте имитации раны на груди казались самым настоящим подарком. Кстати, теперь остались только швы – металлические скобы с заживающей поверхности исчезли. Вот это работенка!.. Кажется, мессир Армандо тоже всю ночь провел у мольберта. Вместе с тем Марко чувствовал колоссальное удовлетворение. Он понимал, что все получилось, – и ликовал в душе, как сделал бы любой, кто поднялся на ступеньку выше в освоении какого-либо мастерства. Усталость пройдет, боль отступит. Эх, будь он сейчас в палаццо предательницы Оттавии, красотка непременно нашла бы среди своих наперсниц кого-нибудь для массажа.

– Как твое имя? – спросил Марко, наткнувшийся на несколько озадаченный взгляд конопатого парня.

Видимо, как и в случае с поданной Донателло рукой, вопрос был нетипичным действием… Тьфу! Эолова башка! А если Лодовико это имя знал? Но теперь уж оправдываться и объяснять все провалами в памяти глупо. Мало ли, мессир чего-то позабыл спросонья.

– Руфино, мессир рыцарь.

Имя как будто шло в комплекте с веснушками и рыжими вихрами, легко запомнить[19].

– Распорядись о бане и обеде.

Марко отчетливо услышал, как бурчало в его собственном желудке, он же со вчерашнего утра ничего толком не ел, разве что по дороге в мастерскую вечером перехватил услужливо подсунутый кем-то кусок ветчины с хлебом.

Руфино поклонился, собираясь выполнить приказ хозяина, но не успел, потому что услышал еще один:

– Убери брачное сфумато из моей спальни. Унеси… сюда, что ли. Оставь укрытым. Да, и хорош лапать, я запомнил.

– Мессир… – Парень покраснел до корней волос, но Марко махнул рукой.

– Вообще-то это твоя хозяйка. Будущая. Кстати, она уже в замке. И… давай-ка, скажи мне, что ты делал перед тем, как установил тот портрет? Не торопись, вспомни.

Ответ выбил Синомбре из колеи.

– Дык это, как обыкновенно, ваша милость… Как обычно, прибрался. Уносил бутылки, те, что еще остались, менял битое зеркало…

Зеркало? Ну да, там же были царапины на раме, верно, и похоже, что не в первый раз. А вот бутылки… Лодовико был пьяницей? Час от часу не легче! Судя по тому, как быстро конопатый Руфино опустил глаза, такая уборка в покоях мессира была для него не в новинку. Но ведь дело не только в этом!

– Нет, – небрежно бросил Марко, – я не спрашиваю, что ты делаешь обычно. Я хочу знать, что ты выносил из моей спальни. Перед тем, как принес брачный портрет мэйс Ди Боске. Холст с наброском, где он?

Парень яростно поскреб в затылке широкой пятерней.

– Где… Там же, где осколки зеркала, все прочее. В помойке, наверное.

– Кто велел выбросить картину? – с деланым равнодушием в голосе спросил Синомбре.

Пауза. Пауза, чтоб ее! В сопровождении крайне недоуменного взгляда.

– Дык вы же сами просили… – Рыжий наморщил лоб, с подозрением уставившись на хозяина. – Если вдруг вернетесь, просили. А в каком виде вы вернулись, то понятно, батюшка ваш много кого отправил восвояси, мол, вам покой нужен, сюда было запрещено входить цельных пять дней… пока вы лечились, значит.

Вот это вся муть всплыла со дна![20]

Вроде бы что такого, Лодовико просто попросил слугу выкинуть неудачный набросок, но Марко никак не мог выбросить из головы эту навязчивую мысль. Что значит «если вернетесь»? Лодовико предполагал смертельный исход дуэли?

– Ты ведь прислуживаешь в мастерской и моих покоях постоянно?

– Ну да…

– Хорошо.

«Хорошо! Так почему тебя не рассчитали со всеми прочими, кто пересекался с младшим Ди Йэло каждый день?»

Уборка бутылок и разбитого зеркала – не в первый раз. Лодовико бил зеркала в припадке пьяного угара? Спросить насчет Руфино прямо в лоб у мессира Армандо? Он не выставил парня вон, как прочих. Набрать новых слуг, не тронув одного из старых, близких к Лодовико… Ох, что-то тут не так! Синомбре решил последовать своему интуитивному неприятию ситуации – прежде чем задавать Армандо новые вопросы. Точнее, он их не хотел задавать.

– Придется тебе, друг мой, вернуться на помойку. Если найдешь то, что выкинул, с меня гольдано. Отцу знать не надо, понял?

– Да, ваша милость. – Голос парня энтузиазмом не переполнился, но необходимость рыться в мусоре частично окупалась обещанным золотым, поскольку его жалованье в месяц едва ли превышало десять таковых.

– А как тебе показался сам набросок? – Синомбре постарался, чтобы этот вопрос звучал еще небрежнее, чем предыдущие.

Мол, знаю, что великолепно, но лишнее подтверждение не помешает.

– Не помню, мессир, – поторопился ответить Руфино. – Не приглядывался, клянусь головой Пана. Не смотрел на него вовсе.

Он буквально сбежал из мастерской, дав богатейшую пищу для размышлений. Актер из Руфино, как рейтар из старой бабки! Парень лжет. Что-то он видел, да притом такое, что сейчас, при воспоминании, заставило его физиономию побледнеть под слоем веснушек. Ди Йэло-младший дал крайне странное распоряжение слуге: выбросить набросок, если вернется. Он предполагал, что может и не вернуться – и вот тогда полустертый эскиз не будет иметь никакого значения? А Ди Йэло-старший определенно скрывает нечто от исполнителя главной роли в своем спектакле, и это обстоятельство беспокоило и настораживало больше всего.

Свадьба состоялась быстрее, чем планировалось изначально, через три дня с момента погони за невестой. Такая скоропалительность в сложившейся ситуации никого не удивила, потому что новости разнеслись со скоростью лесного пожара в летнем пекле галантской сельвы. Как и положено, каждый болтун добавлял в булочку свежих сплетен свою изюминку. Всем сословиям как будто больше нечем было заняться, только обсуждать пикантные подробности, начиная с неожиданной попытки бегства мэйс Бьянки. Причем с вовлечением в план другой знатной девицы, брат которой разве что укоризненно покачал головой и погрозил пальцем, но ничего так и не сказал. Сама знатная девица, мэйс Лусия, все отрицала с очаровательно-простодушным выражением лица и, кстати, избавилась от своего траурного платья, так что визиты женихов возобновились.

Семья Ди Боске замкнулась в ледяном молчании, никого не принимая, но это не значило, что внешнее спокойствие соответствовало истинному настроению. Мессира Джанно едва не хватил апоплексический удар, а мэйс Валентина в трогательном порыве единодушия с мужем перебрала все эпитеты-синонимы к слову «неблагодарная», которое было снова брошено в адрес дочери. Чета Ди Боске не стала терять времени и, предполагая, что Лодовико Ди Йэло мог форсировать события, отведав свадебный пряник до самого факта бракосочетания, ускорила перевозку вещей дочери в Белый замок. Перед Ди Боске стояла дилемма: приехать-таки на свадьбу, как планировалось изначально, или воздержаться от визита, но с одинаковым результатом – быть осмеянными сплетниками всех мастей. Джанно Ди Боске думал недолго. Он написал будущему зятю и мессиру Армандо о том, что сожалеет о недопустимом поведении дочери, спровоцировавшем обострение его давнего недуга – не иначе на нервной почве, а потому не считает возможным для себя и супруги присутствовать на церемонии.

Несколько писем с такими же отказами поступило от ранее приглашенных знатных семей. Для кого-то скандальная история с погоней за сбежавшей невестой была только видимым предлогом – лишний раз не хотели пересекаться с семьей Ди Йэло за одним столом. В то же время и мессир Армандо должен был хорошо понимать – при сложившихся пикантных обстоятельствах затягивать со свадьбой не стоит.

Кстати, о столе. За этим-то самым столом по вечерам и видел Бьянку сам жених, а точнее тот, кто оказался на его месте. Ди Йэло-старший велел накрывать для них троих, а после совместной трапезы мэйс Бьянка тут же стремилась поскорее удалиться в свои комнаты.

– Мессиру Лодовико нравится это платье? – спросила она при первой же встрече, опуская глаза и давая понять, что берет назад свое резкое высказывание у разбитой дверцы возка.

Синее дорожное платье из толстой шерстяной ткани вместе с какой-то скромной брошью было убрано куда подальше. Девушка надела одно из тех платьев, что были приготовлены для нее по желанию жениха. Да, во вкусе Ди Йэло-младшему не откажешь. Сочетание тафты и бархата, тот же синий цвет, разбавленный искусным серебряным шитьем. Только декольте было таким глубоким и вызывающим, что Марко воочию видел, как некомфортно невесте в непривычном наряде. О, примадонна Амалия пришла бы в полный восторг, но это не тот случай. Бьянке было бы спокойнее, если бы часть декольте прикрывали кружева или какая-то пелеринка. А что оставалось делать Синомбре? Опять играть, что же еще! Поэтому он просто кивнул.

– Да, вполне. Но теперь я вижу, что тут напрашивается кружево.

Невеста умело скрыла некоторое удивление и на следующий же день воспользовалась разрешением прикрыть грудь.

Между Марко и Бьянкой пролегало семь футов столешницы, а общение сводилось к минимуму, ибо за столом перехватывал инициативу будущий свекор. В степенной, спокойной и по-отечески располагающей манере мессир Армандо разговаривал с девушкой на самые разные темы и бросал на Марко крайне красноречивый взгляд всякий раз, когда Бьянка отвлекалась на что-то или грациозно наклонялась над тарелкой с кушаньем.

Марко этот взгляд читал как открытую книгу. В нем было и напоминание о планах на фиктивное продолжение рода Ди Йэло, и типично мужское недоумение «Ты что, еще не?..»

Разумеется, «не!». Девушка боится, это очевидно, а то, как жених был груб при первой встрече (уж отыграл в полную силу, тут и Донателло не сказал бы, что сюзерен какой-то «другой») и как он привез ее в Белый замок, практически как пленницу, не добавляет теплоты в возможных отношениях. Открыться ей нельзя, это разрушит условия силенцио. Нужно как-то успокоить девушку, дать понять, что никто ее не обидит, но это дело не одного дня. Поэтому и перебрасывается лже-Лодовико с мэйс Бьянкой ничего не значащими фразами за общим столом, а она озадаченно и напряженно ждет чего-то иного. Правда, уже не пытается повторить подвиг с комодом. Как вообще не надорвалась, двигая?

Мессиром Армандо к девушке была приставлена на пару дней временная служанка, а на третьи сутки в замок прибыла ее собственная, вместе с частью вещей и приданого – такая же худенькая и беленькая, как сама хозяйка, но куда более бойкая и весьма активная. Мэйс Ди Боске держалась спокойно, с достоинством – как подобало невесте рыцаря, в каких бы жизненных обстоятельствах она ни оказалась, и только взгляд порой выдавал бурю чувств в ее душе.

Родители не написали ей ни строчки, как будто вовсе позабыв о существовании дочери. Это возмутило Синомбре; как-то ему вместе с труппой довелось присутствовать на свадьбе зажиточного фермера, арендующего землю на бескрайних теплых равнинах юго-запада Сумары. Вот это действительно был праздник – без изысканных затей, но от чистого сердца! Здесь же, похоже, сердцу места не осталось, властвовал только расчет.

Трогать свадебный пряник до торжества Марко не собирался, а ведь люди Лодовико были уверены, что брак действителен во всех отношениях. На рожах читался явный намек, когда после позднего подъема и часа расслабления в парилке сюзерен заявился для того, чтобы действительно отправить личную охрану туда, куда собирался изначально, – вместе с егерем поискать возможного шатуна. Мало ли, вдруг тот медведь, которого он заморозил, и тот, что разорвал дочку фермера, – разные звери. Марко с непроницаемым выражением лица выслушал шуточки о медвежьей шкуре у ложа невесты и ворчание о том, что лучше бы крестьяне сами уломали «зверопасов» заняться вылезшей из берлоги твариной.

– Займитесь делом! – только и рыкнул он, нахмурив брови. – Вместо того, чтобы чесать языками и валять дурака.

При себе он оставил Донателло и Беллини. Донателло вообще старался не покидать Лодовико больше чем на день, а второго, этого наглого семнадцатилетнего мальчишку, следовало держать на коротком поводке. Еще бы как следует отлупить, раз уж родители в детстве не дали ему должного воспитания – как только нарвется.

Пришел день торжества. Гостей и впрямь приехало немного, ими занимался мессир Армандо, а у Марко были другие заботы. Помимо колдовства цирюльника над оформлением бороды (какого рожна он там делал, все вроде как было, так и осталось), ему пришлось повозиться с парадным облачением, к которому прилагался декоративный нагрудный доспех, состоящий из украшенных эмалью разборных пластин, представляющих собой сплав стали и черненого серебра. Возиться пришлось не слишком долго, скорее нудно, потому что надо было сверять положение каждого шнурка, застежки, складки материи в соответствии с парадным портретом Лодовико, который, как казалось подражателю, косился с холста с изрядной долей язвительного торжества во взгляде.

– Без тебя разберусь, – буркнул Марко, справляясь с хитрой, с секретом, фибулой для застежки плаща, все такого же черного с золотом, но неутепленного.

Он не знал, что за стеной точно так же возится со свадебным платьем молчаливая и напряженная Бьянка – с помощью своей служанки и еще нескольких женщин. Но результаты их трудов Марко увидел воочию четверть часа спустя, в парке при замке, где особым образом подстриженные кусты старого высокого можжевельника образовывали арку, убранную по особому случаю атласными лентами, стеклянными белыми шарами и нежно позвякивающими на ветру колокольцами.

Бракосочетание, по сумарийскому обряду, обычно совершает капеллан – служитель любого Храма, рыцарем не являющийся, но выполняющий массу других функций, от соединения любящих сердец до проводов умерших в мир иной. Исключением является один-единственный человек в иерархии Храма – Командор. Он тоже капеллан, но все-таки высший рыцарь. Не приходилось сомневаться, что для жениха, являющегося членом Совета, церемонию совершать будет именно Командор Третьего Храма, ему и по чину положено и по статусу.

Марко сразу узнал его по точному описанию мессира Армандо. В конце можжевеловой арки величаво стояла одинокая фигура в парадном облачении, вся в белом и серебряном. Мессир Раймундо Бентозо[21], пятьдесят два года, холост – как раз из тех служителей Эола, что отреклись от чувств и мирской жизни, полностью отдавшись творческой ее составляющей. Светловолосый, сероглазый, богатырского телосложения, с жестким лицом, действительно как будто продубленным ветром, из тех, что сотни лет ваяют горные пейзажи, свирепо дуя в просветах между скал. Командор – выборная пожизненная должность. Этот путь мессир Раймундо начал только два месяца назад, после кончины предшественника, и его кандидатура в Третьем Храме и в Совете устроила практически всех. Он был принципиален и беспристрастен в принятии решений. Кстати, члены Совета никогда Командорами не становились, это всегда были люди со стороны. Не важно, как Бентозо (и к кому) относился лично – для бракосочетания это значения не имело, хотя Марко мог бы поклясться: во взгляде светло-серых глаз мелькнула тень все той же неприязни, что вызывал Ди Йэло-младший у всех окружающих.

– Сын мой, – проговорил Командор Бентозо густым и тягучим басом, – прими же руку невесты для того, чтобы вести по земной жизни до конца своих дней.

Бьянка вступила под можжевеловую арку с другой стороны. Все, кто наблюдали за церемонией, стоя в отдалении, восхищенно зашептались. И было отчего! Мэйс Ди Боске являла собой сочетание красоты, изящества и скромности, как и положено невесте. Платье из тяжелой жаккардовой парчи с выпуклым рисунком, выполненным серебряными нитями, с длинным и не менее тяжелым шлейфом, было воплощением сказочной зимы – игра света создавала на ткани иллюзию струящихся снежных ручейков. Плечи были обнажены и горделиво несли груз жемчужного ожерелья удивительного оттенка, примирившего белокуро-золотистый цвет волос Бьянки, ее молочно-белую кожу и серебряное парчовое платье.

– Я отдаю свою руку, сердце и жизнь, – произнесла девушка полагавшуюся фразу недрогнувшим голосом.

Она прелестно улыбнулась, как ее научили давным-давно, слегка присела в неспешном и грациозном реверансе, отвечая на такой же заученно-стандартный поклон жениха, и ее тонкие пальчики оказались в его широкой ладони. Перстни с турмалином украсили безымянные пальцы левых рук. В полной тишине вновь зазвучал тягучий бас мессира Бентозо, читающего свадебную молитву всем божествам.

– Целуйтесь же во имя плодородия вашего брака! – заключил Командор.

Марко склонился, одной рукой обхватывая жестко стянутый узким корсетом девичий стан, другой поддерживая головку, обвитую сложно заплетенными косами. Бьянка была безучастна к происходящему и покорна, как кукла, какой уж тут поцелуй «во имя»… Сейчас Синомбре был воистину зол – на мессира Армандо, на себя самого, на обстоятельства, толкнувшие эту девушку в его объятия. Он только коснулся своими губами ее холодных губ, но прикрыл собой Бьянку так, чтобы все окружающие думали – поцелуй страстный, жаркий, длящийся достаточно долго и со вкусом.

Теперь эта пара считалась женатой – отныне и навсегда.

Официальная часть закончилась – и поздним вечером все собрались в зале для торжеств. Это величественное помещение с высокими сводами, украшенными цветными витражами стрельчатыми окнами и подвесными лампами на сотни свечей ожило благодаря гулу человеческой речи, взрывам смеха, неизменным пошлым шуткам в адрес молодых и веселыми мелодиями, льющимися с хоров, где отрабатывали свой хлеб десяток приглашенных музыкантов.

Серебряное платье мерцало рядом, по левую руку. Марко машинально отвечал на здравицы под глухой звон наполненных галантским вином кубков, что-то ел, что-то пил, но на самом деле не замечал ничего, кроме игры света на тяжелом парчовом платье жены и профиля ее лица, в котором не было ни кровинки. И когда под всеобщий хохот кто-то напомнил про обычай предъявить с утра простыню с брачного ложа, Синомбре резко встал, обратившись очень спокойным и оттого особо пугающим голосом и к шутнику (Беллини, кто ж еще), и ко всем присутствующим:

– Любому, кто сомневается в чистоте моей жены или же в моей мужской состоятельности, я действительно предъявлю простыню. Ту самую, которой его укроют в гробу, дабы не шокировать окружающих изуродованным телом. Есть еще желающие пошутить?

Таковых не нашлось – во всяком случае, в присутствии мессира Лодовико, за которым сейчас крайне пристально следили несколько пар глаз. Задумчивые – Донателло, оценивающие – Бентозо, насмешливо-одобрительные – Ди Йэло-старшего и… была еще одна пара, человеку не принадлежащая.

Дневным птицам уже положено попрятаться по гнездам. Но сквозь цветные стекла витража за пирующими в зале присматривала болотная сова, сидящая на каменном выступе и выбравшая для наблюдения прозрачный фрагмент стекла. Наблюдение, естественно, вел кто-то другой – глазами ночной птицы. Сова покинула свой пост сразу после того, как на обнаженное плечо новобрачной упала тяжелая левая кисть мужской руки – той самой, на которой просматривались контуры Печати Леонардо.

– Пойдем.

Гости продолжали пировать, веселиться и шутить. Для молодых наступило время брачной ночи.