Глава 11 · Синяя борода
Бьянку как можно быстрее освобождали от свадебного платья, наконец-то позволив свободно вздохнуть, хотя этот вздох можно было назвать скорее судорожным, чем действительно свободным. По ночам в дортуаре пансиона девушки часто шушукались между собой – тихонько, чтобы не услышала дежурная наставница, посапывающая в своем кресле. Из этих томительных ночных разговоров можно было узнать, как некоторые матери из состоятельных семей, желая дочерям добра в будущей семейной жизни, приводили последних к куртизанкам – на несколько уроков, посвященных если не любви, то ее плотским проявлениям.
Но эта сторона жизни так мало интересовала Валентину Ди Боске, что она и не подумала сделать для дочери нечто подобное или хотя бы просветить самостоятельно – в достаточной степени, чтобы отступил естественный страх перед неизведанным.
Женские руки проворно помогали снять платье и украшения, разбирали прическу, расчесывали волосы, похлопывали госпожу по щекам для придания румянца, переодевали в ночную сорочку, местами царапающую нежную кожу жестким кружевом, а голоса помощниц давали советы разной степени толковости или нелепости. Бьянка пыталась собраться с сумбурными мыслями, подчиняясь всем манипуляциям, и даже сама не заметила, как оказалась в мужниной спальне.
За спиной захлопнулась дверь под напутственный шепоток служанок, а перед глазами в полумраке, разбавленном золотистым сиянием свечей, замаячили очертания кровати под балдахином, а около нее – силуэт чернобородого мужчины в черном халате с наглухо, под горло запахнутым воротом.
– Мессир… – Бьянка послушно склонила голову, признавая над собой супружескую власть этого мужчины и некстати вспоминая о пугающем брачном сфумато.
Но ничего не произошло. Никто не думал на нее набрасываться с первой же секунды, а в тишине, до этого прерываемой только потрескиванием дров в камине, прозвучал спокойный низкий голос, к которому Бьянка старалась привыкнуть в процессе ежедневных встреч за обеденным столом.
– Послушай, Бьянка… Я хорошо понимаю, что все, услышанное тобой обо мне, все, что было сделано или сказано ранее, никак не изменить. Представь себе, для меня это тоже имеет значение – куда большее, чем ты можешь себе представить. Объяснения излишни и бессмысленны. То, что ты видела четыре дня назад, – только спектакль. На публике я могу быть одним – наедине с тобой совершенно другим. Я только хочу, чтобы ты поняла: я не подниму на тебя руку, не сделаю ничего против твоей воли, не причиню зла. Это единственное, что тебе необходимо знать и усвоить. Лишние досужие сплетни с утра вообще не нужны – ни мне, ни тебе. А потому… ложись спать. Здесь, разумеется. С какой стороны постели, решай сама. Другая половина – моя. Не знаю, как ты, а я что-то утомлен сегодняшней суетой. – Мужчина кивнул, указывая на низкий столик у камина, где в серебряной чаше со льдом ждала своего часа бутылка белого игристого вина. – Я собираюсь выпить это и действительно лечь спать.
Такого поворота девушка ожидала меньше всего. Она застыла на месте, даже не зная, что ответить.
– Мессир Лодовико… – пробормотала она, чувствуя, что попытка сделать шаг сейчас плохо закончится.
У нее закружилась голова, подкосились ноги, а потом она вспомнила, что с момента облачения в свадебное платье, с самого раннего утра, во рту не было ни крошки. Бьянка не ела и не пила – отчасти из-за волнения, отчасти из-за немилосердно затянутого корсета, мешавшего даже нормально дышать. Этот предмет женского туалета, скорее похожий на орудие пытки, постепенно вышел из моды под влиянием медиков, но для торжественных случаев, таких как свадьба, его никто не отменял.
– Просто Ма… Лодовико, – подчеркнул спокойный мужской голос, а странной оговорки девушка и не заметила вовсе. – Как обращается твоя мать к отцу наедине?
И вот тут-то на Бьянку напал нервный смех. Наедине ее мать обращалась к Джанно не иначе как «мой хромуша».
Синие глаза смотрели на заливисто хохочущую жену, у которой по щеке скатилась слеза, с тревожным изумлением. А потом, покачнувшуюся и уже падающую, ее подхватили сильные руки и усадили в кресло у камина, у столика с вином в ледяной чаше.
– Э, так не пойдет. Я наивно полагал, что ты хоть что-то съела за обедом.
Энергичные шаги куда-то в сторону двери, несколько слов кому-то за этой дверью…
– Шевелись, малый. Одна нога тут, другая там.
По обычаю, у покоя новобрачных в первую ночь полагалось дежурить мальчишкам из обслуги – может, что прикажут принести, сбегать за вином или сладостями. Правда, о свадебном прянике – типичном угощении в эту ночь – мессир не заикнулся. По его приказу мальчик действительно обернулся на кухню и обратно быстрее ветра. Перед Бьянкой очутилось большое блюдо с вкусным содержимым: паштет из индейки, подрумяненная горячая лепешка, только что из печи, еще шипящая растопленным маслом, рассыпчатая ореховая халва в фарфоровой шилской вазочке. Лодовико пододвинул к ней наполненный белым вином кубок – такой же и сам взял в руку.
– Не знаю, относишься ли ты к женщинам, которые избегают есть по ночам, радея о талии, но сегодня есть придется. Только пить сразу не советую, иначе тебе просто станет плохо.
– Благодарю за заботу, мессир. Я действительно голодна.
– Лодовико, – поправил муж.
– Лодовико.
Бьянка быстро взяла себя в руки и сейчас готова была поклясться, что чернобородый мужчина, выговаривая собственное имя, слегка поморщился – хотя, скорее всего, это был отсвет пламени камина. Как относиться к его словам, поведению, проявленной любезности, в то время как ждала совершенно иного? Кто знает, каким он будет позже? Во всяком случае, это скоро выяснится. Через некоторое время, устраиваясь калачиком на своей (она выбрала правую) половине постели, девушка подсматривала через приспущенные пушистые ресницы, как Ди Йэло одиноко сидит у камина, допивая вино и задумчиво глядя на красные отсветы остывающих углей.
Утро началось с бабочек. Они кружились под балдахином огромной кровати – полупрозрачные, невесомые, какие-то призрачные, их туманно-белые крылышки с яркими, черными и блестящими жилками бесшумно вздымались и опадали. Таинственные насекомые и вовсе теряли последнюю плотность, соприкасаясь с балдахином, проникали сквозь него и исчезали, а затем вновь появлялись из ниоткуда. Откуда же взяться бабочкам в серых утренних сумерках – здесь, в стенах замка, в зимней Сумаре?
Бьянка резко села, только сейчас оценив воистину королевские размеры кровати, на которой спала, и завертела головой, выискивая источник появления странных полупрозрачных бабочек. Долго думать не пришлось, искать тоже. Небольшая книжица в истертом кожаном переплете (такие производили многие мануфактуры, в том числе и Ди Боске – для мастеров сфумато; переплет позволял вынуть и заменить разборный блок страниц из особой бумаги, на которой намертво схватывалась и никогда не расползалась тушь) и черное писчее перо. Оба предмета – в руках мессира Лодовико, по-видимому проснувшегося ранее и занявшего вчерашнее место в кресле – но не у камина, а почти рядом с кроватью.
Бабочки рождались на бумаге под его пером – сверхъестественно быстро, изящно, легко. Сфумато.
– Дождался, пока ты проснешься, – вполголоса проговорил муж, повернувшись к растрепанной спросонья Бьянке и продолжая рисовать, даже не глядя в свою книжицу. – Доброе утро, я сейчас уйду и займусь делом. Холодает, мне нужно вмешаться. Кажется, эта зима будет куда беспокойнее предыдущих. Уже принесли тэ, пей, пока горячий. Кликнешь служанку, подадут завтрак, а мне некогда тут задерживаться. Не знаю, нравятся ли тебе бабочки, но это первое, что пришло в голову.
– Доброе утро, месс… – она быстро поправилась, – Лодовико. Очень нравятся.
Она машинально взяла из мужских рук чашечку с ароматным напитком и прекрасно поняла, о каких делах идет речь – не иначе мессир Ди Йэло должен вмешаться в капризный нрав зимней погоды. А то, что он специально остался, дожидаясь пробуждения жены с забавным сюрпризом и горячим тэ, это… это было приятно и столь же неожиданно, как его отказ от принуждения к супружескому долгу той, которая по сути принадлежала мужу физически с момента надевания брачного перстня.
«Ничего не понимаю…»
– Я рад. Скоро бабочки исчезнут. Это ненадолго, иллюзия слабенькая, к тому же без красок. Не знаю, когда я освобожусь, занимайся своими делами.
Дела у молодой жены имелись; она ведь стала хозяйкой Белого замка, ни дать ни взять. Экономка Инезилья была только рада передать девушке (на которую втихаря посматривала с некоторым сочувствием, на большее она не имела права) часть своих хозяйственных забот. У нее освобождалось больше времени для мэйс Анны, к которой она не стала подпускать невесту «непутевого сына», как она называла Лодовико.
– Незачем ее пугать лишний раз, – проворчала Инез, когда услышала от «непутевого сына» соответствующий вопрос. – Она и так полумертва со страху.
Относительно состояния и недуга Анны Ди Йэло Бьянка пребывала в неведении. Мессир Армандо, который вполне расположил к себе невестку, ничего не сказал на этот счет, ограничившись предоставлением той полной свободы только в принятии хозяйственных решений.
– Эти стены истосковались по заботливым женским рукам, мэйс. Инез передаст вам часть ключей – кроме тех, что подходят к дверям в моей части за́мка.
Так что в плане занятости новой хозяйке скучать бы точно не пришлось.
Чернобородый мужчина встал с кресла, потягиваясь и откладывая в сторону свою книжицу, и… Бьянка непроизвольно округлила глаза, увидев то, что обнажилось из-под распахнувшегося ворота халата – крестообразную зашитую рану на груди. Ничего себе, как это, должно быть, больно! Муж двигался так свободно, как будто ничего не причиняло ему неудобства, кожа не казалась воспаленной, поверхность определенно заживала. В ранах девушка не очень разбиралась, но короткий курс бытовой магии врачебной помощи в пансионе все-таки преподавали. Унять неприятные ощущения, включая зуд при заживлении, очень даже легко.
Не сознавая толком, что делает, удивляясь смелости, замешанной на самых разных оттенках собственных чувств (надо же как-то отблагодарить за эту спокойную ночь!), Бьянка отставила в сторону чашку, соскочила с постели и оказалась перед мужем, глядя на него снизу вверх – все-таки он был на голову выше.
– Лодовико, позвольте… позволь… я могу…
Новобрачная переоценила свои силы и весьма умеренные способности к бытовой магии, которые всегда пасовали перед волнением. А потому, едва ее тонкие пальчики совершили успокаивающий жест, включенный в элементы заклинания Здоровья, темные жесткие волосы на мужской груди окрасились в ультрамариновый оттенок, по яркости не уступающий оттенку глаз Ди Йэло-младшего.
– Что происходит? – недоуменно вскинулись брови мужа.
Он опустил голову и с подозрением приглядывался к волосяной поросли неправильного цвета. А между тем Бьянка потихоньку пришла в настоящее отчаяние от неудачи, сделала шаг назад, запуталась в сползшей с обнаженных плеч и частично расстегнутой сорочке, оступилась, взмахнула рукой и… теперь вот уже в мужниной бородке прорезались ярко-синие пряди.
Затем борода посинела целиком.
«Убей меня Терра!»
Со стыда хотелось провалиться сквозь землю. Сейчас супруг придет в ярость, вне всяких сомнений… Бьянка сделала последний жест руками, который должен был свернуть испорченное заклинание, возвращая все на круги своя, но и он не удался. Финальным аккордом стал отчетливо приподнявшийся халат Лодовико – как раз в том месте, где полагалось быть мужскому естеству. Что, неужто и там синяя окраска?
«Что я натворила!»
Мэйс Бьянка закрыла пылающее лицо руками. Все хорошее перечеркнуто, что сейчас будет? Он убьет ее сразу или…
Сначала она услышала хохот – начавшийся с растерянных нот, а затем перешедший в жизнерадостный смех от души.
– Эолова башка… реквизит подвел… – отфыркиваясь, сквозь смех загадочно пробормотал муж. – Перебор с перевоплощениями, давайте занавес…
Мужские руки аккуратно притянули девушку к себе, утешительно обнимая и успокоительно поглаживая по волосам и спине.
– Бьянка, хорошая моя, сделай все как было, прошу. У тебя должно получиться. Или скажи, сколько это продержится.
– Я не знаю, – пискнула в ответ новобрачная сквозь слезы. – Сколько это длится у мужчин. Может, он сам как-нибудь опустится…
– Я про синюю бороду, мэйс Бьянка, – довольно-таки холодно ответил супруг, после чего прыснул со смеху вторично. – Прости, что засмеялся. А про него… Дело совсем не в твоем заклинании. Ты так прекрасна. Мне трудно сдержаться.
Поглаживания спины и плеч не казались чем-то пугающим или неприятным, напротив. Бьянка была смущена всем – от собственной двойной промашки (он про бороду, а она про что?) до необычных сладостных ощущений дрожи и удовольствия в теле. Ей нравились прикосновения. Мужская рука зарылась в волосы, нежно потянув их, а к сомкнутым векам, на ресницах которых быстро высыхали последние слезинки, внезапно притронулись губы – легкими поцелуями. Никто не целовал Бьянку в прикрытые глаза – даже мать в детстве на ночь, предпочитавшая быстро глянуть на дитя, уже заснувшее с помощью няньки. Никто и никогда…
Разве что он, имеющий репутацию чудовища и заказавший брачный портрет невесты, вынужденной для позирования проходить через боль и ужасные воспоминания детства. И не эти ли стены богато убранных покоев слышали крики похищенных девушек? Где правда – тот Лодовико, молва о котором полнится ужасом, и какой-то другой, которого она наблюдает лично?
– Нет… – прошептала Бьянка.
Объятия начали ослабевать – слишком быстро, пробуждая разочарование, отнимая уже заполнившее тело тепло желания, унося с собой что-то такое, на что новоиспеченная мэйс Ди Йэло смутно надеялась после прошедшей ночи и почти поверила, как в какую-то несбыточную мечту.
– Нет! – снова прошептала она, выдыхая с силой, сама прижимаясь к тому, кого только что хотела оттолкнуть, обвивая руками его шею.
И это означало абсолютно согласное, незыблемое «да».
Утро растянулось надолго – для многих. Во-первых, жителям самых северных городов Сумары довелось понервничать и отпустить немало ругательств в адрес семейки Ди Йэло, потому что суровый мороз продержался едва ли не сутки. Во-вторых, Командору Третьего Храма, покинувшему свадебное пиршество с помощью портала после двух часов ночи, пришлось этим утром вернуться в Белый замок по личной просьбе мессира Армандо, чей сын увлекся исполнением супружеских обязанностей так, что проигнорировал свежее письмо от Совета. Мессир Бентозо звучно выругался своим певчим басом, но тут же пожал плечами.
– Он новобрачный. Имеет право, в конце концов! Но если еще раз заиграется в постели когда не надо, выкину из Совета к Эоловым пяткам! Приперло жениться зимой!
В общем, Раймундо Бентозо расчехлил кисть – для него это не составило труда, зато послужило причиной для появления парочки свежих памфлетов у уличных поэтов, где игра слов описывала крайне двусмысленную ситуацию с «исполнением долга». Вечером того же дня неугомонный Беллини, непочтительный даже по отношению к сюзерену и не преминувший передать в Белый замок содержимое памфлетов, получил-таки от Лодовико по шее, да не один раз (к полному удовлетворению женской части прислуги в замке). А служанка… да, служанка, наводившая к вечеру порядок в покоях мессира Лодовико, заменила-таки простыню на хозяйской постели. Согласно вчерашнему резкому высказыванию Ди Йэло-младшего, никто бы не осмелился вывесить ее на всеобщее обозрение, но мессиру Армандо немедленно донесли, что брак сына состоялся.
В-третьих, синие пряди в бороде новобрачного сами исчезли к закату. О них, как и о другой синюшной растительности, так никто доподлинно и не узнал. Правда, мальчишка, убежавший по приказу мессира на кухню за завтраком для молодых, потом на той же кухне нес какой-то бред о синей бороде.
– Сам видел, вот разрази меня Эол! Борода взаправду синяя!
Он успел что-то такое заметить краем глаза, когда мессир высунулся из дверей, чтобы принять поднос с кушаньями.
И никто не мог знать, отчего к вечеру чернобородый рыцарь вдруг стал мрачнее тучи. Все давно привыкли к резким сменам его настроения, чего удивляться… Не мог же мессир Лодовико расстроиться из-за неприятного известия об одном из слуг, Руфино? Такое и предположить-то нелепо. Пользуясь парочкой свободных дней, которые предоставили челяди по поводу свадьбы Ди Йэло-младшего, парень отправился в Невадо, к матери – да и расшиб рыжую голову о какой-то пень, свалившись в лесу с лошади. Не иначе набрался хмельного на радостях, а может, лошадь чего испугалась в ночном лесу. Нашли его лесорубы утром. В город привезли живого, но в полном беспамятстве. Вот и урок – не езжай верхом пьяным, дурень!
А между тем мессир Лодовико уже отдавал распоряжения Донателло:
– Васко… Пошли кого-нибудь к Галену. Не трепли языком – думаю, это понятно. Мне нужно, чтобы парень был жив – и при памяти.
– Да, мессир. – Непроницаемое выражение лица ближайшего приспешника слегка изменилось. – Позволь уточнить, а нужно, чтобы это дошло до мессира Армандо в каком-либо виде?
Тяжелый взгляд синих глаз – исподлобья – мог бы многих обратить в бегство, но Васко его привычно выдержал, а затем услышал:
– Нет.
– Тогда лучше, чтобы и Гален об этом не слышал. Знает он – тогда узнают все.
В комнате стало тихо. Молчали они оба, и мессир, и его друг-собутыльник-слуга, которого по какой-то странной рассеянности мессир упорно забывал называть «собачьим кормом», предпочитая обращаться по имени.
– Найди хорошего лекаря. Заплати сколько нужно и кому нужно. И чтоб ни одна душа…
– Я понял. Будет сделано.
Не успел Донателло сделать шаг за порог, как вслед полетело еще одно распоряжение:
– Да! И добудь мне лютню.
Вассал притормозил, поворачиваясь с искренним изумлением.
– Кому? Ты ж не играешь…
– Кто тебе сказал, что для игры? – невозмутимо пожал плечами Ди Йэло-младший. – На всякий случай. Как ударный инструмент. Разбить о глупую башку Беллини, если вздумает еще хамить кому-нибудь или задирать подол прислуге. Руки чешутся.
– А-а-а… Ну так бы и сказал.
Лютня появилась в покоях мессира Лодовико так же быстро, как был отдан приказ. Глупая башка Беллини не пострадала, потому что после второй за сутки трепки юноша был вполне вежлив и не лез ни к кому под юбку. А к слухам о синей бороде мессира рыцаря, показавшейся после первой брачной ночи, добавились еще и многозначительные шепотки служанки о прекрасной музыке, которую она слышала теперь по ночам, когда Бьянка Ди Йэло уходила в спальню своего супруга.