Глава 15 · «Устал»

Мессир Армандо действительно выказал «сыну» недовольство, да еще как!

– Для чего ты ввязался в драку? – возмущался старик. – Мало было медведя, какая еще жидкость теперь ударила тебе в голову?

– Не ударила, мессир. Я сделал то, что считал нужным.

Черные глаза под кустистыми седыми бровями выразили крайне смешанные чувства. Ди Йэло-старший, видимо, понял, что попал в собственную же ловушку инструкций. С одной стороны, он побуждал своего актера действовать в рамках намеченного образа, вживаясь в роль Лодовико, с другой – уже второй раз потребовал благоразумия.

Накричавшись вчера как следует, мессир Армандо несколько остыл после выкручивания уха Донателло.

– Взялся менять репутацию рода Ди Йэло? – вздохнул он. – Уверен, что надо? Это имеет смысл лишь в том случае, если ты всерьез намерен заделать мне наследника. Кажется, с молодой женой получилось поладить, я видел, мальчик, как она на тебя смотрит.

Сам того не зная, он ткнул в саднящее место на совести Марко.

– Я не был намерен специально что-то менять, – ответил последний. – Эта роль тяготит, она мне не по зубам.

– Кто знает. – Голос старика был отстраненно-равнодушным, словно он выпустил весь свой запал в сиюминутном гневе. – Я повторяю то, что ты уже слышал: из замка ни на шаг! В ближайшие две недели точно. Ты мне нужен живым, мальчик, и никаких сбоев в намеченном плане я не потерплю.

Марко возразил, что инциденты, подобные произошедшему в сочельник Ларга Ноче, могут быть неизбежны, как и наличие у почившего Лодовико достаточного количества недоброжелателей или врагов.

– Вот потому-то я запрещаю тебе покидать Белый замок в ближайшее время, – жестко сказал Армандо, в привычном жесте подкрепляя слова хлопком здоровой левой руки по столу. – Я беру с тебя честное слово, и ты его дашь! Я могу быть спокоен за твое сфумато. Все, работа окончена, оно самопроизвольно не слетит. Но я также должен быть уверен в том, что ты не ввяжешься в какую-то нелепую дуэль, которая будет…

Второй раз за все время знакомства с Ди Йэло Марко услышал, как неуловимо дрогнул его голос. Эта странная интонация отвлекла его и помешала попросить то, что он давно уже рассчитывал сделать – увидеть холст-сфумато с той самой маской, которую он сейчас носил.

– …будет стоить тебе жизни. Не более двух недель я буду отсутствовать по своим делам – и вот в это-то время прошу вести себя тихо. Мои отлучки теперь, скорее всего, станут регулярными. Все так же, на несколько дней. Затем я буду возвращаться. И заклинаю тебя Эолом и всеми его ветрами – не суйся в свой театр! А то с тебя станется… Так как насчет честного слова?

– Я даю его. В театр не сунусь, – буркнул Синомбре. – Хотя Бьянка, конечно, хотела бы…

– Нет.

Синомбре скрепя сердце согласился. Но он не был готов к каким-то длительным отлучкам Ди Йэло-старшего. Тот и бровью не повел, продолжая говорить как ни в чем не бывало:

– Бездельничать не придется. Нынешняя зима обещает быть не столько люто холодной, сколько капризно-непредсказуемой. Чрезмерных оттепелей тоже надо избежать, сам понимаешь, они ни к чему, а влажный теплый воздух с юга может прийти, как только переменится ветер. После Ларга Ноче это бывает. Второе дело – раз уж я сейчас уезжаю, то разбираться со всеми обязанностями хозяина Ледяных пустошей придется тебе.

– В смысле?..

В черных глазах заплясали огоньки смеха.

– Да-да, мальчик. У меня давно нет управляющего за́мком, я привык во все вникать сам и делать тоже. Кормить мошенников, запускающих руку в хозяйскую мошну, я не намерен. Арендаторы, доходы и траты средств, разбор жалоб… Не знаю, как часто будут к тебе обращаться с последними, поскольку в случае необходимости Лодовико обычно ставил в жалобах точку одному ему понятными способами. В качестве Лодовико ты можешь поступить так же, посылая все… ты понял куда, или же разрешать споры в зависимости от своего настроения в данный момент. Если же не захочешь, – хмыкнул старик, – а я по глазам вижу, что не захочешь, хоть ты и хмуришься сейчас точь-в-точь как Лодовико, то делай как я. Вникай сам. Оставь пригляд за прислугой жене, а по поводу остального придется сидеть тут и слушать меня. Считай, что текст твоей роли увеличился на несколько страниц.

Вот почему Бьянка была предоставлена самой себе. Марко не мог уделить ей время, потому что Армандо завалил его колонками цифр, новым списком имен и инструкций – теперь уже сугубо бытового толка. Разумеется, в своем театре Марко знал наперечет каждую ниточку и каждый гвоздь в реквизите, и мог при случайном пробуждении ночью сообщить, кому, за что, сколько уплачено и сколько получено. К тому же у него была вторая голова для финансовой, говоря языком банкира, мигрени – Маурицио. Но масштаб театрального имущества и хозяйства не только Белого замка, но и всей неслабой территории под названием Ледяные пустоши был просто несопоставим.

А между тем мессир Армандо всего лишь ориентировал Синомбре по текущим делам. В замке у него действительно не было управляющего, но для глобальных, земельных дел он такого человека держал.

– Обратишься в случае необходимости, – небрежно закончил эту часть урока старик. – Всего две недели, если получится, то меньше, так что на первый раз выдержишь. Но… У тебя все-таки будет повод покинуть замок, один-единственный. Совет Трех Храмов соберется в ближайшее время – и вот тут-то ты не можешь туда не пойти, будь хоть трижды новобрачным и пять раз раненным. Это куда сложнее, чем разбирать дела жалобщиков или пересчитывать положенные суммы налогов. Как бы я ни относился к Бентозо, он все-таки Командор. Кроме него сменились и другие Командоры – оба в течение года, так что Совет до сих пор лихорадит. Удача – Бентозо плохо знал Лодовико до своего вступления на пост. Неудача – он слишком проницателен. Он любит копаться в деталях, а потому на правах Командора как духовного отца всего Третьего Храма, может захотеть выслушать твою исповедь.

Марко понял, куда клонит Ди Йэло-старший, и похолодел. Исповедь относительно причин поединка с Де Лаго?

– Я не знаю, захочет ли этого мессир Раймундо, – продолжал старик, испытующе глядя на Марко. – Подоплека дуэли по-прежнему окончательно неизвестна. Надо сделать так, чтобы у Бентозо не было возможности надолго остаться с тобой наедине, обратить на тебя внимание. Но если это произойдет… Сейчас мы составим короткую нейтральную речь, где будет завуалированно прикрыта честь девушки из первых семей королевства, а перед этой причиной потребность в исповеди может вполне отступить. Я подробно расскажу тебе, кто и как может себя вести при встрече, за исключением двух новых Командоров и парочки членов Совета, о которых я мало знаю, но кое-какие сведения уже собрал. Тебя будут провоцировать на ссору – и это вернее всего, желающие найдутся. Будь тверд и не реагируй на провокации, но сделать это нужно так, чтобы равнодушие ни в коем случае не приняли за слабость. Сегодня мы будем работать над этим, а потом я уеду.

Синомбре понимающе кивнул. Но едва мессир Армандо махнул своей здоровой рукой, давая понять, что разговор окончен, Марко все же спросил:

– Не будет ли наглостью с моей стороны узнать, с чем – или с кем – связаны ваши дела, мессир?

– Это семейные дела, мальчик. Пока что ты волей-неволей относишься к семье Ди Йэло. А значит, все узнаешь в свой срок. Иди.

Вот так и навалилась на Марко самая настоящая бытовая рутина, от которой он не поднимал головы. Полчаса назад он по устоявшейся привычке провел с Анной Ди Йэло утреннее время. Инез успела поворчать по поводу того, что жена «непутевого сына» посмела побеспокоить мэйс Анну вчера вечером, в зимнем саду.

Слово «побеспокоить» в данной ситуации могло бы звучать смешно, кабы речь шла не о той страшной тьме псевдосуществования, в которой пребывала Анна. Вчера Бьянка ничего не сказала мужу, но как-то винить ее за эту скрытность или порицать Марко не стал бы ни в коем случае. У нее открытое и доброе сердце, и что бы там ни говорил о доброте мессир Армандо, мешать ее проявлению просто грешно.

– Я позволяю ей, – веско сказал Марко.

Инез поджала губы.

– Но ваш батюшка…

– Батюшка в отлучке, – не допускающим возражений тоном бросил мужчина, и Инез тут же склонила голову. – Сейчас я решаю, что тут можно, а что нельзя. На его половину замка Бьянка не ходит – этот запрет действует. А зимний сад на моей половине. И точка.

Инез поворчала еще, но, как показалось Марко, с подобием уважения во взгляде.

Сейчас он вместе с Донателло находился на открытой галерее, переходом соединяющей две башни, куда Синомбре вышел прогуляться и подышать сладким морозным воздухом. Если станет еще чуть-чуть холоднее, Совет действительно пришлет распоряжение о том, что пора вмешаться. Хорошим известием можно было считать новость, сообщенную Донателло: конопатый Руфино пришел в себя. Полученная травма или на самом деле последствия какого-то испуга – но что-то мешало ему говорить, он даже явно толком не понимал сути заданных вопросов. Грамоте он не разумел, а потому не смог бы написать что-либо в качестве ответа. Врач сказал, что на восстановление речи нужно время. Зато расцвеченная свежими синяками физиономия Донателло могла бы, кажется, многое поведать, представ перед изумленным взглядом сюзерена. Поначалу Марко решил, что горожане, вдохновившись примером Ди Йэло-младшего, который поставил на место своего подручного, поколотили Васко за какие-то грешки, прошлые или настоящие.

– Нет, мессир, – покачал головой вассал. – Представляешь, я даже заплатил пройдохе-трактирщику за выбитую дверь!

– Отчего же он пройдоха?

– Так дверь-то выбита не мной! Вот где справедливость?

– Ее нет, Васко. Иначе бы на голову каждого первостатейного мерзавца, как гласит легенда о строящемся до сих пор куполе Главной сумарийской капеллы, падал бы камень.

Произнося эти слова, Марко машинально почесал за ухом лохматую голову Трезора, расположившегося у его ног.

– Еще неполный месяц назад, – медленно проговорил Донателло, – пес счел бы нужным и приятным оторвать тебе полруки, а ты – отколотить его палкой. Только так и было. Что изменилось?

– Ну-у, – протянул Марко, разглядывая разноцветные переливы на лице собеседника, – может быть, что-то изменилось там, на Северо-западном плато? Или до него? Может быть, ты мне скажешь?..

– Лодовико, в твой провал в памяти я верю так же, как в то, что богиня Терра до сих пор ходит в девках целая, ожидая своего Великого Пахаря. – Донателло присел, протягивая псу ладонь и скармливая какое-то лакомство. – И еще мне дико хочется узнать, с чего вдруг со стороны Консалво Де Лаго ко мне проявлен крайне нездоровый интерес.

Он выпрямился. Мужчины теперь смотрели в глаза друг другу, стараясь прочитать нечитаемое. Не отводя взгляда, Синомбре спросил, не связан ли конфликт с Де Лаго с выбитой дверью, синяками и разбитой бровью, и получил в ответ легкий утвердительный кивок.

Хм, любопытно. Как сюзерен, он обязан защищать вассала в случае претензий – но с претензиями к самому Лодовико Ди Йэло пока что никто не обращался.

– Это все? – поинтересовался он, и не зря.

– Не все, мессир. – Голос Донателло приобрел крайне странные нотки. – Там еще была хорошенькая девчонка. Горячая, как уголек из печки, дерзкая, как уличный мальчишка, и шустрая, как… ярмарочная воровка. Впервые вижу женщину, которая пролезет в окошко размером с форточку! В красной вязаной шапочке, такая кудрявая брюнетка.

Синомбре стоило колоссальных усилий удержать невозмутимое выражение лица и скрыть замешательство. Он знал одну-единственную женщину, которая могла пролезть в форточку, но вот уже года три как она этого не делала. Вязаная шапочка нужного цвета у нее тоже имелась. Вот же!.. Всякая неожиданность на сцене – подарок для истинного артиста, повод проявить способности и показать талант. Неожиданность должна быть обыграна, но за последнее время их было слишком много, Марко все время находился в напряжении и подустал от необходимости выдавать экспромты, всякий раз срывающие овации невидимого зрителя.

– Избавь меня от описания своих амурных похождений, – резко произнес он, с замиранием сердца ожидая какого-то продолжения рассказа Васко.

А тот только масла в огонь подлил.

– Эх, похождений-то не случилось, представь себе! Я намеревался оприходовать девчонку еще позавчера ночью – помешал дурень Ван Гот. На следующий вечер опять сорвалось – прилетела малахольная сова Де Лаго, едва не выклевавшая глаза и мне, и Красной Шапочке. Потом вмешались отчаянные ребята – ну и все, до любви дело не дошло, а завершилось небольшой попойкой. Вино в «Пьяной мухе» просто дрянь, нечего там больше делать.

Час от часу не легче! Словесное описание «отчаянных ребят», данное Донателло, было не самым талантливым, но легко узнаваемым. Что происходит? Каким образом Мартина и Леандро вместе с Пабло смогли выйти на след Синомбре и подобраться так близко? Сейчас любая его неосторожная фраза или хотя бы намек на то, что описанные личности ему известны, может разрушить условия силенцио. В таком случае документ, хранящийся в футляре под рукой мессира Армандо, и его копия, спрятанная в кабинете Лодовико, просто сгорят. Как же тогда поступит Ди Йэло-старший? Угроза для друзей Марко и его самого вполне станет реальностью.

Марко не успел ничего ответить. Поднял голову и тихонько заворчал Трезор, сообщая о чьем-то приближении. Это явился один из глухонемых верзил мессира Армандо, оставленных в замке в отсутствие хозяина. Сколько же их вообще? Около четырех десятков, если задуматься. А если еще задуматься – где и как долго Ди Йэло-старший набирал себе таких однотипных подручных, лишенных языка и слуха, мощных физически? Мечта, а не слуги. Не выдадут секретов хозяев, безоговорочно преданны, смогут в нужный момент поднять меч. Они обучены языку жестов (Марко и сам уже начал чуть-чуть объясняться на нем, это было нетрудно), некоторые читают речь по губам. Но старый мессир владел и другим средством связи – через крохотные магические кристаллы, висевшие на кожаных шнурках на шее каждого верзилы. Приказаний лже-Лодовико эти парни послушаются только в том случае, если те совпадут с распоряжениями Армандо.

Искать объяснений можно было сколько угодно, да попусту. У мессира Армандо так много секретов, и часть из них какого-то подозрительного толка. И думается, афера с подменой сына далеко не первое незаконное деяние.

Сейчас один из тех самых верзил с легким поклоном протягивал Марко почтового голубя. Марко отпустил Донателло кивком головы, и тот увел с собою пса. Как раз вовремя, потому что сдерживать волнение сейчас стало действительно трудно. Аромат шилских благовоний, которыми была пропитана дорогая почтовая бумага, красная печать с оттиском розы, изящный витиеватый почерк – все это было знакомо Синомбре по прочитанной не так давно записке Лусии Ди Эстелар. Мэйс в красках расписывала мессиру Армандо безобразный поступок Бьянки Ди Боске, одним махом решившей опозорить две семьи и втянувшей ее, Лусию, в авантюру с бегством.

Только теперь письмо было адресовано отнюдь не Ди Йэло-старшему.

«Здравствуй, Лодо! – гласил текст. – Я так скучаю!»

Лодо? Марко передернуло. Он с детства терпеть не мог уменьшительно-ласкательных имен, а с возрастом неприятие к такому обращению к зрелому мужчине только усилилось. Похоже, Лодовико оно не напрягало.

«Надеюсь, ты в добром здравии? Все только и говорят о том, что ты вступился за булочника, чью лавчонку или дом сжег кто-то из твоих парней…»

Надежда вполне обоснованна. Законченное мессиром Армандо сфумато сформировало на груди Марко шрамы, не причинявшие никакого физического дискомфорта – они выглядели зажившими. Значит, вести о пожаре на Ларга Ноче уже разнеслись. Кстати, компенсация булочнику была выплачена сполна – Ван Гот отыскал-таки своих дружков, а вот его лечение Марко взял на себя, щедро оплатив услуги изумленному Галену. Вот кто у нас главный болтун, доктор…

«Берегись! Я слышала слова Орсино в твой адрес. В Первом Храме что-то против тебя затевают, говорят, Томазо был убит бесчестно. Мне нет дела до того, как он умер, главное, что ты жив…»

Вот тебе раз! Что значит – бесчестно? Вот и Консалво Де Лаго думает так же, если хотел захватить и допросить Донателло.

«Ты еще не наигрался этой анемичной дурочкой?..»

Дурочка? Она же твоя подруга, дрянь ты этакая!

«Я живу воспоминаниями о твоих объятиях…»

Да, вот только твои вряд ли заинтересуют нового Лодовико.

«С трепетом жду встречи. В обычном месте, через десять дней, ровно в семь часов вечера…»

– Эолова башка! – не выдержал Марко, добавив к этому выражению еще несколько слов, куда менее приличных.

Глухонемой слуга, даже если читал по губам, никак не отреагировал. Он только поклонился, знаками вопрошая, будет ли мессир Лодовико писать ответ.

– Нет!

Во-первых, что тут отвечать, мессир не имел понятия, равно как и о месте предполагаемой встречи. Во-вторых, не с кем посоветоваться – Армандо отсутствует. В-третьих, Марко уже в который раз сам себе высказал, что подустал от вынужденных экспромтов.

И как только щебечущая за завтраком на следующее утро Бьянка упомянула о мэйс Ди Эстелар – она всего лишь вскользь заметила, что это ее единственная подруга, – ее муж вдруг нахмурился и неподдельно сурово произнес:

– Я запрещаю тебе с ней общаться.

Несомненно, супруга этого не ожидала. На ее прелестном румяном личике последовательно отразились удивление, недоумение, а затем легкий испуг, потому что она впервые воочию увидела мрачный взгляд синих глаз – такой же, как на портрете в спальне Лодовико. Она примолкла, не зная, чем вызвано его недовольство, и даже не поняла, что оно адресовано вовсе не ей. Синомбре сказал уже мягче, но четко и с расстановкой – так, чтобы у Бьянки было время поразмыслить над его словами:

– Я знаю, что тебе неприятно будет это услышать, но как, по-твоему, и от кого могли мы с отцом узнать о твоей попытке бегства? Только подумай – и мне больше ничего не нужно будет объяснять.

Вот так. Какие-то лекарства бывают весьма горькими.

А между тем Марко действительно был занят – и хозяйственными вопросами, и улаживанием конфликта между одним из арендаторов земли Ди Йэло, фермерами на этой земле и сборщиком налогов, и исполнением обещания, данного самому себе – насчет того, что люди Лодовико будут ходить по струнке. Воспитательные мероприятия с юным Беллини и длительная беседа с обозленным, но присмиревшим Ван Готом, признающим свою ошибку хотя бы в отношении того, что поднял руку на сюзерена, было только началом. Он начал выискивать тайные струны души каждого, вытаскивая на свет хоть что-то хорошее, оставшееся в каждом из них. Зачем Синомбре это делал? Он привык все доводить до конца – точно так же, как не давал в своей театральной семье расцвести взаимной зависти артистов, интригам, затаенным обидам. Рано или поздно он покинет Белый замок, вернувшись к прежней жизни, так надо оставить после себя если не наследника, то плоды, принесшие добро окружающим.

Он с едким сожалением понял одну крайне неприятную вещь: часть этих людей прибилась к Лодовико по причине недальновидной и разрушительной политики Трех Храмов, где давно уже процветало бездействие по поводу многих накопившихся во всех слоях общества проблем – и прежде всего, в дворянской прослойке.

Синомбре действительно устал. Его радовала и поддерживала Бьянка – как пение первых птиц, возвещающих о весне после долгих месяцев белого безмолвия на просторах севера Сумары. Но угнетала мысль о том, что это нежное и прекрасное создание придется оставить – возможно, инсценировав собственную смерть и разбив ее маленькое сердечко раз и навсегда. Если бы не возможная опасность для жизни и свободы друзей в театре, Марко был готов сделать непоправимый шаг – дождаться мессира Армандо и отказаться от всего. А дальше хоть галеры, хоть суд при Совете, Эолова башка с этим всем…

Он только что закончил свежую правку-сфумато на монументальном полотне Лодовико Ди Йэло Первого. Подступал серый утренний сумрак, за окнами падал снег, погасли свечи в мастерской. Прибираться будет очередной глухонемой верзила, раз уж Руфино нет… Приступ раздражения вызвало новое письмо с красной печатью, все с тем же предвкушением встречи – уже сегодняшней. Как быстро пролетело время! Марко пожалел, что рядом нет бутылки вина, вспомнил о завалах таковых, которые Руфино выносил из спальни Лодовико, – и от злости на самого себя двинул кулаком в стену, прикрытую гобеленом.

Раздался треск. Гобелен сполз вместе с толстым куском мальванской перламутровой штукатурки. Создавалось ощущение, что она наложена слоями, не одновременно. Под ней обнажился гладкий камень стен. А на нем…

Синомбре почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Он запер дверь, схватил скребок и уже не мог остановиться. За час он очистил практически всю стену от штукатурки. И вся она, от пола до потолка, была исписана рядами слов, как будто неведомый узник считал дни своего заключения год за годом.

Рука Лодовико выводила эти строки, ряды и столбцы, состоящие из одного-единственного слова. И если в самом начале это был аккуратный и прилежный почерк, то ближе к концу буквы прыгали и дрались за место на стене, как будто рождались под рукой пьяного.

«Устал…»

«…устал…»

«Устал!»

«У…С…Т…А…Л…»