Глава 17 · Об устройстве мира

Марко собирался на заседание Совета. С декоративными пластинами доспеха он обошелся куда ловчее, чем в день свадьбы. Он не стал отвлекаться ни на что другое, сосредотачиваясь на крайне важном мероприятии и собираясь прибыть за час до начала, дабы на месте собраться с мыслями и обвыкнуться в незнакомой обстановке. Совет бывает два-три раза в год и длится обычно двое суток, пока не завершатся положенные торжественные церемонии и не будут решены все насущные вопросы.

Марко не знал, что Донателло вернулся в Белый замок под утро – да к тому же не один, а с какой-то хихикающей жеманной прелестницей, накрашенной в стиле «вырви-глаз». Яркие и откровенные детали ее наряда тоже не оставляли сомнений в роде занятий. Выслушав положенную долю грубых шуток в свой адрес и откровенных предложений девушке, которая могла бы заработать еще больше после того, как ее отпустит Донателло, парочка уединилась в комнате Васко и затихла. Никто их не беспокоил – дело молодое, да к тому же, кроме самого мессира Лодовико или его отца, замечаний Донателло никто и никогда бы не сделал.

Когда и как девчонка покинула Белый замок, никто не заметил. Разве что несколько часов спустя Де Рио подмигнул Васко:

– А где вертлявая кошечка, что была с тобой? Передумал делиться?

– Я ее выпроводил вон, – наморщил нос Донателло. – Ее умения не стоят и одного гольдано, так что, с моей стороны, подсунуть ее кому-то из вас было бы не по-дружески.

На том и кончилось дело. Никто не обратил внимания на одну из служанок для черной работы, чье лицо и платье были перемазаны сажей. Инез бы обратила, у нее была цепкая на лица прислуги память, она знала всех наперечет, и старых слуг и новых. Но девушка не попалась ей на глаза. Экономка была рассержена пьяной выходкой негодного любимца младшего мессира, этого Донателло, который зачем-то полез задирать глухонемых верзил Армандо в родительской башне.

– Уж я все расскажу!

Возмущению почтенной женщины не было предела, но оба мессира на момент инцидента в Белом замке отсутствовали, а жаловаться мэйс Бьянке по данному поводу было как-то нелепо.

До этого происшествия перемазанная сажей служаночка занималась массой разных дел, нигде долго не задерживаясь – ни в птичнике, ни около выхода на задний двор, вынося ведра с помоями из кухни. Побывала, кажется, везде. Покрутилась на глазах и исчезла.

Она всего лишь ждала отвлекающего маневра своего сообщника и верной союзницы всех воровок – ночной темноты.

Грандиозное здание Ла Морада дель Арте, Обители Искусства, поражало своим великолепием. Среди архитектурного ансамбля, занимаемого всеми службами городского Магистрата, оно представляло собой редкостную жемчужину, образец величия и архитектурного гения. И вместе с тем создавало впечатление живого творения человеческих рук, возводимого на протяжении нескольких поколений. Как наружная, так и внутренняя облицовка стен была выполнена в соответствии со сложным геометрическим рисунком из мраморных панелей разного цвета – розового, зеленого и белого. Главный фасад с его стрельчатыми фронтонами и окнами-розами с изумительной работы витражными стеклами, можно было рассматривать бесконечно, взор восхищенного наблюдателя цеплялся за все новые и новые детали. И конечно, при выходе с любой из трех улиц, символизирующих дороги Трех Божеств, можно было видеть примечательную деталь – огромный восьмигранный параболический купол, возвышающийся над Главной сумарийской капеллой[24].

В летней столице Сумары была своя Ла Морада, которую начали возводить на полвека позже. И собирались достроить не раньше чем через те же полвека, так что Совет всегда собирался во Фьоридо.

Марко никогда не был внутри – ни в первый свой приезд в зимнюю столицу, ни во второй. Он не подходил к Ла Морада дель Арте ближе чем требовалось для визита в соседние здания, когда приходилось бегать по чиновникам Магистрата с различными надобностями. Говорят, каждый житель Сумары, какого бы он ни был звания, просто обязан хоть раз в жизни посетить Капеллу, дабы узреть труд поколений мастеров, работающих над незавершенными фресками росписи. Марко избежал этого до сих пор – и конечно же им двигала подспудная обида на все Храмы. На тех, кто вольно или невольно был причастен к осуждению Диего Салазара и смерти матери. На тех, над кем Марко втайне посмеялся, преступив закон и пользуясь сфумато в своих целях. Он даже не раздумывал, вправе ли поступать так, строя свою жизнь на обмане.

Вот и получается сейчас, что ушел совсем недалеко от мессира Армандо, тоже поступившего по собственному усмотрению и с памятью о сыне, сейчас погребенном в безымянной могиле. А также с чувствами Бьянки, которая останется одна и, возможно, будет выдана замуж повторно. И еще с племянником того человека, который навел порчу на мэйс Анну и него самого (в это Синомбре никак поверить не мог до сих пор).

«Далеко ли ты ушел от него, Марко Салазар-Синомбре? Думал жить нечестно, но никому при этом не делать зла, и ошибся. Видно, одно неотделимо от другого, обман и зло…»

В период заседания Совета в огромное здание не пустят никого из посторонних, будь то хоть император Шилсы или галантский кесарь, если вдруг они решили бы покинуть свои теплые края ради выражения почтения Совету и визита в суровую зимнюю Сумару. Рейтары из стражи Магистрата, в парадных мундирах, строго охраняли все входы, от главного до боковых. Солдат много и они тут единственные люди с оружием.

Марко шагнул вперед, зная, что за спиной схлопнулся портал. Обратный у него с собой – вот он, в кожаном футляре на плече. Скоро здесь соберутся тридцать пять подобных гостей – в парадном облачении, в цветах своих семейных стягов, с такими же или похожими футлярами на плече или под мышкой. Рыцари Трех Храмов, потомки тех, кто справился с черной магией про́клятой династии чернокнижников, отстояв будущее мира и сам мир. Может быть, кого-то из храмовников посещают те же крамольные мысли, что закрались в голову Синомбре – о том, как потомки великих людей измельчали за какие-то двести лет, а высокое искусство, способное изменять жизнь к чему-то лучшему, светлому и прекрасному, выродилось сплошь в самолюбование, тщеславие и выяснение отношений.

Сейчас Марко стоял в одиночестве в гулкой тишине непомерно огромного зала, боясь даже вздохнуть. Он поднял голову, рассматривая доступные фрагменты фресок, давно свободные от строительных лесов. Их было много, две третьих площади купола. Здесь отражалось устройство мира и его составляющие – как в обычной живописи, так и в привнесенных элементах сфумато, призванных акцентировать внимание на важнейших деталях.

Все сущее, весь мир, как есть, обволакивала хрустальная сфера. Она была прозрачной, такой тонкой, будто стенка мыльного пузыря, и вместе с тем имела прочность стали. Она защищала планету от многих бед, приходящих с просторов бесконечности, кажущейся безмятежной и ласковой в сиянии сотен светил и их созвездий. Но если бы не сфера, звезды стали бы безжалостными убийцами, неся невидимые, сжигающие все живое лучи вкупе с вселенским холодом. Однажды защита сферы была-таки пробита, и с этими-то последствиями и справлялись маги из рода Ди Йэло, привыкшие укрощать холод взмахом кисти.

Под сферой процветала жизнь – от небесной оболочки до потаенных уголков океанских глубин. Здесь каждому нашлось место, будь то крохотные насекомые, люди или же птицы и звери. Каждому отводилась своя ниша, каждый строил свою ступень лестницы, убегавшей в беспредельные дали, к светлому Небесному Храму. В глубине земной тверди залегало раскаленное ядро, находящееся в непрестанном движении, как в общем и вся планета внутри сферы. Не обошлась фреска и без изображения высших таинственных сил, что распоряжаются судьбами живого и неодушевленного мира. Может быть, Три Храма и отказались от других богов, но своим они уделили важное место – образы Пана, Терры, Эола как бы перетекали друг в друга, периодически проявляясь в каждом из изображенных руками живописцев объектов. Они были светлыми и радостными, несмотря на всю скрытую и грозную мощь своих стихий, но имелся и четвертый образ, находящийся в противовесе всем остальным.

Отец обмана и зла. Нечистый. Темная субстанция, норовящая прорваться через те же элементы рисунка, где только что появлялись законченные и оформленные образы высших сил. Тьма как будто пыталась стереть и вывернуть наизнанку все, что было достигнуто предыдущими усилиями творения. Но ей не давали шанса это сделать.

Была в росписи еще одна впечатляющая деталь-сфумато, неожиданно открывающаяся перед зрителем, впавшим в оцепенение от пробуждающего слезы подлинного восторга. Фреску внезапно прочерчивали сполохи быстро пролетающих образов. Золотисто-белые – ангелы – помогали высшим силам. Они прикрывали руками горные селения от камнепадов, поддерживали женщин в родах, спасали моряков среди грозного пенного океана. Практически невозможно было рассмотреть и зафиксировать в памяти их облик – так часто менялись и неуловимо исчезали их прекрасные одухотворенные лица, чаще всего женские. Но были и другие – обезличенные сгустки шипастого мрака, носители хаоса, разрушающие все, до чего могли дотянуться, – демоны.

Центр непрерывного движения не был виден глазу. Он лишь угадывался в виде неподвижного стержня и имел название «Equilibrio». Равновесие, или, как часто говорили сами храмовники, Гармония. Высшим же проявлением Гармонии Три Храма полагали…

– …Кьяве Доро[25], дети. Смотрите внимательно. Не отрывайте глаз от черной точки на планетарном ядре. Смотрите не мигая, и вы узрите то, что изобразил гениальный мастер.

Марко повернул голову на звук. Фреску комментировал густой певческий бас мессира Бентозо, а дети, к которым он обращался, были ученики второй ступени школы при Третьем Храме. Подростки, уже прошедшие первые классы приучения к усидчивому и кропотливому мастерству, неотделимому от врожденного таланта. Присмиревшие и оставившие позади внушительную часть своих детских шалостей. Не иначе сам Командор давал заключительный урок перед тем, как эти дети будут держать первый в своей жизни зимний экзамен. И кто-то покинет школу после него, потому что не сможет воплотить задание на бумаге или холсте.

Синомбре поклонился Раймундо Бентозо и получил вежливый кивок головой, а ученики заторопились с ответными, куда более низкими поклонами мессиру рыцарю. И тут же все уставились в точку, на которую указал Командор. Туда же не мигая смотрел и Марко. И вот постепенно, как будто из внешнего угла собственного правого глаза смотрящих, на фреске начало проявляться изображение. Сначала оно было похоже на поток золотистых искорок, сливающихся в волшебном, непостижимом танце. Искры сплетались в струйки, мягким шлейфом окутывающие все элементы огромной картины. Достаточно моргнуть – и наваждение исчезало, как будто осыпаясь пеплом.

– Золотой Ключ сумарийские маги-сфумато ищут с незапамятных времен, дети, – продолжал Бентозо. – Многие сейчас предполагают, что это всего лишь метафора, обозначающая совершенство. Никто не знает, как он выглядит. Возможно, он обретает форму по наитию – ту форму, что задумает нашедший его. Но древние манускрипты утверждают, что Ключ имеет конкретный и точный вид, как мерцающее облако, заключенное в непроницаемый стеклянный сосуд без выхода, и конкретное же местонахождение. Его можно использовать один раз, после чего должно пройти длительное время, чтобы субстанция Золотого Ключа сконцентрировалась и собралась снова. Им давно никто не пользовался, и как это сделать, доподлинно неизвестно, но употребить его силу можно двояко – и для великого добра, и во зло, а потому важно отличать одно от другого. Для этого вы учитесь не только мастерству, но и контролю над собой, дабы чувства не мешали вам оценивать дела, поступки и явления с позиции чистого разума. Не все из вас захотят – или смогут – остаться на этом пути, да будет так…

Мощный голос Раймундо Бентозо плыл под сводами Капеллы.

– Но вы должны помнить, что вполне можно уйти с пути Трех Божеств в обычную жизнь. Это достойно! Не обязательно становиться мастером-сфумато, получить Печать Леонардо или лелеять мечту о рыцарском стяге. Достаточно быть хорошим человеком, любящим мужем, добрым и справедливым отцом. Да хоть выбрать труд простого живописца до конца дней своих, труд, который будет честно кормить вас и детей ваших! Но будет страшным и непоправимым поступком, если вы свернете на путь темной магии и чернокнижия, частью которых является уродливое отображение реальности, искажающее и подвергающее сомнению суть вещей и предметов.

И тут Марко стал свидетелем такой формы урока, которая в младших классах школы при Третьем Храме ему и не снилась. Раймундо Бентозо владел кистью так, что ему не было нужды прикасаться ею к холсту. Образы рождались прямо в воздухе, подчиняясь движению сильных мужских пальцев, держащих сухую, без всяких намеков на краску, кисть.

– Можно быть плохим художником. Можно быть талантливым живописцем. Можно не уметь ничего, но стараться выучиться… И только чернокнижник вложит в свой труд странную фразу: «Я художник – я так вижу». Мастер изобразит фигуру атлета во всем блеске физической мощи, рельефа мускулов, экспрессии движения. Он не нарушит принципов золотого сечения и гармонии человеческого тела, пусть даже с какими-то изъянами и недостатками. Их может не быть у атлета, но они присутствуют в образах стариков, калек, несчастных, придавленных физической хворью. Боль, старость, утрата здоровья – это ведь тоже часть Эквилибриума, Гармонии, жизни в целом, никто из нас не уйдет от них, но… Чернокнижник изобразит не это. Он рисует уродства, не имеющие отношения к реальным проявлениям жизни. Детородный орган на лбу. Глаза на плечах. Исковерканные лица, вытянутые и плоские, без малейшего намека на объем. Несуществующие пропорции. Противоестественные изгибы тела. Ломаные линии и острые углы, несовместимые с существованием плоти – и духа в этой плоти, потому что для него нет места в насмешке над творением высших сил. А если места для духа нет – оно заполняется пустышкой. Демонической сущностью. Тем, что несет хаос.

В гулкой тишине рождались под кистью Бентозо странные и страшные фантомные образы, не имеющие ничего общего ни с гармонией, ни с красотой, ни с каким-либо подлинным смыслом. От них веяло тревогой, ужасом и тоской. Застыли в молчании ученики. Застыл Марко. Такого он никогда не видел – и не хотел бы видеть.

…Нечеловеческие лица с кровавыми провалами вместо рта и глаз. Проколотая булавками и лежащая в неестественной позе детская кукла-марионетка – как мишень для черного колдовства, призванная погубить дитя. Изуродованные животные, превращенные в злобных тварей. Растянутая в безмолвном крике человекоподобная фигура. Корявые разноцветные кляксы, призванные служить портретами. Куски тел людей, перетекающие в фрагменты тел животных или какие-то предметы, также имеющие неестественную форму[26]…

– Мастер напишет портрет прекрасной женщины. Пусть это будет дама в богатом наряде, пастушка в простеньком платье или обнаженная персонификация богини Терры, выступающая среди опадающего цвета вишни в конце весны. И все, кто смотрит на портрет, увидят историю или самих образов, или моделей, которые служили для их создания. Они восхитятся либо ужаснутся. Чернокнижник изобразит красавицу в объятиях крылато-хвостатой нечисти, давая понять, что и противоестественное соитие с полуживотным или демоном возможно – стоит только захотеть. Чернокнижник вывернет тело женщины, изломав его под разными углами, превратив в нелепое и вызывающее жалость подобие человеческой фигуры, у которой руки растут из поясницы, рот расположен где-то на углу челюсти, а кожа непонятного цвета. Это выглядит хуже, чем разлагающийся труп. И самое страшное, что будь перед нами просто художник, желающий эпатировать и привлекать внимание, не имея должного таланта либо мистифицировать зрителя! Но это чернокнижник, желающий творить темную магию. И темная магия воплотит все эти картины в подлинное сфумато, исказившее и сгубившее человеческую плоть, а вместе с ней порой и дух, вытесненный из тела очередным демоном… Я только постигал мастерство в те дни, когда такое вот сфумато неро изуродовало сотни живых существ, среди которых были ни в чем не повинные люди.

Дети замерли, внимая Командору кто с вниманием, кто с подлинным ужасом. Марко же находился где-то между теми и другими, потому что только сейчас понял истинный смысл слов мессира Армандо. Каким чудовищным трансформациям подверглись некогда и храмовники, и члены их семей, во что их превратили… Грешно так думать, но, похоже, Ди Йэло с его изувеченной рукой практически повезло, он легко отделался!

Раймундо Бентозо заканчивал свою речь. Последнее, что он сделал с помощью художественной кисти (очевидно, это и был его собственный, особый магический артефакт), – махнул ею, и тотчас пропали все страшные картины, а в сумрачных нишах огромного зала вспыхнули десятки свечей, к которым никто не прикасался.

– Помните о тех, кто пострадал во имя борьбы с темной магией. Храните в душах огонь созидания. Не пытайтесь насмехаться над замыслами высших сил, сотворивших мир, природу и вас в ней, пребывающих в Гармонии. Боритесь со злом, не давайте ему шанса родиться на холсте под вашими пальцами.

Шелест шагов по гладким мраморным плитам. Это два учителя-мастера увели перешептывающихся детей, а в огромном опустевшем зале остались двое – Командор Третьего Храма и один из его рыцарей.

– Примите мое истинное восхищение вашим талантом, мессир, – почтительно и искренне произнес Марко, имея в виду манипуляции Бентозо с кистью. – Полагаю, добиться такого уровня было непросто.

– Не преувеличивайте мои достоинства, сын мой, – прозвучало в ответ. – Все случается в свое время, а творческий мозг никогда не работает лучше, чем в тех ситуациях, когда требуется немедленное действие. Вот так было и у меня. Оставалось несколько секунд на то, чтобы создать имитацию подломленной опоры моста, дабы по нему могли проехать груженые телеги. Я не знаю, как это вышло, но иллюзия опоры продержалась минуту, что позволило сохранить жизнь десятка людей.

Марко невольно вспомнил свой собственный случай с перчаткой-артефактом. «Немедленное действие…»

– Вы рано прибыли, сын мой. – Синомбре почувствовал на себе испытующий взгляд Командора, но так и не смог распознать в нем все оттенки настроения собеседника.

– Да. Я хотел…

Синомбре не договорил фразу, потому что понимал, насколько странной она покажется. Хотел рассмотреть фрески Капеллы, потому что раньше не представилось случая? Бред! Да Лодовико должен был их видеть десятки раз!

Но Командор-то успел проследить за направлением взгляда своего рыцаря, невольно обратившегося туда, где по обычным фрескам вновь пробежали сполохи сфумато – ангелы и демоны. Бас Бентозо произнес слова, услышав которые, Марко непроизвольно вздрогнул.

– В Главной сумарийской капелле есть и свои легенды. Кто-то утверждает, что эту подвижную часть сфумато, которую никто не в силах повторить, создал сам Гвидо Алмазные Пальцы – тридцать четыре или тридцать пять лет назад. Не знаю, правда ли это. Тогда я был семнадцатилетним глупцом и находился на грани вылета из школы из-за собственной лени и бесконечных шалостей. Смог взять себя в руки только после того случая с опорой моста.

– А сам Гвидо? Знали ли вы его лично, мессир Раймундо?

– Нет. Не всем дано счастье знать великих. Мне кажется, из тех, кто были знакомы с мастером Гвидо и общались с ним на короткой ноге, в живых остался разве что ваш батюшка, мессир Армандо. Несколько лет назад Совет намеревался обновить галерею портретов самых выдающихся мастеров сфумато, пополнив ее изображением Гвидо – хотя бы по памяти тех, кто его знал. Но не смогли найти никого. Потрясающий воображение печальный случай, ибо лик Гвидо Алмазные Пальцы теперь для потомков утрачен. Ни одного портрета нет.

«Ну да, по понятным причинам Армандо Ди Йэло отказался участвовать…»

Но не это известие взволновало Марко. Казалось невероятным, что в живых не осталось ни единого человека, кто хотя бы поверхностно помнил Гвидо. Ни одного живого свидетеля?

Между тем Раймундо Бентозо сменил тему разговора:

– У вас есть предложения, адресованные Совету, сын мой? Или вы уже передали их кому-то из капелланов?

– Нет. – Марко медленно покачал головой. – Я не знаю, как мог бы воспринять Совет мои предложения и насколько они согласуются с внутренней политикой Храмов.

– Любопытно было бы послушать.

Синомбре уже пожалел, что брякнул о предложениях, не подумав, но лицо Раймундо внушало симпатию и было таким простым и открытым, что Марко решился и высказал все, что его смущало. Он упомянул и невмешательство рыцарей в сферы деятельности друг друга там, где все проблемы мог бы запросто уладить землевладелец. И неразумно высокие налоги на отдельных территориях, которые никак не регулировались тем же Советом. И (эти слова вырвались сами) элементы высшего посвящения в рыцари, требующие безжалостных действий по отношению к кому-то другому.

– Чем же, мессир Командор, отличается жестокое наводнение или град в Галанте, призванное наказать строптивого местного кесаря, от того же сфумато неро? – горячился Марко. – Сколько страданий принесет он простому люду в другой стране, ничем не провинившемуся перед жителями Сумары? Рыцарство многократно дискредитировало себя, не сделав ничего, чтобы помочь капарийцам и не выпустить Красную Смерть в атаке на материк, не взявшись как следует за обнаглевшее южное дворянство, изничтожающее друг друга и своих крестьян по законам кровной мести… Сколько еще примеров нужно, мессир?

Он понял, что зашел в высказываниях слишком далеко, и смог постепенно выровнять свою короткую несдержанную речь, сгладить острые углы и смягчить очевидное. Раймундо Бентозо бросил на собеседника быстрый как молния, но тотчас ставший обычным взгляд.

– Я осведомлен о вашем поступке на ярмарке Ларга Ноче, сын мой, – проговорил он, неподвижный и величественный в своем белом с серебром облачении, будто мраморная статуя из Капеллы. – По моему разумению, поступок вполне достойный, хотя идет вразрез со всем, что я слышал о вас ранее.

Марко стиснул зубы, удерживая неподвижное и невозмутимое выражение лица.

– Я рад, что поговорил с вами лично, сын мой.

– Я тоже, мессир. Позвольте удалиться?

С надлежащим поклоном Синомбре сделал шаг назад, но тут же замер, потому что Раймундо разрешения не дал. Его бас стал суровым, как будто вбивающим слова в качестве гвоздей в податливые деревянные доски.

– У меня две серьезнейшие жалобы на вас, мессир Лодовико Ди Йэло. Первая – от Консалво Де Лаго, утверждающего, что ваш поединок с его братом не был честным, ибо Томазо нанесли завершающий удар в спину. Вторая – от Орсино Ди Эстелар, который в ярости требует немедленного суда над тем, кто обесчестил его сестру, совершив насилие. Оба обвинения поступили сегодня утром, и они слишком серьезны, дабы не реагировать. Вы что-то хотите сказать?

Вот тебе и… А что тут скажешь?

Марко вздохнул.

– По поводу обращения младшего Де Лаго могу добавить, что в своей попытке докопаться до истины он совершил нападение на моего вассала, да еще в недопустимой форме, использовав в качестве орудия слежки и того же нападения сову, подчиненную магии, а затем пытаясь создать стихийный портал. Двойное нарушение Устава и… – тут у Синомбре вырвались не самые приличные слова, заставившие подпрыгнуть домиком командорские брови. – И пусть кое-кто… э-э-э… утрется! По поводу же второго обвинения…

Он сдержал вздох, понимая, что смертельно оскорбленная Лусия теперь решила мстить, причем в крайнем варианте, нарываясь на открытый скандал и не считаясь с семейной честью.

– Вот тут мне сказать нечего. Если последует вызов от Орсино, я его приму.

– Довольно поединков! – резко бросил Бентозо. – Жизнь рыцарей принадлежит Храмам. Идите, сын мой, и постарайтесь в эти два дня не давать мне и другим Командорам повода для огорчения вашим поведением. Мы будем разбираться в происходящем. Будьте готовы предстать перед комиссией Совета по первому требованию.

В последних словах Марко почудилось нечто больше, чем намек на претензии, предъявленные Консалво и Орсино. Некий непонятный акцент на слове «разбираться». Что хотел сказать мессир Бентозо? Марко молча поклонился и снова отступил на шаг, собираясь покинуть Капеллу, и теперь Командор отпустил его.

Марко поднял голову, в последний раз взглянул на вновь ожившие фрески в верхних уровнях росписи купола… и едва не вскрикнул от неожиданности. В лике одного из ангелов, чей золотистый образ промелькнул перед изумленным взглядом Синомбре, угадывались черты Анны Ди Йэло – такой, какой она могла быть в расцвете своей красоты в годы молодости.

Ночь действительно подруга всех воров. Мартина проникла на один из уровней башни мессира Армандо через отдельный вход в зимнем саду, где она пряталась длительное время. Оттуда она смогла попасть в ту часть покоев, что отводилась Анне Ди Йэло и ее верной компаньонке, оставшись незамеченной. На вооружении у отважной девушки был примерный план, набросанный рукой Донателло, – корявый план с кучей белых пятен, поскольку Васко не имел понятия о планировке помещений, он только мог указать на уровни этажей и ведущие к ним входы. И еще набор отмычек; парочка из них была обработана уникальными заклинаниями бытовой магии, за что бывшая наставница Мартины, Урсула, поплатилась свободой и окончила свои дни в тюрьме. Мартина была одета в мужское платье, сплошь темно-серое, а особая обувь из замши специальной выделки гасила звук шагов. Лицо прикрывала темная ткань. Девушка двигалась бесшумно, практически сливаясь со стенами или деталями интерьера.

Ее целью было отыскать любые следы пребывания Марко Синомбре в этой части Белого замка. Она обследовала все доступные помещения, прислушиваясь и приглядываясь, пользуясь безымянным запрещенным бытовым заклинанием, дающим невидимый свет. Он позволял видеть вокруг себя контуры предметов и не давал возможным зрителям рассмотреть саму движущуюся фигуру Мартины. Да ее никто и не видел.

Сама она тоже ничего не находила из того, что могло бы вызвать интерес и дать понять, что тут побывал Марко. Прошло три часа, надо было потихоньку возвращаться, скоро утро, замок оживет, закопошится прислуга… Разочарованная Мартина пыталась утешить себя тем, что отрицательный результат тоже результат. Нужно продолжать поиски точек соприкосновения Синомбре и семьи Ди Йэло в другом месте. Но где?

Внезапно ее чутких ушей коснулся какой-то шорох. Девушка замерла.

«Показалось? Или…»

Все стихло. Показалось. И тут шорох раздался снова – за спиной, он шел от ближайшей монолитной стены. Что? Мартина живо повернулась и, как во сне, увидела контуры проступающей на стене двери – там, где ее не было и быть не могло. В зазоре между полом и дверным полотном проступила золотистая полоска. За дверью был свет! Не думая, что делает, в каком-то оцепенении Мартина протянула руку, толкая эту дверь, делая шаг вперед… и провалилась в большой полутемный зал, где действительно был некий источник света, разгорающийся все ярче.

Но ночная гостья смотрела не на него. Она озиралась в ужасе, который прокатился по коже волной холода, бил в глаза, сковывал неподвижностью конечности. Девушка закричала – но крик был недолгим, потому что мир для нее погас, сменившись непроглядной тьмой.