Глава 19 · Кьяве Доро

Если бы крыша Белого замка обрушилась на голову Синомбре, он испытал бы куда меньший шок.

Гвидо! Тот самый дядя, именем которого он воспользовался для фальшивого завещания и не менее фальшивых оттисков Печати Леонардо на картинах. Если это так, то многие ранее высказанные мессиром Армандо суждения и даже недомолвки приобретали совершенно иной смысл. Да взять хоть опознание манеры живописи Диего Салазара и фразу о том, что Гвидо не допустил бы замыленности фона по углам. Но как же рука Гвидо? А как понимать все остальное?

Полутемный зал, в котором находился Марко, как бы пришел в движение. Раздвигались стены, отбегали назад полотна в рамах. Только источник света на треножнике был незыблем. Теперь его стало возможно рассмотреть – замкнутый стеклянный сосуд, округлый, размером чуть больше крупного галантского апельсина. Сосуд, наполненный золотистым мерцающим светом. Можно было даже не задавать вопроса, интуитивно Марко уже понял, что это такое. Как и где добыл мессир Армандо пресловутый Кьяве Доро?

Свет стал ярче. В зале не было ни одного окна – медленно разгорались свечи в массивных канделябрах, да так, что взгляду непрошеного гостя открылись наполненные пугающим смыслом изображения на холстах. Вот простенькая серия монохромных образов молодых, физически развитых парней, так похожих друг на друга – один за другим в ряд, и последним в этой галерее был портрет кого-то, лицом очень напоминающего Руфино. Вроде бы обычные портреты, но, если посмотреть под особым углом, у нарисованных парней исчезали уши и рот, а вокруг головы появлялся хоровод черных мерцающих пятен. Так они постепенно становились глухонемыми и начинали откликаться только на зов магии. Кажется, хозяин замка постоянно пополнял армию своих верных слуг таким нехитрым способом.

Несколько портретов, написанных в той жуткой искажающей манере, с которой знакомил учеников Командор Третьего Храма, – не иначе многие, кто перешли дорогу мессиру Армандо (Гвидо?) и были жестоко изуродованы и лишены нормальной жизни. В этой страшной мастерской были подготовлены и первичные эскизы новых портретов. Всего лишь торопливые грифельные наброски, но при виде их Марко охватил ужас и гнев – он понял, что хозяин Белого замка планирует масштабную акцию вторжения демонических сил, готовя для них возможные телесные вместилища.

Все три Командора. Многие члены Совета и совершенно незнакомые Марко люди. Эскизы женских портретов тут тоже присутствовали – и мэйс Ди Эстелар, и… Увлажнившейся ладонью Марко схватился за рукоять меча на поясе.

В чертах задорно смотревшего с холста наброска угольным грифелем угадывалось личико Бьянки.

– Нет, – прошептал он, чувствуя, как на голове зашевелились волосы. – Нет…

Еще одно изображение, довольно странное. Один набросок поверх другого, да так, что черты двух совершенно непохожих лиц накладывались друг на друга, составляя гармоничное целое. Марко Синомбре и Лодовико Ди Йэло вместе – но это ни в коем случае не завершенное сфумато, а только заготовка. Для чего, долго думать не надо.

Старческий голос только подтвердил догадку.

– Ты выйдешь отсюда таким же, как я сам. Существом на ступеньку выше, нежели обычный человек.

Марко перевел взгляд в глубину зала и увидел это.

Царящий над всей жуткой галереей портрет молодой прекрасной женщины в полный рост. Черные косы, ярко-синие глаза, молочно-белая кожа. Анна Ди Йэло. Портрет мог бы считаться типичным брачным сфумато, если бы не одна особенность. Неведомый мастер заключил его в ауру вязкой полупрозрачной тьмы, окутавшей изображение зловещим облаком. Но самым пугающим элементом было то, что образ на картине как будто пытался вырваться из черного облака – и не мог сделать этого долгие годы, находясь в заточении в двух местах, в собственном живом теле и здесь, в роскошной раме портрета.

Никто и никогда даже не подумал искать изображения жертв сфумато неро здесь, в одной из башен Белого замка. В зале, открывающемся только по желанию его хозяина, настоящего чудовища – Гвидо Алмазные Пальцы.

Рука Марко совершила непроизвольное движение – и меч покинул ножны.

– Спрячь его, мальчик, – раздался голос, в котором прорезались какие-то металлические, нечеловеческие нотки. – Это против меня уже бессильно. А скоро будет бессильно и против тебя тоже, и против любого, кто так или иначе мне нужен. Осталось совсем чуть-чуть. Я больше не допущу того безобразия, что устроил Лодовико, лишив себя жизни! Наивный Руфино полагал, что от меня можно скрыть что-то, – но я наконец-то покопался в его голове так, как счел нужным. Неожиданно вышло с медведем – думаю, изгнанный из тела демон пытался занять неповрежденную живую плоть и нашел на Северо-западном плато единственное, что было поблизости, – берлогу какого-то хищника, залегшего в спячку. Помнишь, я говорил, что тело животного демон может занять с легкостью? Человека надо готовить, плоть зверя вполне доступна. Надо же, шел к замку, пытался вернуться в привычное место… Вышел на тебя, потому что почувствовал маску знакомого тела.

Марко показалось, что портреты в страшной мастерской задергались в гротескном танце. Мигнул свет Кьяве Доро, как будто Золотой Ключ пытался сбежать из этого замкнутого пространства раз и навсегда.

– Я ведь сказал, у меня – а точнее, у нас, ибо нас много – далеко идущие планы. Ты все узнаешь в свое время, уже скоро. Мне нужен был Дождливый предел непутевой семьи Ди Боске на законных основаниях – эта земля представляла особую ценность, и плод моих изысканий на ней ты наконец-то видишь перед собой. Нельзя было тянуть, новые Командоры мне не по душе, они что-то замышляют.

Темнота по углам замкнутого помещения была практически осязаемой. Старческий голос продолжал:

– Для начала усвой следующее: род Салазаров не афишировал свое наследие, потому что нас запросто могли уничтожить как потомков династии, посягнувшей на привычное устройство мира. Настало время вернуть утраченное! Нас называют чернокнижниками, не пытаясь вникнуть в причины и мотивы поступков. Я говорил тебе не так давно, что чернокнижников могут только уничтожать, а между тем предлагаемое могущество, магия живописи без ограничений и условностей – вот к чему мы всегда стремились! Все, кроме твоего отца, посмевшего пренебречь предназначением. Он очень удачно женился – у твоей матери была совершенно особенная семья. Увы, он отказался мне помогать, но сразу не выдал, как брата. Предложил навсегда покинуть Сумару, иначе он исполнит долг и сообщит Совету. Тогда я сделал все, чтобы убедить его в своей смерти. Он вновь стал опасен, когда я занял место Армандо. Диего хорошо его знал, я не мог оставить твоего отца в живых, но на Анну Салазар и тебя самого у меня были планы. Пришлось их отложить из-за вашего бегства. Анна умерла, а ты и вовсе пропал на долгие годы. Я не уверен, догадалась ли о чем-то твоя мать…

– А как же та самая рука мастера Гвидо в шкатулке?

– Это всего лишь часть тела, – со злостью произнес старческий голос. – Да, было больно и так жаль! Но мне пришлось пожертвовать ею, когда потребовалось отвести от себя подозрения, завершить сфумато тела Армандо с имитацией черного колдовства над ним, чтобы меня оставили в покое. Необходимые жертвы, вот и все…

Голос исходил как будто из всех углов зала. Как только Марко опрометчиво вынул меч, подсвеченная золотистым контуром фигура исчезла, растворившись во мраке. Синомбре обратился к этому голосу, пытаясь хоть как-то сдержать рвущийся наружу гнев.

– Ты говорил, что Гвидо хотел служить искусству и людям!

– Так и есть. Способ служения у каждого свой.

– А как же Анна Ди Йэло? А ее несчастный муж?!

Старческий голос наполнился ядом, смешанным со страстью, на которой не сказались прожитые годы.

– Я предлагал ей целый мир! Я изобразил ее лицо на фреске Капеллы! Это самое великое признание в любви, которое могла получить женщина! А она отвергла меня и насмеялась надо мной, как и этот хлыщ-выскочка Армандо. Я предупредил их, что Анна станет моей в любом случае – она и стала. Она начала догадываться слишком быстро – и я применил сфумато неро. Я хотел наследника, чтобы он стал таким же, как я, приняв в душу и плоть создание хаоса, помогающее творить без опостылевших рамок морали и преображать мир по-своему. Но я действительно совершил ошибку, лишив Лодовико свободы воли. С тобой я такого не повторю. Анна свидетель многого, но убить ее было выше моих сил. Я до сих пор люблю ее. Она будет в полусне вечно, она чувствует лишь то, что оставил ей я. Анна знает, кто я, – и пусть и дальше доживает с этим. А с помощью ухудшающейся с годами репутации Лодовико я создал образ семьи, от которой нужно держаться подальше и никогда не соваться в наши дела. Ты начал все портить своим благородством, пора это прекратить.

Озноб осознания снова накрыл Марко Синомбре подобно снежной лавине. Тот, кто занял место Армандо, действительно заключил силенцио дорадо с собственным сыном, когда тот вышел из нежного возраста, а ценой сделки была жизнь Анны Ди Йэло. Лодовико любил мать и чувствовал страшные узы колдовства, навсегда сковавшие их обоих. Она была единственным существом, ради кого он жил – пока мог. Донателло не зря сказал, что Лодовико, которого он знал, отчаянно искал того, кто после очередной выходки бросит вызов и остановит его раз и навсегда.

На это решился бесстрашный Томазо Де Лаго, истинный рыцарь, не пожалевший собственной жизни, чтобы унести тайну в могилу. Как Лодовико смог скрыть свои намерения от отца и не нарушить при этом силенцио – загадка. Но смог же!

– Где Мартина? – глухо спросил Синомбре, и ответ последовал тут же, в виде полукруга света, упавшего на пол в отдаленной глубине зала.

– Здесь, мальчик. Любопытная кошечка просто спит. Пока. Я не причиню твоей подруге ощутимого вреда, только возьму то, что ей не особо нужно – как не было нужно и другим. Немножко разума, немножко памяти… Зачем все это красивой женщине, она и так хороша. Она все забудет.

Девушки, которых похищал Лодовико… Неужели?!

– Это плата тем созданиям, которые обосновались в нужных телах. Чтобы сидели тихо и не выедали разум хозяина.

– И сколько таких?

Снова смех в ответ. Торжествующий. Марко чувствовал отчаяние, какую-то усталую отстраненность, но вместе с тем как будто нечто, заключенное в светящийся стеклянный сосуд, обратилось к его разуму. Оно позвало – в таком же состоянии обреченного отчаяния, в каком пребывал сейчас он сам, не видя путей к выходу. «Сделай что-нибудь, ты можешь…»

И было очевидно, что этот немой призыв для Гвидо Алмазные Пальцы просто недоступен, в отличие от ворвавшихся в зал других звуков – топота сапог по каменным плитам, собачьего лая, крика Донателло: «Мартина!»

Звуки начали стремительно глохнуть, потому что самозваный хозяин этого зала (и Белого замка в придачу) восстановил каменную преграду, скрывая несуществующую дверь.

– Пути назад нет, мальчик. Золотой Ключ в моих руках. В наших руках. Мы преобразим реальность вместе – и не нужно будет стоять у холста, изгоняя сезонный холод. Не нужно будет ничего, все вот-вот станет иным!

– Нет.

Выпавший из руки меч – со стуком. Мелькнувшее воспоминание о словах Бентозо – о том, как может работать творческий разум в тяжкую минуту. Такое же воспоминание о перчатке на левой руке… Перчатки при себе не имелось, но Марко как будто ощутил ее. Рядом не было ничего похожего на снег или лед, но Марко представил, что есть. Он вскинул руку, отмеченную чужой Печатью Леонардо, ставшей его собственной, – и волна холода вышибла часть каменной стены вместе с несуществующей дверью.

Но, кажется, это действие было именно тем, на что рассчитывал невидимый собеседник.

– Браво, растешь на глазах. Со мной ты пойдешь гораздо дальше, чем Лодовико. Смотри, как надо…

Голос перестал звучать из всех углов зала, он вовсе перестал быть человеческим. Дальнейшая сцена была достойна запечатления на монументальном полотне – если бы нашелся живописец, успевший охватить и перенести на холст все фрагменты закипевшей схватки.

Откуда-то появился десяток глухонемых верзил, в полумраке как будто шагнувших вперед с грифельных набросков, сделанных их хозяином. Они атаковали ворвавшихся в зал людей Лодовико, обтекая самого Марко, подхватившего с пола меч в поисках того, кто все-таки приходился ему дядей, – Гвидо Алмазные Пальцы, ступившего на путь темной магии. Как это произошло и когда – имеет ли значение? Правда ли, что по наследству от короля-чернокнижника, с которым когда-то боролся в числе других рыцарей Лодовико Ди Йэло Второй? Неужели и Марко ему родственник?

Не важно.

Синомбре не собирался становиться таким сам – это главное. Лучше умереть здесь. За его спиной как будто поднялся занавес из звона мечей, из яростных выкриков, из бешеного лая Трезора. А перед ним оказался один-единственный зритель, вмиг предъявивший всю суть создания, нашедшего приют в уничтоженной душе Гвидо Салазара.

Шипастая черная тень метнулась по стенам. Марко напрасно сделал быстрый и смертоносный выпад – острие меча цели не достигло. Синомбре крутнулся на месте, делая второй выпад, – и снова промашка. Шипастая тень гасила свечи, создавая вокруг непроглядную тьму, обвивая этой тьмой портретные рамы, свиваясь в клубок и нанося точечные удары зазубренным хвостом и когтями. И вовсе не по Марко, в отчаянии пытающемуся достать цель. Отлетел к стене Донателло с ужасной раной в правом боку – к нему кинулся пес в попытке защитить хозяина. Упал вечно ухмыляющийся Де Рио, навылет пронзенный одновременно и мечом глухонемого верзилы, и длинным шипом на хвосте мечущейся твари. В живых остались шестеро людей Лодовико, но их теснил маленький отряд слуг Гвидо, как обычно внешне безразличных к происходящему.

«Сделай что-нибудь…»

Золотой источник света взывал, как и прежде.

«Что я могу?!»

«Ты сможешь…»

Внезапно Марко понял: да, сможет. И почему-то понятно как. Он сделал шаг вперед, к бронзовому треножнику, краем глаза с изумлением заметив, что куда-то пропал Донателло, неподвижно лежащий у стены в луже крови, – пропал вместе с Трезором. Это уже не важно. Марко протянул руку, отмеченную Печатью Леонардо.

– Нет!

Уши резанул нечеловеческий крик, и Марко словно обожгло ударом хвоста по лицу, надрывая кожу, затем по ногам. Тварь стремительно теряла форму, возвращаясь в сознание и тело Гвидо, кинувшегося к племяннику с отнюдь не старческой прытью. Марко отшвырнуло в сторону от треножника, но он уже успел схватить стеклянный сосуд, наполненный светом. И бросил его туда, где в облаке тьмы металась заключенная в портрет-сфумато часть души Анны Ди Йэло.

Торжествующий звон бьющегося стекла. Замершие на месте глухонемые верзилы. Тающий покров тьмы в левом верхнем углу портрета Анны Ди Йэло. Шевельнувшаяся на полу и приходящая в себя со стоном Мартина. Безумные глаза мастера Гвидо. Возвращение шипастой тени, восставшей за его спиной и свирепо набросившейся на того, кто не оправдал надежд старшего из братьев Салазаров – как и собственный сын, нашедший способ вырваться из-под власти чернокнижника. Марко сейчас мстил и за искалеченную жизнь Лодовико тоже. Он только успел прикрыть голову руками, чувствуя, как когти вонзаются в плоть. Он смог извернуться, открываясь для нападения, но принимая на руки поток золотистого света, уже начавшего рассеиваться среди полотен страшной галереи. И этот-то поток, будто не знающий поражений меч, сбил с ног и шипастую тварь, и того, кто носил ее в себе все эти годы.

Огрызнувшийся демон успел-таки достать Марко еще раз – в тот момент, когда в зале появились новые лица, выходившие из стихийных порталов, созданных, похоже, в порядке исключения. Командоры Трех Храмов в сопровождении рыцарей, которых они посчитали нужным привлечь к делу в этот исторический момент. Кто позвал их и как? Нетрудно догадаться.

Донателло, впервые в жизни сотворивший стихийный портал в La Morada Del Arte. Собственной кровью, чем же еще… Марко успел это понять гаснущим от последнего удара демона сознанием, как и увидеть действия Командоров, расчехливших свои кисти-артефакты для того, чтобы добить нечисть. Не с помощью оружия, которое не могло нанести урон, как сказал сам Гвидо. Силами магии живописи. Но помощь их уже не понадобилась.

– Ну и семейка эти Ди Йэло, – раздался брезгливый голос мессира Командора Первого Храма. – Что сын, что отец. Похоже, младший убил-таки старшего, если я правильно понял этого Донателло. Добить и сжечь тут все, хватит возни.

Марко ничего не мог возразить, он обессилел и практически потерял сознание, так что не услышал обращенного к нему сурового баса Бентозо:

– Где Золотой Ключ?

И неизвестно, чем бы закончилась сцена, мог ли Командор Третьего Храма впопыхах последовать предложению Командора Первого, но в зал вбежали новые люди. Конечно же это была Бьянка в сопровождении изумленных Беллини и Ван Гота, которым не дали обнажить мечи – их обезоружили прибывшие с Командорами рыцари.

Бьянка кинулась к окровавленному мужу, неподвижно лежавшему у ног Раймундо Бентозо.

– Мессир, прошу! Что бы он ни сделал, пощадите его сейчас! Умоляю!

Ее крик подействовал как лекарство, он вернул Марко из небытия. Мужчина с трудом приподнялся на локте, с сожалением и с болью в сердце отводя от себя руки Бьянки.

– Прости меня, девочка. – Он повернулся к смотрящему сверху вниз Бентозо. – Мессир Командор, я не Лодовико Ди Йэло. Меня зовут Марко Салазар. Я сын Диего Салазара, обвиненного некогда в чернокнижии, и племянник Гвидо Алмазные Пальцы. Если я и убил кого-то, то не отца, а собственного дядю. А Кьяве Доро…

Марко перевел дух, вытирая кровь с лица.

– Вы сами сказали, мессир, его можно использовать единожды – во зло или во благо. Не знаю, что именно я сделал, но все жертвы сфумато неро должны освободиться. Полагаю, срок будет у каждого свой – в зависимости от давности и глубины черного колдовства.

Облегчение после наконец-то высказанной правды было колоссальным. Марко почти воочию увидел – хотя, конечно, не мог, – как превращаются в горстки бездымного холодного пепла два силенцио дорадо, потерявшие отныне свой смысл.

Разбитое лицо, слипшиеся от крови волосы на правом виске, одежда в бурых пятнах, колючая веревка на стянутых за спиной запястьях – вот детали внешнего облика мессира Лодовико Ди Йэло Третьего. Его препроводили рейтары Совета в каземат крепости Магистрата во Фьоридо, куда вся группа попала через портал. Там его освободили от уз и даже принесли таз с теплой водой и полотенце – смыть кровь с лица.

Никто не произнес ни единого слова, ни безразличные с виду стражи, ни сам пленник. С ним обращались вежливо и без рукоприкладства. В верхнем уровне казематов в камерах было светло, чисто и сухо. По всей видимости, по другую сторону одной из массивных серых стен топили камин, потому что стена была довольно теплой. Около нее лежал набитый соломой тюфяк, более чем приемлемый для сна, а сейчас Марко хотелось только одного – упасть и спать, спать, сколько удастся. Его шатало от усталости. Марко исчерпал все силы, выдохся. Напряжение последних дней давало о себе знать в полной мере. Но после нехитрой процедуры умывания (серьезных травм нет, так, колотушки и ободранная опухшая физиономия) он все-таки осмотрел помещение. Одна стена отсутствует, вместо нее решетка, уединиться тут невозможно. Штукатурка на стенах неровная, комковатая и бугристая – специально чтобы на ней невозможно было сделать качественный правдоподобный рисунок, хотя бы нацарапать его и сбежать. Кривая кладка каменного пола в щербинах, выбоинах по той же причине. Рисовать, естественно, тоже нечем, кроме собственной крови, как сделал это Донателло, но корявый набросок пальцем на такой поверхности не позволит даже намека на сфумато.

Марко волновала не столько его судьба, сколько Бьянка, Мартина, Васко, будущее театральной труппы, а также несчастная мать подлинного Лодовико, для возвращения в нормальную жизнь которой теперь есть все шансы. Но когда она придет в себя? Неизвестно, сколько времени понадобится для того, чтобы очистить ее портрет от черной ауры. Но Анна Ди Йэло все равно узнает страшную правду – ее сыновья мертвы. Оба. Ей больше незачем жить, кроме как вспоминать прошлое и понимать, что стала жертвой.

Так неужели зря Синомбре воспользовался мощью Кьяве Доро?

С усилием прогнав от себя все эти гнетущие мысли, Марко растянулся на тюфяке, укрылся плащом и провалился в непробудный сон без сновидений.