ГЛАВА 17

Я сидела, глядя на дверь, за которой исчез Дмитрий, и в воздухе еще витал слабый запах никотина.

Сделав глубокий вдох, пыталась затолкать поглубже шквал разворачивающегося негодования, но оно уже клокотало под ребрами, требуя выхода.

Аким отошел к окну и стоял бездвижно, словно изваяние. Я смотрела на его отражение в стекле и боролась с желанием врезать по этому невозмутимому лицу.

— Ты всегда так поступаешь? — спросила я, не в силах больше терпеть его присутствие, это давление агрессивной энергетики, от которой воздух вокруг спрессовывался.

— Как?

— Выставляешь людей идиотами?

— Я сделал одолжение, предупредив человека, и он должен быть мне благодарен. — Аким наконец обернулся, и в его глазах плескалась ледяная усмешка. — Он сам поставил себя в идиотское положение. Я только подсветил.

— Ты унизил его.

— Я озвучил правду. — Он пожал плечами с такой небрежностью, будто речь шла о погоде. — Если правда его унижает — это не моя проблема. — Он подошел к бару, плеснул себе виски, сделал глоток, даже не поморщившись. — И не твоя головная боль.

— Ты не запретишь нам видеться и общаться, надеюсь, это понятно.

Аким посмотрел на меня пристально — обычно так смотрит хищник на жертву, прикидывая, с какой стороны удобнее вцепиться в горло. В его радужках плескалась густая темень, в которой можно запросто утонуть. Потом усмехнулся — криво, без тени веселья.

— Запрещать? Василина, запрещать может только тот, кто не уверен в себе. — Он сделал шаг ко мне. — И, несмотря на пункты брачного контракта, идиотский вышел бы брак, если бы я начал на практике тебе указывать, с кем коммуницировать. — Пауза повисла в воздухе буквально на секунду. — Однако больше никаких вечеров с Волковым. Если он придет еще раз — я на хрен его уволю. Вместе с его гребанной оптимизацией.

— Ты не сделаешь этого.

Поставив стакан на столик, он подошел ко мне вплотную — остановился ровно в шаге, на границе дозволенного. Протянул руку и убрал прядь волос с моего лица — движение обманчиво-нежное, от которого по коже побежали предательские мурашки.

— Хочешь заключить пари?

— Это невероятно. — Я отшатнулась, но уперлась спиной в спинку кресла. — Катком проехался по моему другу и вдобавок планируешь уволить, просто потому что мы учились вместе и сохранили дружбу.

— Я лишь указал ему его место и защищаю тебя. — Он наконец убрал руку, и я выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.

— Я не нуждаюсь в адвокатах.

— И все же мой статус обязывает.

— Аким, хватит так себя вести. — Атмосфера накалилась до предела, становилось невыносимо.

Сатаров шагнул еще ближе — непозволительно близко, что я едва не поперхнулась воздухом.

— А как мне вести себя, Василина? — спросил шепотом. — Сказать, что я ревную? Что меня бесит каждый мудак, который смотрит на тебя так, будто имеет право? Что я готов стереть в порошок любого, кто к тебе прикоснется?

Резко развернувшись, он подошел к столу и схватил коробку с пирожными. Секунду рассматривал фисташковые, аккуратным рядком присыпанные сахарной пудрой.

— Как же банально, — процедил он сквозь зубы и вышел из гостиной, унося коробку.

Я знала, куда он направился. Знала — и потому рванула за ним: я не могла позволить ему сделать это.

Кухня встретила нас стерильным блеском и безжалостно ярким светом, от которого никуда не спрятаться. Аким целенаправленно двигался к мусорному ведру.

Пирожные посыпались одно за другим в утробу ведра, и сахарная пудра взметнулась белым облачком, зависая в воздухе.

Я смотрела на это и чувствовала, как внутри разрываются последние нити, удерживающие самообладание.

— Что ты делаешь? — голос предательски дрогнул.

— Ты прекрасно видишь. — Он выбросил пустую коробку следом — финальный аккорд.

Внутри меня что-то оборвалось с тошнотворным хрустом. То, что копилось все эти месяцы — бессонные ночи в подушку, его ледяное равнодушие, прикрытое заботой, жестокость, замаскированная под защиту, — все хлынуло наружу кипятком, обжигая горло, вырываясь наружу.

— Определенно, синдром бога затуманил тебе разум, — прошипела я, глядя на мусорное ведро. — За всех все решаешь. Твое мнение — истина в последней инстанции. Туда ходить нельзя, смотреть в другую сторону — расстрел. А ты хоть раз спросил меня, чего хочу я?

Он резко обернулся — желваки на скулах ходили ходуном, ноздри раздувались, втягивая воздух, готовый вырваться рыком.

— Ну так скажи. — Голос звенел, как натянутая струна. — Ты либо гордо молчишь, либо устраиваешь сцены. А приходит какой-то мудила, и ты буквально сияешь. Почему, Василина? Потому что он безопасный? Потому что от него не больно?

— Да! — закричала я. — Потому что от тебя больно всегда! Каждую секунду!

— И это слабая позиция, понимаешь? — рявкнул он, и этот рык прокатился по кухне. — Уязвимая!

— Да наплевать! — сорвалось в хрип. — Ты не имеешь права все решать за меня!

— Право? — Аким усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной, не его. — Я твой жених. Этого достаточно.

— Жених? — Я рассмеялась — нервно, истерично, с надрывом, от которого самой стало страшно. — Ты всего лишь ступень к цели! Но ты что-то возомнил в своей голове и переворачиваешь мою жизнь, уничтожаешь все, что мне дорого! Ты тиран! Ты монстр! — Я шагнула к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты унизил моего друга. Распоряжаешься моими пирожными. Ты следишь за мной, контролируешь каждый шаг, решаешь, с кем мне можно видеться!

— Повторяю для особо одаренных: я тот, кто защищает тебя, — жестко отчекалил Аким, и в синих глазах полыхнуло что-то опасное и засасывающее одновременно. — Даже от тебя самой.

— От чего? От кого? — во мне закипала безудержная ярость, какой я не чувствовала никогда. Она поднималась из самой глубины живота, обжигала горло, выплескиваясь с каждым словом. — От друзей? От всего, что делает меня живой?

— От всего, что для тебя нецелесообразно. — Аким кивнул в сторону двери, за которой скрылся Дмитрий.

— Господи. Мне опостылела твоя опека! Я сама разберусь, ясно?

— Нет, — рявкнул мгновенно.

— Почему ты такой, Аким?

— Какой уж есть. И меняться не намерен.

Я подошла практически вплотную — на грани, за которой начиналось уже нечто иное.

Тишина взорвалась миллионом осколков, впившихся в кожу. Я смотрела на него, не веря своим глазам. А он стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась, в глазах горел тот самый бешеный огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени и плавились мозги.

— Стой. Не подходи. — Предупреждающим рычанием бросил.

— А то что? — я усмехнулась сквозь слезы.

— Василина. Не провоцируй.

— А то что? — повторила вопрос, как заклинание, приближаясь еще одним шагом. — Что ты можешь мне сделать?

— Только то, о чем пожалею. Отойди. — Мой взгляд метнулся к руке, сжавшейся в кулак, и казалось, я услышала, как хрустнули суставы.

— И больнее, чем было, уже точно не будет.

— Ты явно не понимаешь...

— Так объясни! — закричала я ему в лицо.

— Нет, — давил он тяжелой, гипнотизирующей интонацией.

— Ты меня душишь, Аким! — и слезы наконец хлынули — теплые дорожки на щеках, соленые, обжигали губы. — Слышишь? Душишь!

— А ты бы хотела, чтобы я пустил все на самотек? Чтобы стоял в стороне и смотрел, как тебе причиняют боль? Этому не бывать.

— Ты можешь быть просто человеком! — выкрикнула я сквозь рыдания. — А не бездушной машиной!

— Я и есть человек. И прямо сейчас я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не сделать того, о чем пожалею.

— Так сделай! — потребовала, теряя последние остатки контроля. — Сделай уже что-нибудь человеческое, черт бы тебя побрал!

Что-то во мне сломалось окончательно. Все эти месяцы — его хладнокровие, его власть, его молчаливое присутствие, от которого не спрятаться, не скрыться, — все выплеснулось наружу одним отчаянным движением.

Я замахнулась и ударила его.

Кулак врезался в грудь — глухо, со сдавленным стоном, вырвавшимся у нас обоих. Отдача обожгла костяшки, но боли я не чувствовала. Только сладкое, пьянящее бешенство.

— Ненавижу! — врезала снова. — Ненавижу тебя!

— Знаю, — ответил он, даже не пытаясь заблокировать удар. — Давай. Ударь еще.

— Ненавижу этот дом! — еще удар, от которого у меня самой заныло в груди. — Ненавижу каждую минуту здесь!

— Что еще?

— Ненавижу твои глаза! Ненавижу этот взгляд! Ненавижу твой голос! — крик перешел на вой. — Гори в аду, Сатаров!

Он перехватил мою руку на третьем ударе. Схватил за запястье и рванул на себя так, что я врезалась в него, как в каменную стену. От его рубашки пахло дождем и виски — пьянящий, сводящий с ума коктейль, ударивший в голову сильнее любого наркотика.

— Полегчало? — прорычал он, встряхивая меня за плечи.

Но я не могла остановиться. Слезы душили меня, я билась в его руках.

— Отпусти! Какая же ты сволочь! — кричала я, задыхаясь. — Отпусти меня, слышишь?

Вместо ответа он рванул меня еще ближе, и между нами не осталось воздуха.

Левая рука стальным обручем сомкнулась на моем затылке, припечатывая к себе, приближая мое лицо к своему, и я видела каждую крапинку чистых синих глаз.

Я чувствовала каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь, каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный, как два обезумевших метронома, отбивающих один ритм.

— Ты хоть понимаешь, — выдохнул он мне в губы, — что я готов разорвать любого, кто встанет между нами? Я готов на все, — в этом выдохе смешалось все: ярость, отчаяние и безумие, — лишь бы ты перестала смотреть на меня с ненавистью?

А потом произошла атака. На мой рот. На мои губы.

Ожесточенная и дикая.

Он целовал меня, будто хотел испить до дна, высосать душу, забрать себе без остатка. По-звериному жадно, по-хозяйски беспощадно.

Твердые губы вминались в мои, ломая последние барьеры с безжалостностью тарана.

Я попыталась оттолкнуть его — сначала. Секунду. А затем мои пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, вжимаясь в крепкое тело, отвечая с той же необузданной страстью.

Кусать его губы до крови и в ответ получать утробный рык — я мечтала об этом много лет.

Годами мечтала познать мужской, запретный вкус, от которого кружилась голова и подкашивались колени.

Он оторвался от моих губ ровно на секунду, чтобы впиться поцелуем в шею — собственнически, хищно, оставляя за собой дорожку из жгучих, влажных следов, горевших на коже, как клеймо. Я запрокинула голову, чувствуя, как его зубы смыкаются на нежной коже, как язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль с невыносимым, животным наслаждением.

— Аким… — вышло стоном.

Он втянул носом воздух у моего виска — глубоко, алчно, будто пытался вобрать в себя мой запах целиком, законсервировать в легких, сделать частью себя. Его пальцы запутались в моих волосах, сжали, оттягивая голову назад, открывая шею для новых укусов, новых поцелуев, сводящих с ума.

— Запомни раз и навсегда, — рокотом и обрывками. — Ты можешь кричать. Можешь бить. Можешь ненавидеть. Но принадлежать будешь только мне. Слышишь? Только мне.

Его руки блуждали по моей спине — сжимали, гладили, с силой притягивали, казалось, он пытается вместить меня в себя, сделать частью своего тела, спрятать. Я чувствовала, как дрожат его пальцы на моей талии — крупно, неконтролируемо.

Аким Сатаров, олицетворение силы, могущества и тотального хладнокровия, — дрожал сейчас. Как мальчишка. Как одержимый. И этот мелкий тремор передавался мне, проникал под кожу, заставляя отвечать еще отчаяннее, еще бесстыднее.

Запах возбуждения, острый, дурманящий, смешивался с терпким ароматом его парфюма, создавая гремучую смесь, от которой кружилась голова и плавились мозги.

— Тогда докажи, — выдохнула я, глядя в его бешеные глаза и меня разносило в разные стороны.

Он подхватил меня на руки одним движением — и я услышала, как жалобно хрустнула ткань моей блузки под его пальцами. Пуговицы покатились по полу — одна, вторая, третья… Счет им я потеряла сразу. Как и счет времени. Как и счет тому, что правильно, а что нет.

Когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза горели — адским пламенем, в котором я готова была сгореть добровольно. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — жадно, изучающе, шокирующе.

Сильные и такие долгожданные руки скользнули под остатки блузки, царапая кожу шершавыми пальцами, и я выгнулась ему навстречу, забыв обо всем на свете.

— Я буду безжалостен, — последовало предупреждение, угроза, или обещание, но я, оглушенная его натиском, не сразу поняла значение этих слов. Аким впечатал меня к стене, вдавливая в холодный шелк обоев, и я застонала от ярчайшего контраста. — Я хочу слышать тебя. Твои хрипы, стоны. Голосовые связки, срывающиеся на крик от оргазмов.