ГЛАВА 18

— Я буду безжалостен, — прорычал он мне в губы.

Аким сдержал слово.

Наглый рот вновь впился в мой — глубоко и собственнически. Язык проникал внутрь, властный и настойчивый, исследуя, дразня, заставляя мой собственный отвечать ему в том же бешеном ритме.

Я буквально тонула, я задыхалась в сладости поцелуя.

Аким оторвался от моих губ только затем, чтобы проложить дорожку вниз — по подбородку, по шее, по ключицам.

Его губы нашли ямочку у основания шеи — ту самую, где бешено пульсировала жилка. Мгновенно припал к ней ртом, втягивая кожу, посасывая, и по телу разливалась тягучая, жгучая волна, от которой плыло сознание. Я выгнулась дугой, вжимаясь в него, чувствуя, как твердые мышцы давили сквозь ткань на мои ноющие соски.

Он рванул остатки блузки — тонкий шелк разошелся в стороны, обнажая кружево бюстгальтера. Аким замер на секунду, глядя на меня — хищно и с концентрацией голодного зверя.

— Красивая, — выдохнул он хрипло. — Невероятно красивая.

Пальцами коснулся кружева — едва-едва, подушечками, очерчивая контуры груди, не касаясь самого сокровенного. Я застонала от избытка ощущений, умоляя глазами не останавливаться.

— Аким, пожалуйста...

— Тебе нравится? — его голос звучал глухо, срываясь. — Отвечай.

— Очень...

Мужчина слегка усмехнулся, безумно блеснув глазами, и одним движением сдвинул кружево вниз.

Воздух коснулся обнаженных полушарий — и по коже побежали мурашки, будто тысяча игл вышивала на мне невидимый узор. Горячий рот сомкнулся на соске.

Я закричала. От запредельности. Насколько было невыносимо, настолько восхитительно. Он вбирал полностью сосок, играл с ним, дразнил, покусывал — и отпускал, чтобы тут же переключиться на второй, не давая передышки, не позволяя прийти в себя.

Ладони Акима скользили по изгибам тела — по ребрам, по талии, оставляя за собой дорожки из мурашек и предвкушения. Шершавые подушечки пальцев царапали нежную кожу, и каждая царапинка отдавалась сладкой болью внутри.

Оторвавшись от груди, Аким смотрел — на раскрасневшуюся, влажную от его поцелуев кожу, на набухшие, мокрые соски, на тяжело вздымающуюся мою грудь.

— Идеально, — прошептал, продолжая прокладывать путь из поцелуев по животу.

Я чувствовала, как его язык прочерчивает влажную линию от пупка вниз, как касается чувствительной кожи, как дыхание обжигает там, где начинается самое сокровенное. Мои пальцы судорожно сжимали его плечи, ногти впивались в кожу, оставляя алые полумесяцы.

— Аким... — лепетала я, когда губы мужчины коснулись края трусиков.

Он поднял голову — и наши взгляды встретились. Его синий, как глубоководный лед, и мой расфокусированный.

— Ты хочешь этого? — спросил он хрипло.

Вместо ответа я сама рванула его на себя, впиваясь в его губы поцелуем — отчаянным, обещающим все, что угодно.

Он зарычал в ответ.

Его пальцы скользнули под резинку трусиков — медленно, мучительно медленно изучая.

В глазах начало рябить, когда подушечки пальцев коснулись кожи ниже живота, от линии, очерчивающей косточки бедер, спускаясь еще ниже.

— Влажная девочка моя, — выдохнул он мне в губы. — Так сильно хочешь меня?

— Да... — призналась, теряя последние остатки стыда.

Его пальцы скользнули глубже — и мир взорвался миллионом искр. Они двигались во мне — ритмично, находя самые уязвимые точки, дразня, доводя до исступления. Большой палец тем временем описывал круги вокруг воспаленного бугорка, и от этой двойной ласки сознание плавилось воском. Круги становились все уже, все ближе к эпицентру, где каждая клеточка превратилась в оголенный нерв, а клитор набухал под его пальцем.

Аким надавил — ровно настолько, чтобы я вскрикнула, и тут же ослабил давление, сводя с ума.

— Боже, как ты течешь, малышка. Чувствуешь?

Я чувствовала. Пальцы — его и мои вместе — скользили во мне, и это двойное ощущение было настолько интимным, что я застонала, запрокидывая голову. Он целовал мою шею, не прекращая движений, а я сжимала его пальцы своими, направляя, прося глубже, быстрее...

— Смотри на меня, — раздался хриплый приказ.

Я открыла глаза — и утонула в его темном взгляде.

— Я хочу видеть, как ты кончаешь, — прорычал он, ускоряя движения. — Хочу видеть в твоих глазах фейерверк.

Он наклонился, заглушая очередной стон, и набросился с поцелуем, а пальцы интенсивно работали — пока внутри не начало закручиваться что-то невероятное, горячее, взрывное.

Внезапно он остановился. Вынул пальцы, оставляя пустоту, от которой хотелось выть.

— Аким... — простонала я, дергаясь бедрами ему навстречу. — Не смей...

— Тише, — сказал он. — Я только начал.

Мужчина опустился на колени.

На жесткий пол кухни, не заботясь ни о чем. Аким Сатаров, для которого весь мир являлся пылью под ногами, стоял на коленях, глядя на меня снизу вверх — и от этого зрелища у меня перехватило дыхание.

Воздух коснулся влажной, разгоряченной плоти — и я вздрогнула.

— Невероятно, — выдохнул Аким, глядя на меня. Не отрываясь. Прожигая взглядом. — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас...

Он не договорил. Вместо слов его рот припал к моему бедру, заскользил по внутренней поверхности.

Каждое прикосновение, каждый миллиметр его пути, каждую секунду восхитительного ожидания я чувствовала.

Он целовал мои бедра — нежно, почти благоговейно, и эта нежность контрастировала с его обычной жесткостью так сильно, что у меня защипало в глазах.

— Аким, пожалуйста... — всхлипнула.

— Скажи, — Его язык прочертил влажную линию от колена до самого верха бедра. — Чего ты хочешь?

— Хочу тебя. Твой рот. Твой язык. Хочу чувствовать тебя там.

— Умница, — выдохнул он и наконец коснулся губами самого центра.

Не выдержав накала, я закричала.

Это оказалось за пределами всего, что я могла вообразить. Его язык — горячий, влажный, невероятно умелый — скользнул по чувствительной плоти, собирая влагу, исследуя и мучая одновременно.

Вбирая в рот клитор — он посасывал и втягивал, пока сознание не начало плавиться от переизбытка ощущений. Потом отпускал и скользил ниже, проникая языком глубоко внутрь меня, и я чувствовала, как его нос утыкается в лобок, как его пальцы сжимают мои бедра, разводя шире, открывая полностью.

— Аким... Аким... — повторяла я, как мантру, вцепившись в его волосы, прижимая ближе, умоляя не останавливаться.

Он не останавливался.

Он вбирал меня в себя — всю, без остатка. Его язык работал без устали — то глубоко внутри, то снаружи, описывая круги вокруг клитора, то снова вбирая его в рот, посасывая с жадностью, будто я была единственным источником жизни. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мои ягодицы, как он притягивает меня ближе к своему рту, как его дыхание — горячее, прерывистое — обжигает самую чувствительную кожу.

— Какая же ты сладкая, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Я хочу делать это вечность.

И снова вернулся к ласке.

Одна его рука скользнула выше — пальцы накрыли грудь, сжимая сосок, играя с ним, пока язык продолжал свою работу внизу. Двойное воздействие разрывало сознание на части — я не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он, где его рот, где его пальцы, где мое собственное тело.

Оргазм подкрался незаметно — сначала легкое напряжение внизу живота, потом сладкая судорога, сжавшая все внутри, а дальше взрыв.

Я закричала — громко, исступленно, срывая голос. Он не остановился — продолжал ласкать языком, продлевая наслаждение, собирая каждое содрогание, каждый мой вскрик. Волна за волной прокатывались по телу, выгибая, ломая, собирая заново.

Когда я обмякла, обвисая на стене, он поднялся. Встал с колен, глядя на меня сверху вниз. Его губы блестели от моей влаги, глаза горели адским пламенем, грудь тяжело вздымалась.

— А теперь, — прорычал он, подхватывая меня на руки, — мы перейдем к основной части.

— Аким...

Я проснулась от собственного хриплого крика.

Резко сев на кровати, жадно хватала ртом воздух.

Сердце отбивало по позвоночнику бешеную чечетку, простыни сбились в комок под ногами, а тело потряхивало.

Сон.

Это был всего лишь сон.

Я оглядела спальню, все еще не веря, что вокруг меня не кухня и не стена, к которой меня прижимал Аким. Только тишина. Только сбившееся дыхание. Только передвигающая стрелка часов — слишком громкая.

— Господи... — выдохнула я, запуская пальцы в спутанные волосы и откидывая их назад.

Реальность вползала в сознание медленно, оставляя после себя липкое послевкусие разочарования. Я провела ладонями по лицу, пытаясь стереть наваждение, но губы все еще горели от дикого напора языка и укусов.

Пальцы сами собой коснулись шеи — там, где во сне он оставлял влажные следы.

— Черт... черт, черт, черт!

Я откинулась на подушки, глядя в потолок. Грудь тяжело вздымалась, соски затвердели до боли, терлись о тонкий шелк ночной сорочки, и это прикосновение отдавалось сладкой судорогой внизу живота.

Я провела рукой между бедер — пальцы скользнули по влажной, горячей коже, и я зашипела от того, насколько все еще пульсировало там, внизу, отказываясь затухать. Клитор ныл — набухший, требовательный, обманутый телом, поверившим в реальность ласки.

Всего лишь сон.

Я закусила губу — и поморщилась от боли. Губа была цела, не прикушена до крови, как во сне. И эта целостность почему-то разозлила.

Почему?

Почему я злюсь, что он меня не целовал по-настоящему? Что не шептал эти безумные слова о том, что я буду принадлежать только ему?

— Потому что ты идиотка, Василина, — прошептала я в тишину. — Потому что в реальности он ледяной и неприступный. Потому что он скорее пулю примет в лоб, чем меня коснется.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать видение. Только получила обратный эффект — оно прокручивалось на внутреннем экране снова и снова, с пугающей детализацией.

Вот он берет мое лицо в ладони — грубо, не оставляя шанса на бегство. А его язык — требовательный, настойчивый, проникающий глубоко, переплетающийся с моим в безумном танце.

Вот его руки — сминают ткань блузки, пуговицы с хрустом разлетаются по полу. А затем его шепот — у самого уха, обжигающий, бесстыдный: «Я хочу слышать тебя. Твои хрипы, стоны. Голосовые связки, срывающиеся на крик от оргазмов».

Сбрасывая одеяло на пол, я резко встала — и ноги подкосились.

Я прошла в ванную, стараясь не смотреть в зеркало, шагнула в душевую кабину, врубив ледяную воду на полную мощность.

Требовалось остудить не только тело, но и мысли.

Вода хлестала по коже, стекала по плечам, груди, животу, а я стояла, прижавшись лбом к прохладному кафелю, и чувствовала, как дрожь пробирает до костей.

Только внутренний жар продолжал растекаться. Он прятался глубоко, в самом центре существа, и пульсировал в такт воспоминаниям.

Я закрыла глаза — и снова провалилась.

...Его ладонь на затылке, стальным обручем припечатывающая к себе. Я чувствую каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь. Чувствую каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный.

Его губы на моей шее. Безжалостные, хищные, оставляющие мокрый след, горящий на коже, как клеймо. Я запрокидываю голову, открываясь ему, доверяя самое уязвимое, и чувствую, как зубы смыкаются на нежной коже, а язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль.

— Аким... — стон срывается с губ сам собой.

Я провела руками по телу — машинально, пытаясь унять дрожь, но прикосновения к мокрой коже отозвались совсем не тем, чего я ждала. Соски затвердели еще сильнее, живот свело острыми спазмами, и я закусила губу, прогоняя наваждение.

В голову лезли картинки одна другой откровеннее.

...Как он подхватывает меня на руки и прижимает к стене, вдавливая в холодный шелк обоев. Контрастом обжигало.

Его руки под остатками блузки. Шершавые пальцы царапают кожу, спускаются ниже, сжимают талию, бедра, и я выгибаюсь ему навстречу, теряя последние остатки стыда.

Я распахнула глаза, с силой сжимая кулаки.

Вода уже не казалась ледяной — я привыкла, или внутренний огонь перекрывал все внешние ощущения. Я выкрутила вентиль, делая воду теплее, а потом и вовсе горячей. Пар заполнил кабинку, застилая глаза, но даже сквозь него я видела свое отражение в стеклянной двери — размытое, чужое.

Стыд и возбуждение смешались в тугой, болезненный комок в солнечном сплетении.

Мне было стыдно.

Стыдно за то, что я хотела его. За все, что произошло. За предательство, за отсутствие тогда, когда нуждалась. За мое разбитое сердце.

Хотела так, что сводило скулы, и я готова была возненавидеть себя за эту слабость.

Выключив воду, стояла несколько минут, глядя, как капли стекают по телу, собираются в лужицу у ног и утекают в слив. Вместе с ними уходило наваждение, оставляя после себя опустошение и горькое послевкусие несбывшегося.

Я завернулась в огромное махровое полотенце и подошла к зеркалу. На меня смотрела уже знакомая Василина — с чуть потускневшим взглядом, с бледными губами, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам.

— Ты дура, Василина, — сказала я своему отражению. — Он ведь монстр, который не знает, что такое ласка — только потребительство. Только то, что имеет выгоду.

За окном начинался рассвет — серый и дождливый. А с ним накрыло отрезвляющим воспоминанием, выбивая остатки сладкого дурмана.

— Какой уж есть, — бросил он твердо. — И меняться не намерен.

Мужчина поспешно направился в гостиную, оттуда в холл к выходу.

А я замерла, боясь выдать себя дыханием.

— Завтра жду в кабинете. По Дельвину есть новости, — добавил уже другим тоном — деловым, сухим, своим обычным.

Глухие шаги, щелчок двери. И тишина.

Тишина, в которой его голос еще звучал. Как навязчивая нота, от которой не избавиться.

Я долго лежала, глядя в потолок и пытаясь унять сердцебиение. Думала о его словах — о том, что он не намерен меняться. О том, что даже в этой короткой фразе было столько обреченности и вызова одновременно.

Взглянула на часы. Половина восьмого утра.

Я надела строгий костюм — темно-синий, закрытый, с глухим воротом. Волосы стянула в тугой пучок. Макияж — минимум, только чтобы скрыть следы бессонницы.

И вышла из дома, чувствуя, как под ребрами клокотала тревога.