ГЛАВА 19

Ассистент Сатарова сухо и с неким укором ответил мне на заданный вопрос.

— Аким Артурович всю ночь находился в конференц-зале.

Тяжелые портьеры были наглухо задернуты, не пропуская серого рассвета.

Вместо них пространство освещали встроенные в потолок светодиодные панели, дававшие ровный свет. На полированной поверхности стола, занимавшего треть комнаты, не осталось ни одного свободного сантиметра — его покрывали разбросанные бумаги, часть из которых была испещрена разноцветными пометками.

Несколько кофейных чашек из тонкого фарфора стояли на подоконнике рядом с пепельницей, в которой тлел окурок сигары, распространяя терпкий, сладковато-горький аромат, смешанный с запахом дорогого табака и остывшего кофе — запах бессонницы, запах одержимости, запах человека, который не имеет права проиграть.

На гигантском плазменном экране, занимавшем всю стену, вместо привычных биржевых котировок висела сложнейшая схема движения капиталов.

Красные и зеленые стрелки, пульсирующие и мигающие, тянулись из Люксембурга в офшоры с птичьими названиями, зарегистрированные на Кипре и Сейшелах, а оттуда — обратно в московские банки, но уже под совершенно другими вывесками и с измененными реквизитами.

В углу экрана мерно щелкал таймер, отсчитывающий секунды до истечения какого-то неизвестного, но критически важного срока.

Аким стоял у экрана, затягиваясь сигарой, что было для него крайней редкостью. Без пиджака, рукава белоснежной рубашки, все еще безупречно накрахмаленной, были закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья, покрытые легким загаром и сетью вен, вздувшихся от напряжения.

На левом запястье тускло поблескивали массивные часы из платины, их циферблат был разбит на три дополнительных временных зоны. Легкая щетина на скулах выдавала, что ночь он провел здесь, не смыкая глаз: темные тени залегли под глазами, придавая лицу хищное выражение.

В свете экрана его глаза казались не синими, а черными — двумя бездонными колодцами, в которых отражались бегущие цифры и стрелки.

— Они начали, — как только я вошла в зал, мужчина ткнул сигарой в одну из мигающих красным точек на схеме, и кончик сигары оставил на мгновение яркий след в воздухе. — «Дельфин» не просто мечется. Он пытается контратаковать. Видишь этот поток? — Он обвел пальцем толстую, пульсирующую красным линию, идущую от московского узла к прибалтийскому кластеру, и его голос завибрировал от едва сдерживаемой ярости. — Это попытка вывести активы через подставную инвестиционную компанию в Латвии. Зарегистрирована вчера в шесть вечера по местному времени. Номинальный директор — студент из Риги, получает за подпись двести евро в месяц. Сумма, которую пытаются протолкнуть через него, — почти треть того, что висит в Люксембурге. Тридцать семь миллионов. Евро.

Я стояла рядом, впитывая информацию, чувствуя, как подошвы туфель буквально приклеиваются к идеально натертому паркету, инкрустированному по краям латунью. Я видела схему, понимала механику транзакций, но масштаб маневров все равно ошеломлял.

— Он пытается спасти хоть что-то, — констатировала я. — Выходит, давление работает.

— Даже лучше, чем мы предполагали, — поправил Аким, севшим голосом от бессонницы. Он сделал глубокую затяжку, и дым медленно поплыл к потолку. — Альберт в панике. А паникующий человек непредсказуем. Он способен наделать глупостей. Например, попытаться достучаться до тебя лично. Или заказать информационную бомбу через СМИ о «жестокой наследнице, разоряющей честного бизнесмена». В «Коммерсанте» сидит мой человек, в отделе расследований. Мне известно, что материал с заголовком уже готов. «Миллионы на крови: как дочь олигарха топит бывшего партнера отца».

Мужчина повернулся ко мне, и в свете экрана его лицо казалось высеченным — четко очерченные скулы, твердая линия челюсти, эти жадные губы, сейчас плотно сжатые в жесткую линию. Его глаза казались невероятно острыми — они сканировали мое лицо в поисках реакции, страха, и под этим взглядом хотелось сжаться в комок.

Внезапно он замер, всматриваясь пристальнее, и его взгляд изменился — с аналитического на более человечный.

— Как себя чувствуешь? Ты спала ночью? — спросил он неожиданно, и в теплом голосе проскользнула тревога, от чего у меня перехватило дыхание. — От тебя исходит напряжение. — Он запнулся, подбирая слово. — Что-то случилось? Или мы до сих пор в ссоре? Или Дмитрий тебя беспокоил после моего ухода?

Я вздрогнула, будто меня ударили током. Вопрос застал врасплох.

— Никто меня не беспокоил. Все хорошо, — ответила я слишком резко, и по тому, как сузились его глаза, поняла — не поверил.

— Василина. Я спросил: ты спала? Почему мне кажется, что-то не так?

— Не знаю. Это же тебе кажется, — огрызнулась я. — И да, я крепко спала.

А что я могла сказать? Что пока он корпел здесь над бумагами и стратегией в реальности, в моем сновидении он стоял между моих ног? Что видела его во сне таким, что теперь не могу смотреть на него без содрогания, без жгучего желания, от которого плавится мозг и подкашиваются колени? Что между ног до сих пор пульсирует память о том, чего никогда не было, но что снилось мне с такой пугающей реальностью, что я до сих пор чувствую его язык, его пальцы, его дыхание на своей коже?

— Я понимаю, ты устала. Справиться морально...

— Я в порядке, — отрезала я, чувствуя, как краснеют щеки, и низ живота стягивает знакомым, унизительным спазмом. — Не успела с утра выпить кофе.

Он хмыкнул, но не стал давить. Отвернулся к экрану, и я выдохнула с облегчением.

— Необходимо плотно завтракать. Пока мы разговариваем, его приготовят, — взяв гаджет, по дисплею что-то настроил беглыми пальцами, затем вновь переключился на меня. — Через полчаса завтрак будет в твоем кабинете.

— Спасибо, я признательна, — этот неожиданный жест заботы вызвал трепет. И я впервые не чувствовала расчета со стороны Сатарова.

— Пожалуйста. Я могу продолжить?

— Будь так любезен.

— Наш следующий ход — не дать ему времени на маневры. Мы обрушиваем все залоги разом. Сегодня. Сейчас.

Он протянул мне спутниковый телефон, уже привычный в моей руке по весу и фактуре.

— Что я должна сказать? — спросила я, не дрогнув голосом. Я смотрела прямо в его невозможные синие глаза, удерживая взгляд, хотя каждая клетка тела кричала: беги, спасайся, пока не поздно.А затем повторила в трубку ровно то, что сказал Аким. Монотонные, бессмысленные для постороннего уха слова — просто набор звуков.Дело сделано. Через шесть часов Арсений Дельвин станет банкротом в пяти юрисдикциях. Его счета заморозят, активы арестуют, а партнеры разбегутся быстрее, чем он успеет набрать их номера.

Аким затушил сигару в хрустальной пепельнице, тщательно, почти педантично, раздавив окурок так, чтобы не осталось ни одной тлеющей искры. Сделав глоток кофе, я увидела, как дрогнул его кадык — единственное движение, выдавшее напряжение.

— Теперь о другом, о более важном, — сказал он, и его тон сменился с агрессивного на отстраненно-деловой. — Брачный договор. Ты его подписала?

Я внутренне напряглась так, что, казалось, кости захрустели. Знала, что этот разговор неизбежен, но все равно каждый раз, когда он поднимал эту тему, внутри все переворачивалось.

— Нет, — ответила я, глядя в упор, не позволяя себе отвести взгляд, хотя хотелось закрыться, спрятаться. — Подпишу в день свадьбы. И ни днем раньше.

— Тебе ведь известно, как предусмотрен протокол подписания, — сказал он ровно. — Уйдет неделя, чтобы все проверили, перепроверили, чтобы не было сюрпризов в последний момент.

— Я знаю, — хоть я и отвечала твердо, но внутри все дрожало. — Ты получишь подпись в день свадьбы. Перед тем как мы войдем в зал. Ни минутой раньше.

Тишина повисла в кабинете, густая, как дым от его сигары, тяжелая, как свинцовое одеяло. Изучая мое лицо, Аким произнес:

— Вот как? А может, ты что-то задумала? — спросил он наконец, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на насмешку. — И тянешь до последнего момента, но так я об этом узна́ю в любом случае.

— Ничего особенного. Просто держу тебя в тонусе, — на что Сатаров только усмехнулся.

— Наверно, ты хотела сказать «на поводке», только вот логика отсутствует в твоих действиях.

— У девушек с логикой зачастую туго, и кому как не тебе это известно, — отзеркалила.

— Хорошо. Будь по-твоему, если твоей душе будет так спокойнее, — к моему удивлению, согласился Аким. — Но ты придешь ко мне утром, и мы подпишем до того, как поедем в загс. Чтобы не было сюрпризов перед камерами.

— Договорились, — кивнула.

Он щелкнул пультом, и на экране вместо пульсирующих финансовых потоков возникла роскошная свадебная площадка.

Фотографии были сделаны с дрона: разветвленные аллеи, пруд с лилиями, мостики с коваными перилами и главное здание, сверкающее тысячами огней.

На экране началось слайд-шоу: платья от кутюр с живыми моделями, украшения с бриллиантами, подсвеченные так, что каждый камень метал искры; варианты меню с дегустационными пометками; списки гостей на пятьсот человек, разбитые по кластерам и секторам.

Все смотрелось безупречно, дорого. Оно и понятно: свадьба проектировалась для глянцевого журнала, для посторонних людей, но никак не для меня.

Я смотрела на это, ощущая, как испарина легла меж лопаток.

После концентрации атаки, после адреналина принятия решений, после того, как я только что собственноручно уничтожила человека, этот внезапный прыжок в фарс оказался невыносим. Я физически чувствовала, как желчь подступает к горлу.

— Ты серьезно? — вырвалось из горла на полтона выше. — Сейчас? Когда мы только что подписали финансовый смертный приговор человеку, ты показываешь мне… банкетные залы? Салфетки? Схему рассадки?

Аким стоял неподвижной статуей и смотрел на меня с тем же холодным выражением, с каким минуту назад изучал схему движения капиталов.

— Именно сейчас. Потому что «Дельфин» — это тактика. А свадьба — стратегия. Это публичная демонстрация силы. Нашего союза. И твоего нового статуса. — Он сделал паузу, давая мне осознать вопрос, и эта пауза длилась вечность. — И времени у нас практически не осталось. Необходимо выбрать платье, Василина, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — И придумай, что будешь говорить журналистам о нашей «любви с первого взгляда». Это твоя задача. Так же, как и развалить «Дельфина». Это часть одного пакета.

Ярость поднималась, растекаясь по жилам, горячая и соленая, как кровь. Он говорил об этом так, как будто мы обсуждали слияние компаний или условия поставки, как будто моя жизнь, мои чувства — простые пункты в контракте.

— Я не буду говорить о любви. Это богохульство.

— Тогда говори о глубоком уважении, — парировал он без колебаний, даже не дав договорить. — О судьбе. О воле отца. О том, как он нас благословил перед смертью. Это сработает лучше, чем любовь. Жалость и пиетет перед покойным — сильнее, чем романтика. Но ты будешь улыбаться. И будешь держать меня за руку. И будешь смотреть на меня так, как будто я — центр твоей вселенной. Хотя бы на десять минут для первых полос.

Он подошел ближе, и запах сигары, кофе и его кожи — тот самый, с нотками бергамота и чего-то темного, животного — смешался в дурманящую, токсичную смесь.

Я видела каждую пору на его лице, каждую тонкую морщинку у глаз, каждый миллиметр его губ. Господи.И в этот момент меня накрыло с головой.

Ночью во сне этот запах сводил меня с ума. Во сне я чувствовала его кожей, каждым нервом, каждой клеточкой. Во сне его руки были везде — на моей талии, на бедрах, между ног, внутри меня. Его рот не оставлял мне пощады, его язык проникал в меня, его шепот заставлял гореть заживо, его зубы впивались в мою кожу, оставляя следы, которые горели потом всю ночь.

А сейчас он стоял в полуметре, и я вспоминала, как во сне они впивались в мои, как кусали до крови, как шептали, что я буду принадлежать только ему. Только теперь они диктовали условия контракта.

Тело отказывалось забыть. Низ живота стянуло тяжестью — невероятно требовательной, — когда я представила, как эти руки, сейчас сжимающие пульт с безупречным маникюром, сминали кружево моего белья, раздвигали мои ноги, входили в меня.

Я моргнула, прогоняя наваждение, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль вернула меня в реальность. Хватит. Это был сон. Этого не было и не случится никогда.

— Это — часть договора, — пробивались слова сквозь пелену воспоминаний, сквозь жар, сквозь пульсацию внизу живота. — Помнишь?

На экране сменилась картинка.

Это оказался проект рассадки гостей в банкетном зале — подробная схема, где каждый столик был отмечен цветом, а каждое имя — строчкой в легенде. Имена, титулы, компании, политические связи.

Каждое имя — потенциальный враг или временный союзник. Это была карта противостояния, замаскированная под свадебный прием, под праздник жизни, под фарс.И вдруг, сквозь гнев и отвращение, сквозь этот унизительный жар внизу живота, ко мне пришло ясное понимание. Он был прав. Снова прав. Если я хочу выжить в их мире, я должна научиться играть на всех полях. И поле публичности — самое коварное. Потому что здесь оружие — не деньги и не связи, а улыбки и взгляды.

Я медленно выдохнула, заставила себя смотреть на экран.

— Окей, — уступила ему на этот раз. — Показывай мне варианты.

Кивнув удовлетворенно, Аким щелкнул пультом. На экране одно за другим замелькали платья — пышные, как торты; обтягивающие, как вторая кожа; с кружевами, расшитые жемчугом, с открытой спиной, с закрытым горлом. Каждое сопровождалось этикеткой с названием дома, тканью, ценой и контактами ответственного стилиста.

— Это прислали из Милана и Парижа, — продолжал ровным тоном. — Девять вариантов для примерки. Будут завтра к десяти утра. Стилист приедет к тебе домой. Привезут образцы тканей и обуви.

— Я выберу сама, — парировала твердо, и в моем голосе прозвучала сталь, которой я научилась у Сатарова. — Сама. Без твоих стилистов. Это мое единственное условие.

Он замер, изучая мое лицо. Я видела, как его глаза сузились, как он сканировал меня в поисках подвоха.

— Уверена? Смысл заморачиваться, если стилист знает поставленную задачу. Знает, как должна выглядеть «счастливая невеста».

— Это моя свадьба. В этом весь смысл. Если я способна развалить империю, — проговорила, четко артикулируя каждое слово, — то справлюсь и с выбором платья. Или ты мне не доверяешь?

Наши взгляды скрестились в плотной тишине кабинета, и воздух между нами вибрировал, гудел от напряжения. Он сделал шаг назад, разрывая зрительный контакт, и это движение отозвалось во мне странной смесью облегчения и разочарования, пустоты и боли.

— Доверяю, — наконец сказал он. — Но я должен знать каждый твой шаг. Фото каждого варианта. С пометками. Почему да, почему нет. К девяти вечера.

Я смотрела на список, на эти имена, титулы, должности, и мир снова сузился до знакомых координат: анализ, цель, тактика. Здесь, среди имен и цифр, я снова чувствовала почву под ногами. Это была игра, в которую я могла играть. Где правила были понятны, а победа — измерима.

— Хорошо. А что насчет… нашей первой публичной истории? Для прессы. Должно же быть что-то романтичное.

— Скажем, что мы встретились на благотворительном аукционе отца, — кинул с мягкой интонацией. — Что я сделал самое большое пожертвование в его фонд. Кстати, этот факт правдив. А после этого мы заговорили и… поняли, что у нас общие ценности. Скучно, шаблонно, но безопасно. Никаких подробностей. Никаких имен. Детали придумают сами журналисты — так даже лучше, правдоподобнее.

«Общие ценности». Ирония фразы висела в воздухе. Я смотрела на этого человека, с которым у меня не было ничего общего, кроме ненависти и жажды мщения.

— А как насчет твоего… развода? — осторожно спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало.

— Развод уже оформлен. Официально — из-за непреодолимых разногласий. И тема на этом закрыта.

Мы еще час обсуждали детали. Меню — которое должно было быть безупречным, но без излишней вычурности; семь перемен блюд. Музыку — струнный квартет для фона, живой джаз для танцев, диджей после полуночи, но чтобы никакой попсы, только то, что одобрено. Хронометраж — каждая минута была расписана, от выхода лимузина до последнего тоста. Он говорил о свадьбе как о сложной постановке: высадка гостей, распределение по секторам, контроль за информационными потоками, запасные варианты на случай скандала, люди в штатском, следящие за порядком.

Каждое слово падало в стены кабинета, как камень в воду, расходясь кругами, и эти круги сжимались вокруг меня, душили полностью.

Аким подошел к окну, раздвинул портьеры жестом, в котором чувствовалась глубокая усталость, — и посмотрел на город. Стекла небоскребов горели золотом, внизу, на платной трассе, кишели машины.

— Через шесть часов придут первые сообщения о банкротстве Дельвина, — сказал он, больше самому себе, глядя на свое отражение в стекле. — А через пять дней мы станем мужем и женой перед лицом всего этого города.

Я вздрогнула, словно от удара.

— Через пять дней? — переспросила я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой ком, как сердце проваливается куда-то вниз, в пропасть. — Ты сказал — три недели. Я точно помню. Три недели ты говорил организаторам. Три недели, Аким!

Аким обернулся с решимостью, от которой веяло могильным холодом.

— Я сказал то, что должен был сказать. Организаторам, тебе, всем. Дата перенесена. Через пять дней. Обстоятельства изменились. Дельвин — только начало. Нам нужно закрепить позиции раньше. Пока остальные не опомнились.

У меня перехватило дыхание. Пять дней. Не три недели — пять дней. Я почувствовала, как подкашиваются колени, как обстановка плывет перед глазами.

Я оперлась рукой о край стола, чтобы не упасть.

— Ты не имел права… — начала я, но он перебил.

— Имел, — твердо и безапелляционно швырнул мне в лицо. — Это тоже часть стратегии. Меньше времени на раздумья. Меньше времени на утечки. Меньше времени на то, чтобы кто-то успел вмешаться. Ты согласилась на условия. В условиях не было пункта о том, что я должен согласовывать с тобой дату, — я смотрела на него, не скрывая гнева, желая в нем всем естеством утопить Сатарова. А тем временем Аким подошел ко мне. Ближе, чем следовало. — И еще. Хотел сказать: на днях состоится мальчишник. По традиции.

Я подняла голову, встречая его взгляд. В глазах защипало от слез, которые я не позволяла себе пролить.

— Я должна знать, что ты будешь пить и закажешь ли стриптизерш? Это тоже требуется по протоколу и условиям договора?

— Я хочу, чтобы ты знала… — Он запнулся, подбирая слово, что совсем непохоже на него. — Во избежание сюрпризов.

— Мне все равно. Что-то еще?

Повисла тишина. Мы смотрели друг на друга, и вдруг осенило: он тоже чувствует напряжение, этот ток, бегущий между нами. Это не только в моей голове и не только мое больное воображение.

Зрачки расширенные, дыхание стало чуть глубже. Его рука, сжимающая пульт, дрогнула — всего на миллиметр, но я заметила, я всегда замечала в нем каждую мелочь.

— Василина, — сказал он тихо и настолько обволакивающе, что заложило в ушах. — Через пять дней мы скажем друг другу «да» перед сотнями людей. Мы будем жить в одном доме и проводить время вместе. Мы будем делить утро, вечер, ночь. Ты готова к этому?

Я сглотнула, почувствовав во рту сухость. Сердце гулкими ударами шарашило по ребрам, готовое вырваться наружу.

— А ты?

Готова ли я? Я, которая видела его во сне голым, сошедшим с ума от желания ко мне? Я, которая через пять дней стану его женой по контракту, буду чувствовать его тепло, его запах, его дыхание — и не сметь прикоснуться? Господи, сделай так, чтобы он не узнал. Чтобы никто никогда не узнал, что творится у меня в голове.

— Я пойду, — пятясь к двери. — Мне нужно… выбрать платье.

Он кивнул, не отводя взгляда и сверкая блеском в полумраке кабинета, как две черные дыры, засасывающие меня в себя.

Выйдя из конференц-зала, я прислонилась к стене в коридоре, чувствуя, как дрожат колени, как пульсирует кровь в висках.

Я знала только одно: следующая ночь будет такой же. Как и следующая. А потом еще и еще.

И самое страшное — после свадьбы ничего не изменится.

Потому что быть рядом и не сметь прикоснуться — это пытка, которую я выбрала. Видеть его каждую ночь — и знать, что между нами стена, которую нельзя разрушить, пропасть, которую нельзя перепрыгнуть.

Спускаясь в лифте и прижимая ладонь к груди, чтобы унять сердцебиение.

Зеркала в лифте отражали мое бледное лицо, расширенные зрачки, искусанные губы, раскрасневшиеся щеки.

Я не узнавала себя.