ГЛАВА 21

Обездвиженно и без каких-либо сил я стояла под горячими струями, пока кожа не онемела, а ноги не приобрели ватность.

Вода стекала по позвоночнику тяжелыми каплями, похожими на расплавленный воск, но внутри словно поселился холод, который не мог прогреть даже кипяток.

И только бесперебойная работа собственного сердца, предчувствующего беду, говорила о том, что я ещё живая. Оно билось глухо и с набатом, отсчитывая секунды до чего-то неотвратимого.

Мне хотелось смыть с себя этот день. Запах клуба и привкус чужих губ. Лживую сладость шампанского, которая до сих пор оседала на языке горьким послевкусием.

Хотелось смыть память о вспышке папарацци, о хищной улыбке Назара и фотографии, что теперь гуляла по всем каналам, разрывая мою жизнь на куски.

Головная боль наконец отпустила, оставив гулкую пустоту в черепной коробке, и я покинула душевую кабину.

Закутавшись в длинный шелковый халат, ощутила, как тонкая ткань скользнула по влажной коже, что похоже на прикосновение. Халат прилип к плечам, обрисовал бедра, впадину между ними. Холодок пробежал по позвоночнику, когда мокрый шелк коснулся поясницы.

Отросшие волосы мокрыми прядями разметались по лопаткам, оставляя на ткани разводы.

Босыми ступнями приятно было ступать по холодному паркету после горячего душа — контраст сейчас напоминал, что я ещё способна что-то чувствовать.

Толкнув дверь спальни, уже потянулась к выключателю — и замерла, почувствовав постороннее присутствие.

Оказалось, я даже не слышала, как открылся замок, ни шагов в коридоре — только этот внезапный ледяной сквозняк.

Комната, ещё секунду назад наполненная воздухом, осталась без кислорода. Я физически ощущала, как легкие выпускают его струей, как грудь сдавливает невидимым обручем.

Он сидел в кресле у панорамного окна.

Не включив свет. Только уличные фонари освещали его мрачный силуэт, вырисовывая выразительный профиль.

Пиджак валялся на полу, рубашка расстегнута на три пуговицы, открывая ключицы, яремную впадину, начало грудных мышц, блестящих от пота или дождя — непонятно. На скулах темнела щетина, делая очертания лица более резкими.

Он не обернулся. Погруженный в свои мысли, смотрел в окно, и в отражении стекла я видела его глаза — черные, с провалами вместо зрачков, отчего невольно передернуло.

Запах виски и табака — терпкий, въедливый, ядреный — перебивала опасность, от которой волоски на руках вставали дыбом, а кожа покрывалась гусиной сыпью.

Смесь запахов буквально сочилась из каждой поры крепкого тела, заполняя спальню духотой, сдавливающей горло.

— Аким... — протолкнула севшим голосом, нарушая тишину.

Он медленно повернул голову, и я столкнулась со тьмой. Вязкой, маслянистой, с проблесками бешенства, которое он явно с трудом удерживал. Зрачки расширены настолько, что радужка практически исчезла — чернота на черноте, окруженная белками, исчерченными красными нитями.

Он был пьян. Не так, когда человек валится с ног, теряет координацию.

Иного характера — хмельная ярость, когда алкоголь срывает все тормоза и выпускает наружу зверя, которому плевать на последствия.

— Василина, — произнес он.

Всего одно слово, а мое имя — будто приговор. То, как он его выдохнул — с надрывом, с концентрацией гнева, что воздух между нами затрещал первыми искрами.

Я оперлась плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, чтобы спрятать тремор, бьющий по всему телу.

— Ты ведь должен быть в Греции. На мальчишнике, — язвительно бросила, первая идущая в атаку.

— Должен, — согласился он необычно простуженным голосом. — И вечеринка в полном разгаре. Но без меня. Знаешь, почему? Мне прислали нечто любопытное.

Он говорил рублено, цедя слова сквозь зубы, словно пережевывал стекло.

Естественно, я знала. Я его ждала. Но не через два часа. И не в таком состоянии.

Фотография разлетелась по сети, обрастая комментариями, лайками, перепостами.

— Аким...

— Заткнись, — оборвал он всё так же спокойно. Всё так же сидя в кресле. Всё так же глядя на меня глазами, в которых разгоралось пламя. — Я не закончил. Мне прислали фото. Очень качественное, надо отдать должное папарацци. Крупный план, хороший ракурс, ни одной смазанной детали. И в кадре ты вышла такая красивая, горячая, необычно активная. С языком Назара во рту и тем, как он лапает твою задницу.

— Всему есть объяснение, — неубедительно ответила я, поджимая губы. Оправдываться не хотелось, но держать ответ за свои действия всё-таки придется.

— Я так и подумал, — он поднялся плавно, как хищник, который решил, что пора покидать лежку и выходить на охоту. — Ну так просвети меня. Как объяснить, когда видишь свою невесту в объятиях человека, который мечтает меня уничтожить?

— Это была провокация.

— Провокация? — Аким сделал шаг ко мне. Затем еще один. Еще один. Я запретила себе пятиться назад, вжимаясь спиной в дверной косяк коридора. — И как именно? Он угрожал? Приставил к виску пистолет? А может, всё намного проще — он заплатил больше? Тебе понравилось?

— Не смей, Сатаров, опускаться до оскорблений.

— Это ты не смей! — клацнул он челюстью, и от его рыка воздух в комнате загустел. — Не смей стоять тут и делать вид, что ничего не случилось!

— Я и не делаю вид. Но ты не готов меня услышать!

— Ну конечно. Ты же у нас невинная. Майская роза среди непотребства. — Он остановился в двух метрах. Достаточно близко, чтобы я видела, как виски невообразимо пульсировали, готовые лопнуть. Как дергается скула. Как сжаты челюсти. — Знаешь, что я делал, когда получил снимок? Да я сидел в самолете и пил виски, направляясь на мальчишник, но как полный идиот бронировал остров. Целый, мать его, остров, Василина. Чтобы устроить сюрприз. Вроде медового месяца. Чтобы моя супруга наконец выдохнула и просто насладилась океаном, песком, горячим воздухом. Чтобы смогла забыть про компанию, про отца, про все эти долбаные обязательства. И вдруг я получаю кадры с разных ракурсов своей невесты.

Он говорил, и каждое слово врезалось пощечиной.

Было что-то ещё — боль? Разочарование? Или просто уязвленная гордость?

— Ты улетел, — выдохнула я, вскидывая подбородок, пытаясь не сдаваться. — Зачем-то в гребаный Миконос, где проходят одни оргии. С девочками, выпивкой и наркотиками, где каждый второй готов раздвинуть ноги перед тобой. Но при этом не обмолвился словом, что я должна была делать? Ждать у моря погоды?

— Даже если и так, но я не собирался никого лапать. Тем более трахать.

— Я тебе не верю!

— А я тебе — верю? — Он приблизился, и теперь нас разделял только метр. Я чувствовала жар его тела, запах виски, терпкий мужской запах, смешанный с горечью, перекрывающий мощной энергией, от чего у меня перехватывало дыхание. — Я смотрю на фото, где моя невеста целуется с моим врагом, и должен верить, что это ничего не значит?

— Это ничего не значит!

— Тогда зачем? — Он схватил меня за плечи. Пальцы впились в кожу, причиняя боль. — Зачем ты это сделала, Василина?

— Потому что я одна! Потому что мне страшно! Потому что я уже не знаю, зачем и за кого выхожу замуж! — выкрикнула я ему в лицо, с трудом удерживая слезы.

Вероятно, он оторопел, услышав эти ответы. Смотрел на меня сверху вниз, и в синих глазах мелькнула растерянность. Но только на секунду.

— В смысле, не знаешь?

— Не знаю. Может, потому что я запуталась, — выдохнула я уже тише, подавляя спазм в горле. — И я не понимаю, нужно ли мне это отцовское наследие. Оно как проклятье стало для меня. Как камень на шее, который тянет на дно. И ты. Ты такой холодный. Вечно закрытый. Я не знаю, что у тебя в голове. Я не знаю, зачем тебе эта свадьба. Я не знаю, кто я для тебя. Актив? Фоновая красивая картинка, потому что так положено по статусу? Очередная игрушка, которую можно завести и выбросить? Или тебе настолько важна воля мертвого друга, чем его живая дочь, которая дышит и хочет жить, а не существовать в золотой клетке, ожидая твоих команд?

— Поздно задаваться этими вопросами и искать мои мотивы, — отрезал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Поздно буксовать на самом старте. Ты станешь моей женой. Это самый весомый аргумент, чтобы отбросить сомнения касательно меня и напомнить себе причины, ради чего все разворачивается.

— Нет, — я усмехнулась сквозь слезы, которые уже жгли глаза, готовые пролиться. — Я не хочу быть безликой вещью. Навязанным балластом. Ты ведь не смотришь на меня как на живого человека!

— Ох@еть, — буквально взревел Сатаров. — Ты, блять, сейчас смеешься?

— Разве похоже?

— Очевидно, ты слепа, раз не замечаешь элементарного, того, что на поверхности.

— Так зачем ты заявился сюда? Уж не устроить ли мне сцену ревности?

— Преподать урок.

— Значит, ты пришел наказать меня? Каким образом? Прочтешь нотацию о приемлемом поведении в обществе и запятнанной репутации? Или временно отдалишь от дел компании?

— Если посчитаю нужным...

— Ну на большее ты и не способен. Ведь у тебя кишка тонка.

Он дернулся, будто от удара. На лицо легла мрачная тень. Цвет глаз утонул в черноте, и у меня похолодело в животе.

— Кишка тонка? — не спеша переспросил по слогам, что мурашки побежали по позвоночнику, впиваясь в затылок, в основание черепа.

Я поняла, что сказала нечто непоправимое. Перешла черту, за которой начинается зона отчуждения, где нет законов, нет правил — только инстинкты. Но пасовать, отступать боялась еще больше.

— Аким, ты прекрасно понял, что я имела в виду...

Поздно.

Он резко рванул ко мне, и я не успела отскочить — его пальцы вцепились в отвороты халата, дернули, притягивая к себе. Я ударилась грудью о его грудь — горячую и крепкую, где каждый мускул перекатывался под кожей. Хвоя и табак ударили в ноздри, отчего внутренности обдало кипятком, стоять ровно с трудом удавалось.

— Кишка тонка? — прорычал он мне в лицо, обжигая дыханием, смешанным с виски. — Повтори, что ты сейчас сказала?

— Пусти!

— Я тебе наглядно покажу, на что я способен, — удовлетворенно прорычал он.

Жесткий и грубый рывок, и я почувствовала укус на губах со вспышкой боли.

Аким не щадил. Не церемонился больше. Сорвавшись с тормозов, он учинял расправу над моим ртом, сминал мои губы своими, таранил языком небо, десны, гортань, подчиняя, не спрашивая.

От его силы, сжимающей мое тело, мне казалось, что кости начали хрустеть, что ребра вот-вот треснут под напором его рук, и позвоночник сейчас сложится пополам. Я замычала, забилась, зачертыхалась, пыталась отвернуться — бесполезно.

Мой затылок намертво удерживали, дергая, запрокидывая голову, открывая доступ к шее.

Мне удалось укусить его за губу.

Металлический привкус крови взорвался во рту — его кровь, моя слюна, наша смесь, дикий коктейль из ненависти и чего-то еще, чему нет названия.

Он отпрянул, губы раздвинулись в усмешке, и на нижней выступила кровь — алая, яркая капля скатилась по подбородку, упала на мою грудь, расширяясь пятном.

— Отлично, — выдохнул он, облизывая разбитую губу, пробуя свою кровь на вкус, растягивая ее языком по зубам. — Так даже лучше, когда сопротивляются. Это делает процесс интереснее.

Он рванул пояс халата. Узел поддался сразу — шелк скользнул, полы распахнулись, обнажая меня всю. Влажную после душа. Дрожащую. Соски заострились горошинами от холода и от его взгляда, которым он сейчас раздевал меня заново, проникая под кожу.

Я закричала — и ударила его по лицу.

Ладонь впечаталась в щеку со звонким шлепком. Голова мотнулась, но Аким даже не моргнул.

Только взгляд трансформировался в дикий и неудержимый.

— Пошел на хер! Не подходи! — Я попятилась, натягивая халат, прижимая разорванные полы к груди, пытаясь прикрыть наготу, которая горела под его взглядом. — Аким, не подходи ко мне!

— Поздно, — он шагнул следом. — Поздно, Василина. Ты перешла все дозволенные границы. Наступила моя очередь.

— Настолько я задела твое раздутое самолюбие? — Я уже не соображала. Меня несло. — Один поцелуй? — Меня хлестало негодование, обжигали воспоминания об обручальном кольце на пальце Адель в тот злосчастный день. — Когда сам женился на другой... унизил меня после того, как я призналась в чувствах. Ты не имеешь права что-то мне предъявлять. Нельзя что-то требовать в одностороннем порядке! — я находилась на грани. — Ты несносный циник. Ты постоянно причиняешь боль и требуешь, чтобы я никак не реагировала? Была только твоей, но взамен ничего не даешь? Так не работает! Я не вещь!

Я рванула к двери.

Босиком по холодному паркету, перепрыгивая через разбросанные вещи, вниз по лестнице. Перила скользили под рукой, пульс отбивал в висках, кипящая кровь заложила уши, а за спиной — тяжелые шаги.

Он не бежал. Медленно и статично двигался по следам.

Гостиная пролетела цветным пятном — размытые очертания диванов, картин — я ничего не замечала.

А затем я прошмыгнула в кухню, огромную, белоснежную, стерильную, уже залитую светом, как только я в нее влетела.

Здесь пахло чистотой, но сейчас этот запах смешивался с моим страхом.

Остров посередине, мраморная столешница, барные стулья, ваза с фруктами, ножи на магнитной подставке — арсенал, который мне никак не поможет.

Я метнулась к острову, пытаясь создать хоть какое-то препятствие. Обогнула его, скользя босыми ногами по гладкому полу, вцепилась в стул и кинула ему под ноги, как только Сатаров появился в проеме.

Он отшвырнул его, даже не замедлившись. Стул ударился о стену, разлетаясь в щепки.

— Бегать бесполезно. — Его голос настигал со всех сторон, отражался от стен, метался эхом. — Ты получишь сполна то, что заслужила.

— Уходи! Не трогай меня!

Я схватила вазу — тяжелую, керамическую — и запустила в его сторону. Он уклонился с грацией хищника, яблоки покатились по полу, ваза разбилась о стену, осколки брызнули веером. Задев локтем графин с водой, тот упал на мрамор — вода брызнула, а осколки, впившись в щиколотку, порезали мне ногу. Тонкая струйка крови потекла по щиколотке, оставляя красный след на белом мраморе, только я не замечала боли. Адреналин жег все рецепторы.

— Нет. Мы сейчас проверим, насколько твои слова правдивы, — обманчиво ласково продолжал он, наступая.

— Не подходи! — Я пятилась, пока лопатки не уперлись в холодный металл кухонного шкафа. — Аким, я серьезно! Еще шаг — и я...

— Я обязан научить тебя манерам, чтобы ты имела представление, с кем ты разговариваешь, чтобы впредь фильтровала речь, — Он навис надо мной, огромный и дышащий бешенством, загораживая собой весь свет. — Можешь перевернуть дом вверх дном, но я выполню обещание. Я всегда держу слово...

— Отстань от меня! — Безжалостный блеск синих глаз, которые сейчас казались черными, бездонными, послужил ответом. — Ты меня достал.

Он замер.

Секунду просто смотрел на меня, но уже в следующую на его губах появилась улыбка. Страшная. Безумная. Такая, от которой кровь стынет в жилах, а волосы встают дыбом, и сердце проваливается в пятки.

— Ты мне так и не ответила: тебе понравился поцелуй с Карамзиным?

Я попыталась метнуться в сторону, но Сатаров оказался намного быстрее.

Широкая ладонь метнулась к моим мокрым волосам. Пальцы сжались в кулак, наматывая пряди и дергая голову назад, заставляя выгнуться.

— Пусти! — закричала я, вырываясь и царапая его руку, оставляя на коже красные полосы, но он даже не почувствовал, только прижал меня к шкафу сильнее, спиной к дверце, от которой по коже побежал озноб.

— Тонка, говоришь? — прошипел он мне в ухо, и его дыхание обжигало кожу, заставляя сжиматься внутренности, а между ног предательски пульсировать. — Сейчас мы это узнаем, девочка.

Я дернулась сильнее, пытаясь вырваться из его хватки, рванула головой из всех сил — и мокрые пряди соскользнули с его кулака, попали в щель между дверцей шкафа и корпусом.

Аким захлопнул дверцу, заблокировав их с щелчком.

Я дернулась — волосы натянулись, впились в кожу головы тысячей игл, заставив вскрикнуть от боли. Дернулась сильнее — бесполезно. Каждое движение отдавалось вспышкой в затылке, слезами, брызнувшими из глаз.

Я оказалась прикована к кухонному гарнитуру и абсолютно ничего не могла сделать.

— Нет! — дернулась в отчаянии, но боль заставила замереть, прижаться затылком к дверце. Мне требовался воздух, чтобы начать дышать, только дышать, иначе потеряю сознание от переизбытка адреналина, от захлестывающей частоты пульса. — Аким, отпусти меня сейчас же!

— Итак, на чем мы остановились, — он выпрямился, глядя на меня сверху вниз. В его глазах плясали бесы. Горящие и голодные.

— Аким, пожалуйста... — сменила тактику.

— Поздно меня призывать к чему-либо, — он покачал головой. — Ты сама напросилась и на протяжении долгого времени испытывала мое терпение. Я старался быть предупредительным и проницательным. С уважением принимал каждый твой выбор и выпады.

Я стояла полностью уязвимая, с волосами, натянутыми до предела, халат распахнулся, полностью обнажая.

Надвигалось что-то неотвратимое, и я была бессильна это предотвратить.

Аким отошел на шаг. Медленно, не спеша, расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке.

Он расстегивал их аккуратно, одну за другой, гипнотизируя меня этим движением, заставляя сердце искать выхода из ребер.

— Знаешь, Василина, — заговорил он, стягивая рубашку с плеч, открывая шрамы, торс — идеальный, выточенный, с мышцами, перекатывающимися под смуглой кожей, с дорожкой темных волос, уходящей вниз, под ремень, с каплями пота, стекающими по прессу. — Я ведь думал, что всё делаю правильно.

Рубашка упала на пол. Я видела его лицо и слышала каждое слово. Как в голосе клокотала ярость, смешанная с голодом и открытым желанием, от которого воздух вокруг накалялся.

— Думал, что если дать тебе пространство, экологично открывать новый мир с перспективами, не давить — ты успокоишься, справишься с утратой и со временем найдешь именно то, что потеряла. Думал, что ты сильная. Самостоятельная. И мужчина в виде костыля тебе не нужен.

— Ты прав, не нужен, — выплюнула я, вставая на носочки от напряжения, чувствуя, как ноет кожа головы.

Пальцы легли на пряжку ремня. Металл звякнул, эхом разнесся по кухне, по моим обнаженным нервам.

— Я увидел тебя у бассейна. В твой день рождения. Впервые посмотрел как на женщину, — продолжал он, расстегивая джинсы, и звук расходящейся молнии резанул по перепонкам. — Ты стояла, подставив лицо солнцу, и затмила всех — невероятно красивая и такая неискушенная. Я помню до сих пор, как меня подбросило, и я едва сдерживался от жажды... сожрать тебя целиком, а Волкову набить ебало.

Ремень скользнул из шлевок, упал на пол с тихим звоном. Джинсы последовали за ним, открывая длинные, сильные ноги, поросшие темными волосами, перекатывающиеся мышцы бедер, напряженные голени.

— Я считал, что спустя время... Давая тебе время, ты поймешь мотивы моих поступков. Думал, что смогу защитить дистанцией. Ведь когда лезут в душу, можно и напугать. Я хотел, чтобы ты привыкла, но без давления, и после ты увидишь всё четко, — он перешагнул через одежду и теперь стоял в одних боксерах, обтягивающих бедра. Я отчетливо видела каждую линию, каждую выпуклость и движение под тканью, которая натянулась, выдавая его возбуждение — твердое и готовое. — Даже если мои поступки казались чудовищными, то только потому, что я не мог поступить иначе.

— Никакими оправданиями не перекрыть продуманные действия, и после так нагло прикрываться, выставляя себя белым и пушистым.

— А ты тем временем строила стены. Выше, крепче, неприступнее.

— Потому что выбирала свое сердце, хоть ты и разорвал его, — я хотела достучаться до Акима, делая попытку освободиться, пока он медленно приближался, словно растягивал удовольствие, смакуя мою беспомощность.

— А потом я понял, что совершил ошибку, — он усмехнулся горько, и тут же я почувствовала сильные и властные руки на своей талии. Они скользнули вверх, по ребрам, будто исследуя, заставляя кожу шипеть под мужскими фалангами. — Непростительную, — сказал он тихо, и его пальцы добрались до моих плеч, сдавили, спускаясь к грудям, вырисовывая круги на напряженных мышцах. — И сожалел, что не совершил то, о чем грезил последний год. Не взял тебя, когда ты сама этого хотела. Знаешь, что самое смешное? — Он говорил, а руки его скользили по моей спине, оставляя за собой шлейф мурашек, заставляя кожу покрываться крупным бисером. — Ты была права тогда, в той зловонной квартире — я предатель. Я предал дружбу, мужские понятия не потому, что возжелал тебя. Нет.

Пальцы добрались до поясницы, обвели ямочки над ягодицами, спустились ниже, сжали ягодицы, раздвигая их, оглаживая самую чувствительную кожу. Я выдохнула сквозь зубы, сжимая пальцы ног для заземления. Ведь голова кружилась, и я чувствовала, как тяжесть внизу живота сводила спазмами.

— А потому что я дико жалел, что не трахнул тебя тогда... в ресторане, в ложе театра... и везде, где только видел тебя, каждую долбаную минуту, когда ты была рядом. — Он сжал челюсть. — И вот, казалось, она моя. Выходит за меня замуж. Пусть и своеобразным путем. Возможно, даже мазохистским. Но я впервые за всю свою гребаную жизнь захотел жениться и, признаюсь честно, приложил максимум усилий, чтобы устроить наш союз. Но ты пошла в этот клуб. Ты позволила себя трогать и целовать.

— Я не...

— Молчи, — оборвал он, и его руки обхватили мою талию, притягивая к себе. — Я знаю, что ничего не было. Знаю. Но смотреть на это фото... Василина, у меня внутри всё переворачивается. Я самолет развернул, потому что не мог дышать, и в полете успел выпить две бутылки виски, чтобы не убить подонка. Понимаешь? Не мог дышать, потому что видел, как кто-то другой касается моей невесты.

Он наклонился, неожиданно впиваясь зубами в плечо, и я вскрикнула, дернулась, но волосы натянулись, вернув на место, причинив очередную порцию боли.

— Ты моя, — прорычал он, зализывая укус языком, проводя им по чувствительной коже, смешивая боль и нежность. — Слышишь? Пусть и по контракту. Похер мне. Каждая клетка твоего тела — моя. Каждый твой вдох, мимолетная улыбка, стон. Каждая капля крови принадлежит мне.

Широкими ладонями скользнул по моему животу, выше, накрывая полушария. Мгновенно находя соски, начал теребить, дергать, заставляя меня выгибаться.

— Аким... — выпустила хрипло из себя, внутри просыпались новые ощущения в ответ на его жесткость.

— Что, Аким? Нравится, когда с тобой жестко обращаются? Ты этого хотела?

— Прекрати...

— Теперь меня ничто не остановит. — Он рванул вниз, сдернул с себя боксеры, и я увидела твердый член, пульсирующий, с влажной головкой.

Одна рука спустилась вниз, по животу, ниже, к бедру. Пальцы грубо раздвинули складки, нащупали клитор — и я всхлипнула, дернувшись, но волосы натянулись, заставив замереть, принять эту пытку.

— Мокрая, — констатировал он довольно, проведя пальцем по влажной плоти, собирая смазку, чувствуя, как тело предает меня, открывается ему, течет для него. — Я чувствую твой запах... он сносит крышу.

— Нет... Это только физика.

— Как всё сделать, Василина? — перебил он меня, напрочь игнорируя. — Именно так я предлагал в театре.

Я на секунду закрыла глаза — и всплыл фрагмент из прошлого, как тогда в ложе, с этим же безумным блеском в глазах, когда он шептал мне эти слова. Только теперь он не шептал. Он жаждал воплотить каждое слово.

Он вошел пальцем в мягкую плоть глубоко и без предупреждения. Я вскрикнула, вцепившись в углы шкафа, чувствуя, как стены сжимаются вокруг его пальца, как тело предает меня, принимает его, хочет его, умоляет о большем.

— Какая ты узкая, — выдохнул он, добавляя второй палец, растягивая и подготавливая. — Как ты сжимаешься, как будто не хочешь отпускать. Как будто молишь остаться.

Он двигал пальцами быстро, ритмично, и одновременно другая рука терзала мои соски, сдавливая и перекатывая в ладонях грудь. Я закусывала губу до крови, чтобы сдерживать стоны, но они рвались наружу.

— Аким, — простонала я, не веря в происходящее. — Я девственница. — кинула аргумент в надежде остановить сумасшествие.

— Я в курсе. — Он усмехнулся, ускоряя движение пальцев. — Но теперь мне всё равно. Тем слаще будет мой первый раз в тебе.

Он выдернул пальцы, и я застонала от потери, от пустоты, которая тут же образовалась внутри.

А потом Аким поднял мою правую ногу, закинул себе на бедро и начал дикий танец головкой члена у входа.

Этот мужской агрегат упирался в мое лоно, размазывал влагу, едва проникая, дразня, сводя с ума.

— Как и впрочем всегда.

— Обещаю, Василина... — прошептал у виска. — Я не буду ласковым, и будет больно.

Одним толчком. Резким. На всю длину и до упора он вонзился, разрывая меня, лишая девственности.

Я закричала — в голос, не сдерживаясь. Боль взорвалась внутри, острая, раскалывающая пополам. Мне казалось, меня пронзили ножом, разрубили надвое.

Все ощущения сконцентрировались в точке вторжения. Но за болью пришла заполненность и единение. Чувство, что именно так и должно быть. Что этот разрыв был неизбежен.

Он двигался сначала медленно и плавно, давая привыкнуть, раздвигая меня под себя. Затем каждый толчок — до основания, до того места, где боль переходила в сладкую, тягучую агонию и мутнящий разум наслаждение. Я чувствовала его внутри каждой клеткой. Слышала его дыхание — рваное и звериное. Чувствовала, как его пальцы сжимают мои бедра, раздвигая ягодицы, входя еще глубже, туда, где никто не был.

В отражении стеклянной двери я видела, как его тело входит в мое, ритмично, глубоко, неотвратимо.

Видела, как двигаются мышцы на его предплечьях, как напрягаются бедра, как крепкие руки сдавливают мою талию до синяков, как наши тела становятся одним целым.

Он наклонился, еще раз впился зубами в мое плечо, и я закричала от боли и удовольствия, смешавшихся в одно, неразделимое.

— Вот он я, настоящий, — зарычал он мне в ухо, ускоряясь, вбиваясь всё жестче, всё отчаяннее. — И не знаю, что такое пощада. Ведь я предупреждал тебя, Василина.

Каждый толчок отдавался во мне взрывом. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как заполняет по максимуму. Кожа горела в местах его прикосновений. Влага стекала по бедрам, смешиваясь с его потом, с моими всхлипами, с кровью, которая все еще сочилась из разорванной плоти.

— Аким...

Он остановился. Замер внутри меня, пульсируя, подводя к самому краю.

— Не смей кончать без меня, — приказал он, выходя почти полностью и снова насаживая — медленно, мучительно медленно, растягивая удовольствие. — Только после моего позволения. Поняла?

— Да... — ответила машинально, не разбирая смысла слов.

Он двинулся интенсивнее, размашистым проникновением. Доводил до крика, до слез, до потери сознания. Я чувствовала, как его яйца шлепают по моей промежности, как его пальцы впиваются в бедра, как его дыхание обжигает шею, как он целиком, без остатка, погружается в меня.

— Смотри. Смотри на отражение. Смотри, какая ты красивая.

В огромном панорамном окне отражались наши сплетенные тела — темный силуэт, вбивающийся в белоснежный, распластанный, покорный, на фоне кухни.

Абсолютная похоть и безумие, окунающее в морок.

— Аким... — выдавила гортанно. — Аким, пожалуйста... я больше не могу...

— Идеально, — прорычал он, ускоряясь до бешеного ритма, до исступления. Он наклонился, зарычал мне в ухо, и я почувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, всепоглощающее, готовое разорвать меня на части. — Кончай, — приказал он. — Со мной. Сейчас. Давай.

Мир растворился.

Я падала в темноту, разрываемая на части. Оргазм накрыл с головой — горячей волной, разрядом тока, взрывом сверхновой. Я кричала — и не слышала своего крика. Я билась в его руках — и не чувствовала своего тела. Только пульсирующий член — глубоко во мне, горячий, извергающийся, заливающий меня своим семенем, своим жаром, своей сущностью.

Он кончил следом. С рыком, с проклятием, с последним, самым глубоким толчком, от которого потемнело в глазах. Я чувствовала, как его сперма обильно заливает меня изнутри, как он дергается внутри, кончая снова и снова.

Мы замерли. Стояли, тяжело дыша, сплетенные в одно целое, облитые потом, слюной, кровью, всем, что делает нас людьми. Я чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает его тепло, смешанное с моей кровью, как его сердце отбивает мои ребра, как дрожат его руки, всё еще сжимающие мои бедра.

Аким медленно вышел. Но не отпустил. Не позволил передышки, а снова резко вошел.

С криком я вытянулась от неожиданности, от переполненности, от дикого восторга.

— Мне нужно в душ, Аким.

— Позже примешь.

— И выпить таблетки контрацепции...

— Обязательно выпьешь. Когда я закончу, — делая восьмерку бедрами, озвучил приговор. — Василина, я буду трахать тебя всю ночь. Пока ты не почувствуешь меня в своих клетках, и пока не подписан брачный контракт, я с тебя не слезу. Я буду брать тебя снова и еще раз, подчистую выжимая все соки из тебя. Ты не поверишь, но я целую вечность не имел секса и рассчитываю сполна насладиться процессом.

Я уже не могла кричать — только всхлипывала, стонала, выла в такт его толчкам. Он брал меня снова и снова, меняя ритм, глубину, угол. То медленно, до изнеможения, то быстро, до потери пульса. То глубоко, до крика, то мелкими толчками, сводя с ума, дразня, наказывая, вознаграждая.

Я потеряла счет времени. Потеряла счет оргазмам.