ГЛАВА 22

Я не спал.

Лежал и наблюдал, как Василина дышит. Как вздрагивают ресницы во сне — мелко, часто, будто ей снится что-то, от чего хочется убежать. Как губы приоткрываются, с рваными надсечками припухшие, со следами моих укусов в уголках.

Наблюдал, как синяки на её теле наливаются фиолетовым, расползаются по нежной коже моими метками.

До одури, до ломоты в челюсти, до желания разбудить её и начать сначала — красиво.

Я не спал. Фактически не спал почти год.

Не в том смысле, что не ложился — спал, конечно, организм требовал.

Только это было не сон. Существование. Функционирование. Тело лежит, глаза закрыты, а внутри — как выжженная пустыня.

И самое пиздецовое в этом грёбаном году имелся нюанс: я не трахал никого.

Ни одной женщины.

И дело не в том, что не было возможностей — их было до хрена и разных мастей.

Мне их на блюдечках подносили, с улыбочками, с раздвинутыми ногами, с обещанием любого разврата.

Модели, актрисы, просто красивые сучки, которые готовы были на всё, лишь бы я посмотрел в их сторону. Я смотрел, только в упор никого не видел и ничего не чувствовал.

Ноль.

Представить сложно, но у мужчины, у которого присутствовала активная сексуальная жизнь, который мог любую, в любой позе, в любом количестве, — и вдруг полное бессилие. Как будто вынули предохранитель и перерезали провод, по которому шёл ток.

Не физическое — с этим всё в порядке, организм здоровый, тестостерон зашкаливает. А вот там, где включается желание, где внутри загорается этот дикий, животный голод, — там абсолютный вакуум. Чёрная дыра, которая засасывала всё: свет, звук, надежду.

Я пробовал.

Через месяц после того дня, после той квартиры, после того, как она смотрела на меня с лютой ненавистью, так что я готов был вскрыться прямо там, — я привёз домой девку. Дорогую, ухоженную, с идеальным телом. Раздел. Положил на кровать.

И ничего.

Стояк был чисто механическим, тело работало.

Я трахал её и смотрел в стену, считая секунды до конца.

Кончил — и облегчения не наступило. Просто встал, пошёл в душ, смыл с себя чужие прикосновения и сказал кукле, чтобы убиралась.

Дальше попробовал с Адель — и история повторилась.

Я приехал к ней ночью, пьяный в хлам. Она открыла дверь в открытом наряде, пахла дорогим парфюмом, улыбалась, будто я выигрышный лотерейный билет.

Вошёл, даже не поздоровавшись. Повалил на постель, задрал платье, вошёл сразу — жёстко, грубо, как тогда хотел с Василиной, но не мог себе позволить.

Адель стонала, выгибалась, царапала спину. Красивая. Доступная.

И я смотрел на неё и видел другое лицо. Другие глаза. Другой рот. Другой изгиб бровей. И не находил родинку над губой.

Сквозь пьяный угар я думал: «Какого хера я здесь?» Кончил быстро, скатился, закурил. Адель что-то щебетала, гладила меня по груди, предлагала шампанское. А я смотрел в потолок и чувствовал только одно: отвращение. К ней. К себе. К этой жалкой попытке заменить оригинал подделкой.

Потом понял: не могу. Не хочу.

Есть только одна, на которую стоит что штаны рвёт. Но та ненавидит меня. Презирает. Считает чудовищем.

И правильно делает. Я и есть чудовище.

Но этой ночью я превзошёл себя...

Блядь.

Этой ночью я понял, что год ада кончился.

Когда я вошёл в неё — в первый раз, грубо, жёстко, разрывая эту тонкую плёнку, — у меня грудину рвало петардами. Каждый миллиметр, каждый сантиметр, каждое движение отдавалось в позвоночнике разрядом тока.

Её плоть узкая — такая горячая, что я едва не кончил в ту же секунду, и в глазах потемнело.

Я находился на постоянном старте, заведённый и озверевший.

Потому что целый год я не прикасался к женщинам, потому что все они — просто тени, просто напоминания, просто жалкие попытки заткнуть дыру, которая становилась только больше.

А она даже не подозревала.

Целый год дрочил в душе, представляя, как вхожу в неё. Вспоминая, как пахнет её кожа весной и конфетами. Целый год просыпался с мокрыми простынями и дикой, выматывающей пустотой внутри.

Если бы она знала, как часто я смотрел на её фотографии. В полном одиночестве. Увеличивал, рассматривал каждую чёртову ресничку. Как просыпался по ночам от того, что член упирался в живот, а перед глазами — только она.

Только эти глаза и губы.

Только это тело, которое я наконец-то получил.

Её аккуратная грудь — искусанная, с набухшими сосками, вкус которых до сих пор вязал рецепторы.

А память зафрагментировала, как она выгибалась, когда я брал их в рот. Как стонала — сначала от боли, потом от сладкого удовольствия.

Её живот — в красных полосах от моих пальцев. Я стискивал её, будто хотел продавить кожу, добраться до внутренностей, смешаться с ней на клеточном уровне.

Её внутренняя сторона бёдер — лиловая. Потому что я раздвигал их снова и снова, входил в неё, выходил, смотрел, как течёт моя сперма, и входил опять.

И в данную минуту я по новой завёлся.

Я мог разбудить её, перевернуть и войти снова. Вжать лицом в подушку и трахать, пока не потеряет сознание. Пока не начнёт молить о пощаде.

Но дал по тормозам. Я больше не хотел грубо. И никаких ловушек.

К тому же она должна поспать. Набраться сил. Завтра состоится наша свадьба.

Я провёл пальцем по её щеке — мокрой от слёз, которые она лила во сне. Солёная влага осталась на подушечке, я поднёс палец к губам, лизнул. Её слёзы. Её боль. Всё моё.

Она всхлипнула, повернулась, прижалась к моей руке. Ткнулась носом в ладонь, вдохнула, выдохнула, и я почувствовал, как её тёплое дыхание щекотало кожу.

Впервые за этот год, за эту ночь, за всю эту кровавую кашу, которая называется моей жизнью, я почувствовал не голод, не ярость, не желание сломать. Я почувствовал… первые всполохи тревоги. Холодок под ложечкой. Сосущее чувство под ложечкой, от которого перехватывало горло.

Что, если однажды она проснётся и посмотрит на меня не с ненавистью, а с пустотой? Что я стану ей безразличен?

Эта мысль показалась страшнее, чем перспектива сдохнуть в перестрелке. Страшнее, чем потерять всё, что я нажил. Потому что без её ненависти — пусто. Без её огня — темно.

И в этот момент я понял, что готов убить любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

Назар.

Выдохнул это имя сквозь зубы, и в голове снова вспыхнула картинка: его рука на её заднице. И поцелуи...

Словно упало забрало, отсекая здравый рассудок.

Я убью его.

Я представил, как держу его голову над унитазом, хрипящего, захлёбывающегося водой и собственной кровью. Как он скулит, когда я выбиваю ему зубы — те самые, которыми он улыбался на фотографии.

Эта картинка грела.

Перевёл взгляд на Василину.

Она спала, поджав ноги к животу — такая беззащитная. Уязвимая.

Её волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени на скулы, а губы приобретали вишнёвый оттенок. На белоснежной шее светился багровый засос, он бил контрастом, который завтра придётся прятать под фатой и платьем.

Я наклонился и вдохнул запах её кожи. Пот, секс, моя сперма, её кровь — этот коктейль ударил в голову сильнее виски, сильнее любого наркотика. Пьянил и дурманил одновременно.

На рефлексе поцеловал её плечо — там, где остался мой глубокий укус.

Василина понятия не имела, что со мной творилось, когда я увидел грёбаный снимок. Как рвал глотку стюардессе, требовал ещё виски. Как сидел в самолёте и стискивал подлокотник свирепо, что, блядь, пластик трещал.

Как в голове прокручивал варианты — убить Назара сразу или сначала пытать. Как вариант с пытками побеждал с огромным отрывом.

А потом я вошёл в её квартиру. Увидел свет в душевой. Услышал звук воды. Запах её геля для душа — какой-то сладкий, с нотками ванили.

Она вышла из душа. И пиздец, я потерял связь с реальностью.

Влажная, распаренная, в ёбаном халате, который провокационно прилип к телу.

Тонкий шёлк облепил грудь — налитую, с торчащими сосками, которые сквозь ткань просились мне в рот.

Обтянул талию — осиную, которую можно обхватить пальцами. Обозначил бёдра — круглые, мягкие, манящие. Между ног треугольник, угадывающийся сквозь мокрую материю.

Сетчаткой отсканировал каждую каплю воды, стекающей по ключицам, горлу, в ложбинке груди. Глаза испуганные, расширенные, но этот подбородок вздёрнут — гордая, Русанова. Даже когда боится — не сдаётся.

Меня повело. А член окаменел и заныл мгновенно, с первой секунды, как она появилась в проёме. Аж спазмами свело яйца, до желания разорвать этот чёртов халат зубами.

Но я хотел не просто трахнуть.

Я хотел сломать.

Стереть с её лица эту грёбаную независимость. Выжечь калёным железом память о том, как её лапал этот урод.

Поставить своё клеймо глубоко, чтобы никакой душ не смыл. Чтобы чувствовала меня под кожей.

Надо отдать должное Василине: она отчаянно боролась.

Умница. Смелая. Только глупая, раз бросилась бежать.

Она металась по кухне, кидалась вазами, стульями — адреналин зашкаливал, глаза горели диким огнём. Белое платье-халат развевалось, открывало ноги, мелькала тёмная полоска между бёдер. Красивая. И безбожно бешеная.

Я реально получал удовольствие. От её страха, от её попыток защититься, от этой дикой энергии, которая из неё выплёскивалась. Она не была тряпкой — и это заводило ещё сильнее.

А затем загнал её в ловушку и при желании мог бы отпустить. Мог бы сделать всё по-другому.

Но иного расклада не видел, да и желание отсутствовало.

Я хотел, чтобы она поняла: бесполезно. Всё бесполезно. От меня не убежать. Меня не остановить. Я — её приговор, её конец и начало.

Она кричала, вырывалась, царапалась — блядь, как красная тряпка для быка. Я чувствовал её ногти на своей коже, как они оставляют красные борозды, как под ними выступает кровь. Это было лучше любого наркотика — чувствовать, как она борется. Знать, что я всё равно сильнее.

Когда вошёл в неё в первый раз, услышав её крик боли — высокий, тонкий, разрывающий тишину, я понял, что ничего слаще в жизни не слышал.

Не потому что я садист. Нет.

Потому что в этом крике было всё: конец её девичеству, конец иллюзиям, конец надеждам, что она сможет уйти. Я сломал этот барьер. Вошёл туда, куда никто не входил. Оставил себя в ней так глубоко, что никакой другой мудак никогда этого не перебьёт.

Она плакала. В стонах выгибалась. Сжималась вокруг меня так сильно, что я чувствовал каждую складочку, каждый миллиметр её внутренностей.

А я вбивался снова и снова, чувствуя, как её кровь смешивается с моим потом, как её внутренние мышцы сжимаются, пытаясь сначала вытолкнуть, а потом принимая и сдаваясь.

Мы трахались на полу, на столешнице, на лестнице, в спальне.

И по хер на удобства. Просто брал — снова, и снова, и снова, как сумасшедший.

Никакой жалости. Никакой нежности. Только адская, первобытная похоть — вбить в неё себя.

Под утро я вышел на балкон.

Стоял голый, смотрел, как занимается рассвет, и курил. Пальцы дрожали. Не от холода. От перенапряжения. От того, что внутри всё ещё клокотало, требовало продолжения. Город внизу просыпался — загорались окна, ехали машины, люди начинали свой никчёмный день. А я стоял и чувствовал себя богом. Потому что там, в кровати, лежала она. Моя, Василина. Наконец-то моя.

Набрал лучшего врача в городе. Коротко и сухо дал указание:

— Приедешь в полдень по адресу, который сейчас скину. Осмотришь малышку без лишних вопросов. И привези таблетки. Оральные контрацептивы.

Врач спросил что-то про рецепт, про дозировку.

— Сделай, как надо.

Я не хотел её залета.

Это не про отсутствие готовности и прочие отмазки — нам для начала между собой необходимо разобраться. Найти общий язык.

А ребёнок усложнит всё. Да и Василиной не просто, но оттого лишь интереснее.

Свадьба уже завтра, и дел не решённых дохуище.

Вернулся в комнату и оделся быстро. Не смотрел на неё, хотя кожей чувствовал каждый её вздох. Если я посмотрю — не уйду и начну всё сначала.

Надо, чтобы она проснулась одна. Чтобы почувствовала пустоту. Чтобы поняла — без меня холодно.

Я вышел и закрыл дверь.

В лифте меня трясло. Я сжимал кулаки, вгоняя ногти в ладони, чтобы не вернуться.

Спустившись вниз, сел в машину и набрал номер.

— Свяжись с Назаром. Скажи, что я хочу встретиться. Лично.

— Когда? — спросил голос в трубке.

— Сегодня. Через час.

Я нажал отбой и посмотрел в зеркало заднего вида. На заднем сиденье валялся пиджак, в котором я прилетел. В кармане — фотография, из-за которой всё началось.

Я достал её, посмотрел ещё раз.

Она и Назар. Вместе. Её глаза закрыты в поцелуе.

Сука.

Мои пальцы сжали снимок, смяли, разорвали пополам. Потом ещё раз. Ещё. Ещё, пока бумага не превратилась в мелкое конфетти, белые хлопья, которые посыпались на пол салона.

Я завёл двигатель и выехал из двора.

Пусть просыпается, приходит в себя. Пусть злится и ненавидит. Она будет плакать в душе, тереть тело мочалкой, сдирая с себя мои следы. А потом поймёт — это бесполезно.

Я внутри неё. В каждой клетке — никуда не денусь.

И завтра у алтаря я буду ждать её.