ГЛАВА 23

374 метра над землёй. Прозрачный пол, от которого у неподготовленных подкашиваются ноги.

Стены — панорамное остекление от пола до потолка, за ним — город, раскинувшийся светящимся нервным узлом. Сапфиры ночных огней, нити автомобильных трасс, рубиновые вспышки шпилей. Сегодня для гостей закрыт весь этаж, приглашены только избранные, только свои.

Пространство организовано как высокотехнологичный лаунж: чёрный глянцевый пол отражает огни города, мебель — прозрачный акрил и хромированная сталь, диваны — белоснежная кожа. Живые цветы — только белые орхидеи и протеи, воткнутые в геометрические кашпо из матового алюминия. Никаких свечей — только умный свет, который меняет оттенки в такт музыке.

Оркестра нет. Вместо него — диджейский пульт, за которым сегодня сам Соломон. Из динамиков льётся глубокий техно-хаус с едва уловимыми нотками струнных — саундтрек ночного мегаполиса.

Гости — сливки современной элиты: топ-менеджеры госкорпораций, владельцы IT-гигантов, блогеры с аудиторией в миллионы, футболисты, актрисы. Женщины в платьях от Готье и прочих легендарных дизайнеров, мужчины в расслабленных костюмах свободного кроя без галстуков — новая эстетика денег, где показная небрежность стоит дороже любой парадности.

В центре зала — имитация алтаря. Инсталляция современного искусства: два параллелепипеда из цельного стекла, подсвеченные изнутри белым неоном. Между ними — тонкая лазерная нить, пульсирующая в ритме сердца. Символ связи, которую невозможно разорвать.

Я стоял напротив прозрачной стены, но не видел панорамы. Все чувства вывернуты внутрь, сконцентрированы на одной точке — на дверях лифта.

На мне — костюм от Вриони последней коллекции. Чёрная шерсть с сатиновым отливом, идеально скроенный пиджак с мягкими плечами, без жилета, на голое тело — только глубокий V-образный вырез, открывающий ключицы и мышцы груди. Брюки узкие, с идеальной линией стрелки. Лакированные челси без шнурков. На запястье — часы с чёрным керамическим корпусом. Их тяжесть — единственное, что меня заземляет. Кольца я постоянно теребил в кармане брюк — два платиновых обруча без единого камня, минимализм чистой воды. Внутри гравировка: «А.С. → В.Р. Eternity» и «В.Р. → А.С. Eternity». Металл уже изрядно нагрелся.

Они опаздывали. Пятнадцать минут растянулись в резину, длиною в вечность.

Я дал ещё пять минут — ей и себе.

Каждая утекающая секунда отзывалась ударом молота по наковальне. Грудная клетка трещала от натиска сердца, херачившего отбойником, а горло стягивало невидимым ошейником.

Я не показывал волнения — стоял каменным изваянием, с самым непроницаемым лицом. Но внутри — ураган, сметающий все рациональные мысли, оставляющий только чистый, животный инстинкт: дождаться. Увидеть. Обладать.

Музыка нарастала. Толпа у пульта колыхалась, но я не смотрел туда. Мой взгляд был прикован к стеклянным дверям лифтов. Они матовые, непроницаемые, и это бесило.

И вот — двери расходятся.

Первыми выходят организаторы. Команды лучших свадебных агентств страны — девушки и парни в чёрных комбинезонах, с гарнитурами в ушах, с планшетами в руках. Они рассыпаются по периметру, проверяя каждый угол.

За ними — видеооператоры с камерами, закреплёнными на дронах, которые бесшумно парят под потолком. Их гул — как рой надоедливых мух. Я их не замечаю.

Потом гости расступаются.

Из лифта выплыла Марианна. Как всегда утончённая, впечатляющая, выделяющаяся из общей массы. Мысль, мелькнувшая на периферии сознания: Дарию повезло. И вполне объяснимо, почему брату сорвало башню, увидев её впервые. На ней — комбинезон из шёлка цвета шампань, свободный, с огромными рукавами, и массивные украшения из белого золота. Волосы распущены, уложены лёгкими волнами. Она улыбается, но в глазах тревога. Мы встречаемся взглядами, и я адресую ей лёгкий кивок. Она принимает его как обещание.

Следом — Лидия в элегантном чёрном платье с кружевом по белому шёлку, на плечах — палантин из перьев марабу. Она держится с достоинством, её благородство и порода вбиты в ДНК. Лидия, как и я, не сводит взгляда с лифта, откуда вот-вот появится дочь.

Рядом с ней — маленький Демид. Он серьёзен, как маленький взрослый, но в глазах — восторг и любопытство. Он вертит головой, разглядывая дронов, неоновые огни, толпу знаменитостей.

Музыка меняется. Техно-хаус уходит на второй план, вступает малый струнный ансамбль — четыре виолончели, спрятанные за диджейским пультом, начинают играть кавер на «Experience» Людовико Эйнауди. Трогательно и величественно.

Двери лифта раздвигаются в очередной раз. И наконец из кабины выходит Дарий. В тотальном чёрном: свободные брюки, шёлковая рубашка, пиджак нараспашку, никаких украшений, только часы — такие же, как у меня, в знак братской связи. Он серьёзен, сосредоточен. Он берёт за руку ту, что стоит за его спиной.

Как только она переступает порог, всё уходит на задний план.

Звук виолончелей превращается в далёкий гул крови в ушах. Свет гаснет не потому, что диджей убавил прожекторы — он просто перестаёт существовать для моих глаз.

Василина появляется в тёмном проёме, как явление, как свет в конце тоннеля.

Сердце пропускает удар, потом нагоняет тройной порцией, и я чувствую, как пульс отдаёт в кончики пальцев, сжимающих кольца.

Её платье от итальянского кутюрье. Закрытое. Минималистичное. Убийственное.

Воротник-стойка обхватывает шею, переходит в пелерину, закрывающую плечи и грудь, но эта пелерина — не ткань, а тончайшие лазерные срезы, создающие эффект инея на коже. Мне до зуда в ладонях хочется провести пальцами по этому инею, растопить его своим теплом, добраться до сливочной кожи. Рукава длинные, до костяшек пальцев, облегающие, с вырезами — геометрическими прорезями в виде созвездий.

Корсетная часть встроена в платье, но она не утягивает — она обнимает, как вторая кожа, переходя в юбку, которая плотно облегает бёдра до колен, а от колен расходится лёгкими прозрачными волнами кружева. Шлейф подобен мантии, стелется за ней, как шлейф моих несбыточных фантазий. Никаких бриллиантов, кроме тех, что горят в её глазах. Это главная деталь, главное украшение.

Голова Василины не покрыта. Волосы собраны в тугой пучок на затылке, открывая идеальный овал лица, тонкую шею, линию челюсти. Шея — беззащитная, с бьющейся жилкой, и до безумия хочется прикоснуться губами к этому месту, почувствовать её пульс.

Макияж — nude, почти незаметный, только губы чуть тронуты перламутром, а глаза подведены дымкой, что кажутся бездонными колодцами, в которых я готов утонуть.

Она идёт под руку с Дарием: спина прямая, голова высоко поднята. Только пульс на шее выдаёт её состояние. Я чувствую этот ритм на расстоянии. Он бьётся в унисон с моим, сводя с ума.

Они проходят сквозь строй гостей. Камеры дронов бесшумно следуют за ней, транслируя каждый шаг на огромные экраны. Но настоящая камера — мои глаза — снимает только её. Крупный план: родинка над губой, которую я целовал прошлой ночью. Деталь: как дрогнули её ресницы, когда она поймала мой взгляд. Гости замирают — даже те, кто привык к роскоши, даже те, кто видел Каннские фестивали и вручения «Оскара». Это не просто красиво — это искусство.

Марианна, стоящая у входа в зону церемонии, ловит взгляд сестры и посылает ей воздушный поцелуй. Слёзы текут по её щекам — она даже не пытается их скрыть, и это так искренне, что пульс в висках начинает частить. Я ловлю себя на мысли, что завидую Марианне — она может плакать, может проявлять чувства. Я же должен стоять скалой, хотя внутри всё разрывается на части.

Дарий подводит Василину ко мне, останавливаясь в шаге.

Мы смотрим друг на друга. В тёмных глазах — поддержка. «Держись, брат. Она того стоит».

Он берёт её руку и вкладывает в мою.

От прикосновения пробивает ток — высоковольтный, убийственный. Он прошивает мою руку, плечо, вонзается в солнечное сплетение. Я физически ощущаю, как колючий разряд заставляет сердце биться быстрее, а лёгкие — хватать воздух.

Я сжимаю её пальцы, пытаясь передать часть своего жара. Не только физического. Того, что сжигает меня изнутри.

Она поднимает глаза, а в них — целый спектр оттенков: ненависть, которая осязаема; страх, от которого расширяются зрачки, делая глаза почти чёрными; отчаяние, разъедающее изнутри — я вижу, как она кусает губу.

И в самой глубине, туда, куда не достают никакие зонды, — искра. Искра жизни, любопытства, того самого притяжения, которое год назад заставило ответить на её безумие. Эта искра притягивает меня сильнее любого магнита. Вопреки своей ненависти, она здесь. Она не сбежала. Всё-таки решилась. Хотя шло стойкое ощущение, что Василина предпримет попытку побега. Морально готовился к этому.

Церемониймейстер — молодая женщина в строгом брючном костюме — начинает говорить в микрофон. Слова о любви, о вечности, о том, что в эпоху тотальной нестабильности настоящие чувства — роскошь. Её голос — как белый шум. Я не слышу ни слова. Я вижу, как двигаются её губы, но всё, что я воспринимаю, — это пульс Василины под моими пальцами, её запах и распахнутый взгляд, прикованный ко мне.

Я смотрю на неё. Впитываю. Каждую чёрточку. Каждую эмоцию, пробегающую по лицу.

— Здравствуй. Как себя чувствуешь? — вывожу её из раздумий.

— Сносно. Здравствуй...

— Что ж, это намного лучше, чем я рассчитывал услышать. Ты неотразима, Василина.

— Спасибо.

— Пока идёт стандартная полемика этой части вечера, есть пункт, который мне хотелось бы озвучить.

— Оу, ещё один пункт? — она буквально каменеет.

— Я не хочу и не буду говорить о любви, — эти слова предназначены только для неё. — Любовь — это фальшивая монета в наших отношениях. Слишком много боли. Любовь — это то, что чувствуют. А я хочу сказать о том, что буду делать. Я буду защищать тебя от каждого. Я буду рядом всегда. И время, которым мы располагаем, хочу прожить как полагается супругам.

— Навряд ли у нас получится, — не сдаётся Василина, хотя по документам уже моя жена.

— Но попробовать всё равно стоит. — Я сжимаю её пальцы чуть крепче.

Церемониймейстер продолжает вещать о согласии, о намерениях. Я надеваю кольцо ей на палец — она надевает мне. Её руки всё ещё дрожат, но она справляется сама, не позволяет себе оплошать. Гордость — то, что в ней мне импонирует больше всего.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Я беру её лицо в ладони.

Кожа нежная, горячая, несмотря на ее ледяные руки. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются мышцы её челюсти, губы сжимаются, и она замирает, будто готовится к удару.

Смотрю в её глаза, склонившись, медленно захватываю нижнюю губу, толкаясь языком на миллиметр. На маленький вздох.

Не так, как прошлой ночью. Не по-звериному. Осторожно.

Углубляю поцелуй, смакуя вкус её страха и сладость губ, припухших от моих прошлых укусов. Это как пить из отравленного источника, зная, что противоядия нет.

Она вздрагивает всем телом и отвечает. Её язык касается моего — робко, неумело, и от этого прикосновения у меня темнеет в глазах, а внутри взрывается солнце.

— Спасибо, что ты здесь, — шепчу я, проводя большим пальцем по её мягкой нижней губе, стирая перламутр. — Я предположить не мог, что когда-то буду разделять с тобой этот статус. Но ты — единственная, с кем я оказался готов.

****

Свет загорается. Диджей врубает трек — глубокий и чувственный. Над головами гостей взрываются конфетти из светодиодных звёздочек, которые медленно опускаются, мерцая.

Я беру её за руку и веду к самому краю смотровой площадки, к прозрачной стене.

— Как тебе вид?

Она смотрит вниз. Город под нами — светящийся и бесконечный.

— Безусловно красиво, — в её голосе усталость и некая отрешённость.

— Это всё теперь твоё. — Я обнимаю её за талию, прижимая к себе, пользуясь моментом. Чувствую, как под платьем напряжены все мышцы, готовые к бегству. — Я подарю тебе этот город. Эту страну. Всё, что захочешь.

Василина отмалчивается, явно не заинтересованная ни в одном брошенном слове.

Подходит Марианна, и я отступаю на шаг назад. Отметив для себя, что делаю это неохотно.

Сёстры тут же обнимаются.

— Я так рада за тебя! — шепчет она. — Ты будешь счастлива.

Василина выдаёт лёгкую улыбку. Улыбка вымученная, но для Марианны она старается.

— Спасибо, Мари.

Лидия подходит, целует дочь, потом неожиданно целует меня в щёку. Щека горит от этого прикосновения, как пощёчина совести.

— Береги её, Аким. Я тебя прошу.

— Обещаю.

Затем по программе начинается наш первый танец.

Мы выходим в центр зала. Гости расступаются, образуя круг. Диджей миксует «Innerbloom» с тонкими струнными аранжировками — получается нечто гипнотическое и тягучее. Музыка обволакивает, как тёплый океан, в который мы ещё не нырнули.

Я обнимаю Василину за талию, она кладёт руки мне на плечи. Её тонкие пальцы лежат на моей голой коже, и я чувствую каждый миллиметр прикосновения — холодный металл кольца, тепло ладоней, мелкую дрожь. Её ногти непроизвольно впиваются мне в кожу — то ли от страха, то ли от желания сделать больно. Пусть. Мне нужны её метки.

Мы движемся плавно, в такт композиции. Её платье шуршит, кружево мерцает в неоновом свете. Её взгляд утыкается в мою грудь, в лацканы пиджака, но мне этого мало.

— Посмотри на меня, Василина, — почти умоляю я. — У меня есть подарок, — произношу, как только она вскидывает голову. В расширенных глазах — буря. Любопытство, страх — всё перемешалось в коктейль, от которого у меня самого сносит крышу. Этот взгляд бьёт под дых, вышибая воздух из легких.

— О подарках мы не договаривались.

— Ты мне уже сделала, прошлой ночью, — я смотрю прямо в зрачки, изучая их. — Но лучший подарок — это быть здесь. Сейчас.

— И к чему мне теперь нужно готовиться?

— Расслабься. Он абсолютно безопасен и без какого-либо двойного дна.

— Я не верю тебе, и ты пугаешь... — её голос срывается.

— Я бы предпочёл услышать нечто другое, но это заслужено. — Я криво усмехаюсь. — Ты имеешь право на страх. На ненависть. На всё, что чувствуешь. Но, поверь, в принятии подарка ты первая заинтересована.

— Даже не представляю. Мои интересы расходятся с твоими представлениями.

— Увидим. Не будем забегать вперёд. — Она пытается сохранить дистанцию, но её пальцы на моём плече чуть расслабляются.

Я прижимаю её ближе. Наши тела соприкасаются — жар её кожи через ткань, её дрожь, передающаяся мне. Её грудь касается моей, и я чувствую, как бешено колотится её сердце. Оно бьётся в унисон с моим, создавая сумасшедший ритм.

Затем я кружу её, и звёзды за стеклом кружатся вместе с нами.

Далее банкет. Это не чинное застолье, а модная вечеринка. Длинные столы с закусками от лучших шефов, открытый бар с авторскими коктейлями. Гости танцуют, общаются, фотографируются на фоне ночного города. Дроны с камерами бесшумно парят над головами, транслируя происходящее на огромные экраны.

Я почти не пью, лишь слежу за ней. Каждое её движение — кадр, который я впечатываю в память. Как она поправляет выбившуюся прядь. Как облизывает губы после глотка шампанского. Как хмурится, слушая кого-то из гостей.

Она разговаривает с Марианной, с матерью. Улыбается — робко, но улыбается. Ловит мой взгляд — и уже не отводит так быстро, как прежде. Задерживается на секунду, другую, и в этом взгляде — вопрос. Она пытается понять, разгадать, кто я на самом деле. Если бы она знала, что я и сам не знаю ответа. Что рядом с ней я перестаю быть собой и становлюсь кем-то другим — тем, кто готов на всё.

Марианна подходит ко мне с бокалом шампанского. Смотрит прямо, без страха.

— Аким Артурович, можно вас на минуту?

— Конечно. Можно просто Аким.

Мы отходим к окну.

— Благодарю. Наша семья всегда считала вас членом семьи. А папа вас боготворил, очень уж он уважал вас, Аким... И мы признательны за то, что вы для нас сделали...

— Но?

— Мне известно, что между Василиной и вами произошло, — её голос тихий, но твёрдый. — И, мягко говоря, я поражена. Аким Артурович, — сейчас Марианна покрылась румянцем, — конечно, вы мне скажете, что меня не касается, что происходит у вас в спальне, но я лишь хотела напомнить: Василина не одна. За нее есть кому постоять. И еще я умею хорошо стрелять из ружья, — с самым серьёзным видом и, не моргнув, смело выдала мне. Красавица.

— Это угроза, Марианна? — склонив голову влево, выгнул бровь.

— Предупреждение. Пока.

— Что ж, я услышал тебя.

— Значит, этого больше не повторится?

— Определённо. С отстреленной ногой не очень-то комфортно.

— Сегодня я видела, как ты на неё смотришь, — девушка Дария резко сменила тему. — И знаешь... Этот плотоядный взгляд мне знаком, — бросила короткий взгляд за мою спину, но я знал, что там стоит Дарий в ожидании конца нашего диалога. — Она поднимает на меня глаза. — Ответьте: вы её любите?

Я молчу. Слово «люблю» застревает в горле, как кость. Я не знаю, что это такое. Я знаю только, что без неё внутри — выжженная пустыня, а с ней — адский пожар, в котором хочется гореть вечно.

Любовь — слишком мелкое слово для того, что я чувствую. Скорее зависимость. Уже наркотик. Это одержимость.

— Она — моя, — отвечаю я. — Этого достаточно.

Марианна кивает. Принимает.

— Берегите её. Иначе — крайние меры...

— Я запомнил, Марианна.

Она уходит, а я снова ищу глазами Василину.

Она стоит у стола с закусками, накладывает Демиду в тарелку мини-бургеры. Малец крутится рядом, что-то рассказывает, размахивая руками. Она наклоняется к нему, слушает, и вдруг — улыбается. Светло, чисто, по-настоящему.

У меня перехватывает горло. Эта улыбка — как нож в сердце. Она умеет быть счастливой. Просто я — не тот человек, с которым она может быть такой.

Я подхожу. Демид замечает меня первым.

— Аким! Смотри, сколько я могу съесть!

— Давай, — я треплю его по голове. — Расти большой.

Василина выпрямляется. Мы смотрим друг на друга.

— Ты как? — спрашиваю тихо.

— Устала. — Она трёт переносицу, и я вижу, как дрожит её рука.

— Потерпи. Ещё немного — и уедем.

Через два часа, когда вечеринка в самом разгаре, мы незаметно исчезаем. Лифт спускает нас на крышу небоскрёба, где ждёт вертолёт. Ультрасовременный, белый, с чёрной полосой, бесшумный, внутри — кожаный салон, мягкая подсветка, бар.

Марианна, Лидия Андреевна и Демид провожают нас на крыше. Ветер от винтов раздувает волосы, платье Василины трепещет, как живое.

— Звони каждый день! — кричит Марианна, перекрывая шум.

— Каждый день! — отвечает Василина, и в её голосе — обещание.

Я киваю, подхватив Василину на руки. Она вскрикивает, но хватается за мою шею. Её вес — идеальный. Она прижимается ко мне, и на секунду мне кажется, что это не побег, а начало чего-то настоящего.

— Спятил, Сатаров?! — сдерживает улыбку, запрокидывая голову.

— Если бы.

Аккуратно сажаю её в салон. Захожу сам. Дверь закрывается, отсекая шум и ветер.

Вертолёт взлетает над городом. Под нами разворачивается светящаяся карта: реки — чёрными лентами, огни машин — текучей лавой, высотки — кристаллами, вросшими в землю. Василина прильнула к иллюминатору, и в её глазах отражаются миллионы огней. Я смотрю не на город. Я смотрю, как огни отражаются в её глазах, и понимаю, что готов подарить ей все звёзды, до которых смогу дотянуться.

— Куда мы летим? — спрашивает она тихо.

— В аэропорт. Там ждёт самолёт.

— А потом?

— Потом, как я и говорил, — частный остров. Индийский океан, белый песок, вилла на воде.

— Сколько продлится наш отпуск?

— Месяц. Два. Столько, сколько захочешь.