ГЛАВА 24

Я не лукавил.

Я сознательно дал Василине полный карт-бланш. Не чтобы подсластить пилюлю или посеять в ней иллюзии. Не от внезапно проснувшегося альтруизма и уж точно не из дешёвого акта раскаяния.

Даруя ей власть, я хотел познать ее суть. Посмотреть, как она распорядится своим мимолётным преимуществом.

Да, мне требовалось притушить уголёк её ненависти, смазать шестеренки нашего неизбежного общения.

Но первопричина крылась глубже, в тёмном, ненасытном колодце моего «я».

Мой аппетит, едва познавший её, только разгорелся, превратившись в испепеляющую жажду. Едва я почувствовал тесный, обжигающий шелк её лона, вдохнул пьянящий коктейль её аромата и вкуса, как внутри меня поселился голод.

Голод по Василине целиком — от шелковистого водопада волос до кончиков пальцев ног.

Я хотел снова и снова слушать, как её стоны, срываясь с губ, разбиваются о пик оргазма. Член ныл, налитый свинцовой тяжестью нерастраченного возбуждения, истерически требуя утонуть в её влажной, сводящей с ума глубине.

В этом я был честен перед собой.

Она смотрит на меня. В её глазах — бездна удивления, сменяющаяся густым смятением.

— А как же компании? Твоя стратегия, поглощения? — её голос звучит глухо, словно из-под толщи воды.

— Как бы абсурдно и сомнительно это ни звучало, — мой голос тоже сел, — мне впервые плевать.

И это абсолютная правда. Всё, что ещё вчера казалось смыслом существования, превратилось в пустой звук.

Есть только жажда, и лишь Василина.

Она молчит. Её профиль на фоне иллюминатора кажется высеченным из мрамора. Потом снова переводит взгляд на проплывающие внизу огни.

— Я никогда не была над океаном и не плавала в нем. Только море, — тихо произносит она.

— Я рад, что мне выпала честь исправить это досадное упущение.

Вертолёт идёт на снижение. Внизу, в ожерелье огней, распластался деловой центр, тёмными лоскутами лежали парки, серебряным росчерком блестела река, и хищно поблёскивала огнями взлётка — терминал для частной авиации.

Мы приземлились мягко, благодаря блестящим навыкам пилота.

Нас встречали. Белый «Гольфстрим» с моим личным вензелем на хвосте нетерпеливо прогревал двигатели, сотрясая воздух едва уловимым гудением. Трап, подсвеченный призрачно-голубым светом, казался мостками в другой мир.

Я взял Василину за руку. Её пальцы были напряжены, но она послушно последовала за мной.

— Тебя не укачало? — спросил я, вглядываясь в её лицо.

— Нет. — Она вдруг остановилась, пронзая меня взглядом. — Мне нужно переодеться.

— Твои вещи уже на борту.

— Ты предусмотрителен, — она сглотнула, и я видел, как дрогнул её кадык. — Спасибо.

Я шагнул к ней, сократив расстояние до миллиметра. Воздух между нами заискрил, наэлектризованный до состояния, близкого к разряду молнии.

— Я даю тебе слово, Василина, — мой голос звучал глухо, как обещание, высеченное на камне. — Ты всегда будешь моим приоритетом.

— Уверен? — в её голосе скользнула горькая усмешка. — Это слишком высокопарное обещание.

— На все сто процентов. И это не громкие слова, — я смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

Мы поднялись по трапу. Салон поражал стерильной белизной кожи, теплотой деревянных панелей и огромными иллюминаторами, в которых отражалось ночное небо. Стюардесса бесшумно предложила шампанское. Василина взяла бокал, сделала маленький глоток, и я проследил взглядом за движением её горла.

Лайнер вырулил на старт. Двигатели взревели, набирая мощь.

Василина, погружённая в себя, отгородилась от меня стеной молчания. А я наблюдал за ней. Ловил каждое движение, каждую тень на её лице, отмечая про себя, насколько совершенной может быть красота. Сейчас, в этом приглушённом свете, она была не просто красива, а невыносимо прекрасна.

— Ты не голодна? — мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

— Нет.

— Может, фруктов?

— Нет. Не нужно. Но спасибо.

— Тогда, пока летим, предлагаю тебе поспать. — Я кивнул вглубь салона. — Там есть комната отдыха со всеми удобствами. Там тихо, и тебя никто не потревожит.

— А ты?

— Займусь делами, которые отложил. А потом приму душ.

— То есть ты не собираешься отдыхать?

— Если ты боишься, что я приду и лягу рядом, — я криво усмехнулся, — этого не случится.

— Мне всё равно, — отрезала она. — Я слишком устала, чтобы реагировать на твое присутствие. Отдохнуть мне это не помешает.

— Вот и прекрасно.

Мы летели где-то над Индийским океаном, когда моя шея затекла от неудобной позы, и душ стал необходимостью. Я ополоснулся быстро, без привычного удовольствия, движимый одной лишь мыслью — переодеться в свежее. Для этого мне нужно было зайти в комнату, где отдыхала Василина.

Она спала, уткнувшись носом в подушку, беззащитная и трогательная.

Платье небрежно брошено на кресло, и она надела мою футболку, огромную, как балахон, и больше ничего. Что, на удивление, оказалось приятно.

Волосы разметались по белоснежной наволочке, а ровное, глубокое дыхание говорило о том, что она провалилась в сон без сновидений.

Во сне её лицо разгладилось — исчезла враждебная маска, испарился страх.

Я смотрел на неё, кажется, целую вечность. Вбирал в себя каждую чёрточку. На родинку над губой — ту самую, что я искал губами целый год разлуки. На тонкий шрам на брови — детский, как она рассказывала, память о падении с велосипеда. На синяки на её запястьях и бёдрах, превращающиеся в грязно-красные разводы на фарфоровой коже.

Совесть кольнула острой, ледяной иглой — и утонула в горячей, пульсирующей волне собственничества.

Она вздохнула во сне, перевернулась, и футболка предательски задралась, обнажив безупречную линию бёдер и длинные, стройные ноги.

Я стиснул челюсть до скрежета зубов, заставляя себя отвернуться. Натянул футболку, джинсы, борясь с желанием, которое накатывало удушливой волной.

В тишине раздался тихий, едва различимый шёпот.

— Аким...

Я замер, превратившись в слух.

— Не уходи... — голос сонный, хрипловатый, полный доверчивости.

Она зовёт меня. Во сне. Не проклинает, не мечет молнии — зовёт.

В груди разлилось острое, всепоглощающее тепло, что стянуло кадык.

Где-то в тёмных закоулках подсознания, там, где нет места лжи и контролю, она уже приняла меня. Осталось лишь дождаться, когда в разуме укоренится этот факт.

Склонившись, поцеловал её в висок, вдыхая пьянящий запах волос. Знакомые конфеты ушли, сменившись новым, дразнящим коктейлем — её собственный аромат, смешанный с моим одеколоном.

Она резко проснулась, будто от удара током. Распахнула глаза — в них плескался испуг, дезориентация.

— Где мы? — встревоженно уточнила.

— Над океаном. Лететь ещё часа четыре.

Она села, одёргивая сползшую с плеча футболку. Повернулась к иллюминатору. Там уже разгорался рассвет — оранжево-розовое, почти осязаемое пламя над бескрайней, тёмно-синей гладью.

— Вид захватывающий, — выдохнула с восторгом.

— Ты — прекраснее, и это несравнимо.

Она перевела на меня взгляд, в котором еще жила настороженность.

— Перестань, — бросила небрежно.

— Не могу, — я коснулся пальцами её щеки. — Это сильнее меня.

Она не отстранилась. Замерла, позволяя.

Я провёл большим пальцем по скуле, по упрямой линии челюсти, остановился на подбородке. Чуть надавил, заставляя повернуться ко мне.

— Посмотри на меня.

Моя просьба не осталась без ответа, в больших глазах застыл немой вопрос. Она ждала подвоха, ждала, что я снова сорвусь в ту первобытную тьму, из которой вышел прошлой ночью.

— Не бойся, Василина, — прошептал я, чувствуя, как хрипнет голос. — Я зашёл в душ и чтобы переодеться, без какого-либо умысла. Но потом ты позвала меня, потому я здесь.

— Уверена, что так и было.

— Не веришь мне?

— Нет.

— Давай заключим пари.

Я наклонился и поцеловал её. Медленно, с мучительной осторожностью, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Мои губы едва касались её. Она не отвечала, но и не отталкивала. Просто позволяла этому случиться. Я чувствовал, как сбивается её дыхание, как часто бьётся пульс на линии шеи.

Я углубил поцелуй, требуя, умоляя. И её губы, наконец, дрогнули, раскрываясь навстречу. Она всё ещё оставалась напряжённой, как струна, но где-то там, в самой глубине, лёд начинал таять.

Я целовал её долго, смакуя каждый миллиметр её губ, её языка. Мои руки скользили по спине, по выступающим позвонкам, по обжигающе-голой коже под футболкой. Она вздрагивала, когда я касался поясницы, и эта дрожь передавалась мне, выкручивая жилы наизнанку.

Я оторвался от её губ, чтобы заглянуть в глаза. В них разгоралось жгучее любопытство. Глухое, невысказанное желание. И страх перед этим желанием, перед тем, что оно может значить.

— Какое пари?

— Ляг, — попросил я.

Колебалась она лишь секунду. Вечность. Потом медленно, не сводя с меня глаз, опустилась на спину.

Я навис над ней, опираясь на локти. Смотрел сверху вниз, и сердце заходилось оттого, насколько совершенной она была. Растрёпанная, в моей футболке, с расширенными, тёмными от желания зрачками.

— Можно?

Она не ответила. Просто смотрела.

Я воспринял это как «да».

Не спеша и боясь спугнуть, я стянул футболку вниз. Ткань поползла, обнажая изящные ключицы, острые, как крылья птицы. Затем округлость плеч, нежную впадинку у горла. И, наконец, грудь — высокую, тяжелую, с тугими сосками, которые уже затвердели в предвкушении.

Она прикрыла глаза, дыхание стало рваным, сбивчивым. Грудь вздымалась всё чаще, и я видел, как под тонкой кожей бьется сердце — бешено и испуганно.

Я прильнул губами к ключице, провел языком по косточке, вбирая солоноватый привкус ее кожи. По телу Василины пробежала крупная дрожь, и я проследовал за ней губами — ниже, к плечу, к ложбинке, где пульс бился так отчаянно, словно хотел вырваться наружу.

Она не останавливала. Лежала с закрытыми глазами, только пальцы до побелевших костяшек вцепились в подушку. Я знал — сейчас решается всё. Или она сломается окончательно, или возведет стены выше прежнего.

Я коснулся губами ее груди. Осторожно, едва дыша, обвел языком сосок — раз, другой. Он стал каменным под моими губами. Она выдохнула, почти простонала мое имя — тихо, сорвавшись, словно выдохнув его нечаянно, против воли.

— Аким...

Я поднял взгляд. Она смотрела сквозь ресницы с поволокой.

Я взял сосок в рот — глубже, сильнее, втягивая, посасывая, играя языком.

Свободной рукой накрыл вторую грудь, сжимая, поглаживая большим пальцем другой сосок. Она выгнулась, вцепившись свободной рукой в мои волосы — не отталкивая, притягивая ближе, заставляя брать больше.

— Не останавливайся... — выдохнула она, и это было первое слово, сказанное осознанно, без принуждения.

Я зарычал от удовольствия, вбирая в себя ее плоть. Мои губы путешествовали по груди — от соска к соску, оставляя влажные дорожки. Я покусывал нежную кожу, тут же зализывая места укусов языком, и она вздрагивала, сжимая бедра в инстинктивном желании.

Моя рука скользнула ниже — по плоскому животу, по выступающим косточкам таза. Я чувствовал, как напряглись мышцы под моими пальцами, как перекатываются тугие жгуты, сдерживая дрожь.

Я спустился губами к животу. Целовал каждую складочку, каждую впадинку, задержался у пупка, обвел его языком, проник внутрь — она вздрогнула всем телом, закусив губу до крови, чтобы сдержать стон. Я видел, как ходит ходуном ее грудь, как влажно блестят соски, как разметались по подушке золотистые волосы.

Футболка больше не мешала — я стянул ее совсем, отбросил в сторону. Она лежала передо мной обнаженная, и розово-золотой свет рассвета ложился на ее кожу, делая ее похожей на ожившую статую, созданную безумным скульптором, влюбленным в свое творение.

— Вкуснее тебя в жизни ничего не пробовал... — выдохнул я, не в силах найти слов, достойных ее.

Она молчала. Только смотрела.

Я развел ее бедра руками — медленно, бережно. Они поддались не сразу — мышцы сопротивлялись инстинктивно, но я чувствовал, как дрожит каждая клеточка, как пульсирует кровь в венах на внутренней стороне бедер.

Она была уже влажной. Я видел это — блеск между ног, легкое раскрытие, приглашение, которое тело не могло скрыть, даже когда разум кричал «нет».

— Расслабься, — прошептал я, касаясь дыханием самого сокровенного. — Хотя бы на эту минуту.

Судорожный вдох. Задержка дыхания. Чуть заметный кивок.

Я опустился.

Первый поцелуй туда был пробой — осторожным, изучающим. Я просто прижался губами к нежной плоти, вбирая жар, исходящий от нее. Она вздрогнула, бедра сжались, но я мягко удержал их, поглаживая внутреннюю поверхность бедра, успокаивая, приручая.

— Тихо... — шепнул я, не отрываясь. — Просто чувствуй.

Я провел языком — не спеша, снизу вверх, от входа до самого чувствительного бугорка. Она была соленой и сладкой одновременно, и этот вкус ударил в голову сильнее любого наркотика. Она выдохнула — и в этом выдохе не было боли, не было протеста. Было лишь удивление, смешанное с зарождающимся наслаждением.

Я повторил. Снова и снова. Широкими, ленивыми, дразнящими движениями я исследовал ее, пробовал на вкус, запоминал. Ее запах стал насыщеннее, гуще — в нем смешались терпкость возбуждения и что-то глубоко личное, сокровенное — тот самый аромат, что преследовал меня в кошмарах весь год разлуки.

Она задышала чаще, глубже. Ее руки, до этого безвольно лежавшие вдоль тела, поднялись, и я почувствовал, как ее пальцы зарылись в мои волосы. Не отталкивая. Притягивая ближе. Сжимая пряди, заставляя меня оставаться там, где я был.

Я улыбнулся, не прекращая ласки, углубил поцелуй — раскрыл ее губами шире, проникая языком внутрь, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются в попытке удержать меня. Она была горячей, влажной, готовой. Я пил ее, как воду в пустыне, втягивая, лаская, пробуя на вкус каждый миллиметр.

Я сосредоточился на клиторе — обводил его языком, то нежно, почти невесомо, то настойчивее, с нарастающим давлением. Чувствовал, как набухает этот маленький бугорок под моими губами, как дергается в такт сердцебиению. Она вздрагивала, тихо постанывала, и эти звуки были для меня лучшей музыкой, наградой, о которой я не смел и мечтать.

— Аким... — снова выдохнула она, и в этом имени было всё — мольба, требование, обещание.

Я надавил сильнее, описывая языком восьмерки вокруг клитора, то касаясь его, то отступая, распаляя и сводя с ума. Одновременно я ввел в нее палец — медленно и аккуратно, чувствуя, как туго, как тесно. Василина невероятно узкая, и от этого желание становилось болезненным.

Она вскрикнула — глухо, сдавленно. Вцепилась в мои волосы так, что глаза потемнели от боли, смешанной с наслаждением. Я добавил второй палец, растягивая, подготавливая, не переставая работать языком.

— О боже... — выдохнула она, выгибаясь.

— Просто отпусти себя, — выдохнул я, не отрываясь от нее.

Я ускорил движения пальцами, входя глубже, наращивая темп. Язык не отставал — я лизал клитор быстрыми, ритмичными движениями, чувствуя, как нарастает напряжение, как дрожит каждая клеточка ее тела в преддверии взрыва.

Она уже не сдерживалась — стонала в голос, выгибалась навстречу, вцепившись одной рукой в мои волосы, другой — в простыню, комкая белоснежную ткань. Ее бедра двигались в такт моим движениям, насаживаясь на мои пальцы, ища разрядки.

— Еще... — хрипела она. — Еще, Аким, пожалуйста...

Я подчинился. Я ввел третий палец — она была готова, мокрая, раскрытая. Растягивал ее, готовя к тому, что должно было случиться позже. И продолжал ласкать языком — быстрее, жестче, настойчивее.

Я чувствовал, как нарастает пульсация внутри нее. Как мышцы начинают сжиматься вокруг моих пальцев в хаотичном, неконтролируемом ритме. Чувствовал, что она висит на самом краю, балансирует на лезвии.

И когда это случилось — когда ее тело выгнулось в тугой дуге, когда она вскрикнула, ломая голос, сжимая мои пальцы внутренними мышцами так, что я едва мог пошевелиться, — я не остановился. Я продолжал ласкать, продлевая каждую сладкую судорогу, растягивая удовольствие, чувствуя, как горячие волны оргазма проходят сквозь нее, пронзают меня, разносятся по всему салону самолета.

— Аким!!! — ее крик, казалось, разорвал тишину салона.

Я поднялся, когда последние спазмы отпустили ее. Навис сверху, вглядываясь в это расслабленное, беззащитное лицо. Она была прекрасна — раскрасневшаяся, влажная от пота, с прикушенной губой и затуманенным взглядом.

— Ты как? — спросил я, проводя пальцем по ее щеке, стирая слезы, которые она не замечала.

Она перевела на меня взгляд. Медленно, словно возвращаясь из другого измерения. Ее грудь всё еще тяжело вздымалась, соски оставались твердыми, призывными.

— Я... — ее голос сорвался в хрип. — Я не знала, что так... бывает.

Я улыбнулся, наклонился и поцеловал ее в уголок губ, пробуя на вкус ее собственное возбуждение.

— Это только начало, — прошептал я. — Самый первый шаг.

Мой член пульсировал с каждым ударом сердца, упираясь в ее бедро. Я был готов взорваться от одного только вида ее, от запаха, от вкуса, который всё еще оставался на моих губах. Брюки стали пыткой, тканью, сдавливающей раскаленный металл.

— Аким, а ты...

— Я в порядке, — опередив ее вопрос, соврал я, чувствуя, как дергается член через ткань.

— Я же чувствую, ты хочешь...

— Хочу, — перебил я. — Так, что готов разорвать тебя на части. Вдавить в эту кровать и не выпускать несколько суток. — Я сглотнул, чувствуя, как пульс отдает тяжелыми ударами в паху. — Но я не сделаю этого.

— Почему? — в ее голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление. Она смотрела на мои набухшие губы, на пульсирующую жилку на шее, на то, как вздымается грудь.

— Потому что я хочу, чтобы ты тоже захотела меня, — прошептал я, касаясь губами ее виска. — Сама. Не под давлением, не из страха, не потому что я сильнее. Потому что прошлой ночью, когда я брал тебя, я видел в твоих глазах ужас. И это... это убивает меня, Василина.

Она села, прикрываясь простыней, но не отстраняясь. Смотрела на меня так, будто видела впервые в жизни.

— Ты... правда так думаешь? — в ее голосе звучало недоверие, смешанное с робкой надеждой.

— Правда. — Член пульсировал, протестуя против моих же слов. Брюки стали пыткой, но я терпел. — Чувствуешь, как я хочу тебя? — Я взял ее руку и медленно, давая ей возможность отдёрнуть ее в любой момент, приложил к своему паху.

Она почувствовала. Ее глаза расширились, когда она осознала масштаб.

— Чувствую, и с потенцией у тебя порядок. Но это не значит...

— Я могу поклясться, что моя эрекция работает только на тебя, у меня год не было женщины, — усмехнулся я, чувствуя, как от ее слов кровь приливает к паху с новой силой. — Но я не трону тебя, — продолжил я, с трудом контролируя дыхание. — Пока ты сама не попросишь. Пока в твоих глазах я не увижу не страх, а желание. К слову о пари, мне нравится ласкать тебя, доводить до оргазма, и мне нравится его вкушать. Как и было сказано ранее, я хочу трахать тебя языком, вылизывать полностью. Везде. В любое время суток. — И пока я говорил, Василина не убирала руку, лишь густо краснела. — Позволь мне дарить тебе ласки, без какого-либо вторжения, только мой язык и пальцы.

— То есть никакого секса?

— Только петтинг.

— Все как-то странно.

— Обещаю. Ничего, чего ты не захочешь, я не сделаю. И больше не сорвусь.

Она помедлила. А потом ее пальцы чуть сжались — осторожно, пробуя на ощупь форму, размер, почти невесомо. Проверяя. Исследуя. Изучая.

У меня перехватило дыхание, в глазах потемнело. Весь мир сузился до точки соприкосновения ее пальцев и моей плоти.

— Зачем тебе это?

— Я могу не только брать, но и отдавать. Хочу, чтобы ты это поняла. Василина... — выдохнул я, чувствуя, как позвоночник стреляет от возбуждения. — Если ты продолжишь, я не смогу отвечать за себя.

Она отдёрнула руку, но в ее глазах мелькнуло лукавство. Впервые за всё время — озорной огонёк, а не ледяная стена.

— Извини, — ответила с нотками, которых я никогда не слышал. — Проверяла, насколько серьезны твои намерения.

— И как? — спросил я, всё ещё борясь с дыханием.

— Пока держишься. — На ее губах дрогнула чуть заметная, робкая улыбка. Она провела пальцем по моей груди, останавливаясь на пульсирующей жилке на шее. — Это и есть твой подарок?

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает не только похоть. Нежность. Гордость. Дикое восхищение девушкой, которая даже в плену обстоятельств, даже после всего, что я сделал, сохраняла несгибаемое достоинство и играла по своим правилам.

— Нет, — сказал я. — Конечно же нет.