ГЛАВА 27

Музыка оборвалась, и внезапная тишина рухнула на перепонки.

Я стояла, хватая ртом раскалённый воздух, и грудная клетка от интенсивности дыхания заболела, лёгкие полыхали, будто пробежала марафон.

Сердце ухало в рёбра вразнос, как бешеный метроном, а кровь, буквально кипяток, пульсировала в кончиках пальцев, в висках, под языком — там, где адреналин оставлял металлический привкус.

Аким двигался на меня не спеша, скорее лениво, но с хищной грацией.

Остановившись вплотную, мужчина смотрел сверху вниз, и в полумраке его глаза казались двумя угольными провалами. Не отрывая взгляда, поднял руку, и длинные пальцы легли на лямку моего топа — ту самую, которую я демонстративно спустила с плеча во время танца. Затем медленно и аккуратно вернул бретель на место.

— Ты закончила? — спросил ровно, без привычной стали, режущей слух. Но лёгкие всё равно снова вскипели, стоило услышать его голос — с хрипотцой и обволакивающей интонацией. Мне удалось только кивнуть, горло сдавило спазмом — ни выдохнуть, ни сглотнуть. Взяв меня за руку, сплёл наши пальцы между собой, и от этого простого жеста по затылку побежали мурашки, толкаясь под кожей. — Тогда поехали домой.

И повёл к выходу с пляжа, не оглядываясь по сторонам.

У машины предупредительно распахнул передо мной дверь.

Дождался, пока я усядусь, склонившись, потянулся за ремнём безопасности. Его лицо оказалось в сантиметре от моего, и казалось, меня сейчас разорвёт изнутри.

Металлическая пряжка щёлкнула, как спусковой крючок.

Сам обошёл капот и, сев за руль, вдавил кнопку зажигания.

Мы ехали молча. Тишина в салоне с каждой секундой становилась плотнее, наслаиваясь пласт за пластом.

Пальмовая роща пролетела мимо, затем — виллы с золотистыми окнами.

Океан справа в темноте казался чёрным бархатом, расшитым лунной дорожкой. Кондиционер дул ледяной струёй прямо в лицо, но мурашки бежали по влажной от танца коже не от холода. Я смотрела в боковое стекло и видела в отражении суровый профиль мужчины и губы, сжатые в одну тонкую линию. Вены на руке, лежащей на руле, вздутые, и костяшки побелевшие — он явно боролся с самообладанием.

— Ты злишься? — нарушила тишину первой, не выдерживая напряжения, достигающего предела.

— Нет. — Коротко, как выстрел в упор.

— Тогда почему молчишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, как красиво ты танцуешь, — прозвучал голос, сиплый, с надрывом. — И о том, что я хочу сделать с тобой.

— Даже не буду спрашивать, что именно, — выдавила из себя, сухостью во рту, будто набило ватой.

— Вот и славно, раз нам удалось понять друг друга.

Он резко вывернул руль — шины взвизгнули на гравии, машину занесло. Я вскрикнула, цепляясь ладонью за ручку двери.

Ехали до виллы от силы минут пять, но эти пять минут растянулись в пытку — каждую секунду можно было пересчитать по ударам пульса в висках.

Аким припарковал автомобиль у ворот, заглушил двигатель, прикурил сигарету.

— Выходи, — бросил сухо, отчего захотелось скукожиться; но мне оставалось только подчиниться. — Я сразу в душ.

— Аким… вот так и уйдёшь? Гордо и молча? Имей в виду у тебя не получиться выставить меня виноватой. — Мой голос дрожал, я не могла это контролировать.

Он повернулся ко мне. Взял за подбородок — большим и указательным, грубо, но не больно — и заставил поднять лицо. Его пальцы пахли табаком и чем-то горьким, вроде полыни.

— Позже поговорим. А теперь спокойной ночи. Я лягу на диване.

*****

Из сна меня выдернул аромат — щекочущий ноздри, с нотками кардамона, с запахом жареного миндаля.

Разлепив веки, наткнулась на поднос из тёмного дерева: круассаны — золотистые, с хрустящей корочкой, из-под которой сочилось масло, прозрачное и тягучее; свежевыжатый апельсиновый сок, пузырящийся в высоком стакане; чашка кофе с молочной пенкой, украшенной щепоткой корицы; и в миниатюрной вазочке — ветка белой орхидеи, ещё влажная от росы, с жилками, похожими на паутину.

— Доброе утро.

Я подняла глаза. Аким стоял в дверях балкона — в белой футболке, которая обтягивала его плечи, и тёмных брюках. Волосы влажные, на щеке — крошечная царапина от бритвы, на ней запеклась капелька крови. Он выглядел… уставшим.

— Доброе, — выдохнула я, всё ещё пытаясь соображать. Первая мысль — о внешнем виде: растрёпанные волосы, засохшая слюна в уголке рта, топ съехал набок, обнажая плечо. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Как спалось? Выспалась?

— Всё хорошо. Спасибо.

— Я приготовил завтрак, учитывая твои предпочтения. Надеюсь, тебе понравится, Василина.

— Ты сам? — Я не поверила своим ушам. Голос сел на шёпот.

— Да. Почему ты удивляешься?

— Довольно неожиданно.

— Резонно. — Он сделал шаг в комнату — один, всего один, — но не подошёл ближе. Замер в полумраке, отбрасывая длинную тень на пол. — Впрочем, нас ждёт насыщенный день. Я постараюсь не раз произвести на тебя впечатление. Приступай к завтраку, Василина. Смакуй момент.

— Что ты задумал? — Я села в постели, простыня сползла, обнажив ложбинку. Он скользнул по ней взглядом и отвернулся. Но я успела увидеть, как дёрнулся кадык, как напряглись желваки.

— Ничего особенного. Просто организовал досуг в наш медовый месяц.

— Надо ли говорить, что это настораживает? — призналась я. Голос звучал хрипло: со сна, с волнения, с того самого адреналина, который ещё не выветрился из крови.

— Как и говорил ранее: просто наслаждайся.

— Это что, типа временного перемирия?

Он покачал головой. В тени, падающей от гардины, его лицо казалось вырезанным из камня — ни одной лишней эмоции.

— Разве мы ругались?

— Аким… — окликнула я, когда он уже взялся за дверную ручку.

— Да?

— Спасибо за… — но слово оборвалось. Едва заметным кивком мужчина дал понять, что всё понял, и вышел. А я осталась смотреть на поднос, на орхидею, на кофе, который уже начинал остывать, и чувствовала, как внутри, несмотря на недоверие, рождались первые ростки благодарности.

После завтрака, не имея понятия, что подготовил Аким, надела чёрный купальник — закрытый, с глубоким вырезом на спине, почти до копчика. Поверх — шорты, обтягивающие бёдра, и футболку, которую тут же захотелось снять. На пляже нас уже ждал катер, который, рассекая океан, оставляя за собой пенный след, пришвартовался к белоснежной яхте, покачивающейся на волнах.

Пока шёл инструктаж от седовласого мужчины средних лет, Аким оснащал меня снаряжением. Пальцы затягивали ремни на груди, на поясе, проверяли каждый зажим. Его горячее дыхание щекотало шею, когда он наклонялся, чтобы поправить маску.

— Не бойся, Василина. Я рядом.

Единственное, что он сказал перед заплывом.

Под водой у нас вышел безмолвный договор.

Он показывал на кораллы — красные, как раны; на рыбок-клоунов, мелькающих в актиниях; на черепаху, которая проплыла настолько близко, что я коснулась её шершавого панциря. Аким не отпускал мою руку — ни когда мы погружались в холодную глубину, ни когда видимость падала до трёх метров и мир сжимался до круга мутного света. Его пальцы были единственным якорем в этом таинственном мире.

Далее совместными усилиями мы импровизировали рыбалку на корме яхты. Под крики чаек мы насаживали наживку, забрасывали удочки, а когда леска путалась, помогали друг другу.

Так естественно и безопасно мы ещё не взаимодействовали.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я, глядя на ровную и лазурную гладь воды.

— О чём? — Его голос прозвучал лениво, но я заметила, как напряглись мышцы на предплечье и как синий взгляд на секунду упал на мои губы.

— Ты никогда не рассказываешь о себе. И я ничего не знаю о тебе.

Он помолчал. Взял из ведёрка креветку — серебристую, извивающуюся — и насадил на крючок плавным, почти хирургическим движением. Кровь брызнула на его пальцы, и он облизал их медленно, не торопясь, — провёл языком от основания до кончика, не отрывая от меня глаз. У меня пересохло во рту.

— Хочешь историю? — спросил тихо, с такой интонацией, будто доставал из сундука что-то запретное.

Я кивнула, боясь спугнуть.

— Мне было восемь. Отец взял меня в открытое море — на ловлю тунца. Не на такой игрушке, как эта, — он кивнул на палубу под нами, — а на ржавой посудине, где двигатель кашлял, как чахоточный. Мы отошли от берега на тридцать миль, когда небо начало чернеть. Шторм налетел за пятнадцать минут. Ветер выл, волны вставали стеной — чёрные, с белыми гребнями, похожие на пасть. Отец орал, чтобы я держался за мачту, но я не слышал — только шум крови в ушах и треск рвущегося тента. Лодку швыряло, как щепку. Я вцепился в линь, и он врезался в ладони — до кости, до мяса. До сих пор шрамы. — Он разжал ладонь, и я увидела тонкие белые полосы поперёк линии жизни. — Потрогай.

Я провела пальцем по шраму.

— А потом? — выдохнула я, забыв про удочку.

— Потом волна накрыла нас. Я держал воздух в лёгких сколько мог, но вода оказалась ледяной — она выжигала их изнутри. Когда я вынырнул, лодка находилась в двадцати метрах, перевёрнутая вверх днищем. Отца не было. — Его голос не дрогнул, но кадык дёрнулся, будто он проглатывал что-то острое. Другой рукой он вдруг взял меня за талию — просто положил ладонь на изгиб, туда, где шорты встречаются с голой кожей. Я втянула воздух.

— Он… — начала я, но он перебил:

— Я плыл. Просто плыл к лодке, хотя ноги сводили судороги, а вода тянула вниз, словно к щиколоткам привязали мешок с камнями. Цеплялся за каждую волну, за каждый вздох. И когда я уже почти добрался, кто-то схватил меня за ногу.

Я замерла. По коже побежали мурашки — не от ветра, от его шёпота, от того, как его пальцы на моей талии чуть сжались, вдавливаясь в кожу.

— Что? — прошептала я.

— Рука. Холодная, с длинными пальцами, сжимающая мою щиколотку. Я ударил другой ногой — наотмашь, из последних сил — и услышал глухой звук, будто по мясу. Хватка ослабла. Я рванул к лодке, вскарабкался на киль и лежал там, выплёвывая солёную горечь, пока не пришёл катер береговой охраны.

— Кто это был? — вырвалось у меня.

Аким повернулся ко мне. В его глазах плясали блики солнца, но под ними я увидела бездну — тёмную, древнюю, пугающую. Он вдруг наклонился так близко, что его губы коснулись моего уха, — я почувствовала горячее дыхание, влажность, лёгкий укус воздуха.

— Отец говорил, что в этих водах живут утопленники, — прошептал он, и его голос вибрировал прямо в моём позвоночнике. — Те, кто не нашёл покоя. Они тянут живых за собой, чтобы занять место на дне. — Он усмехнулся, и его усмешка обожгла мочку уха. — Я не знаю, была ли это рука мёртвого рыбака или моё воображение.

Он отстранился — медленно, нехотя, проводя носом по моей шее, вдоль линии челюсти, втягивая запах. Я слышала, как он дышит: глубоко, неровно. Его ресницы дрогнули, когда он открыл глаза.

— Интригующая история. А что стало с отцом? Неужели ты его больше не видел?

— Видел. Через три дня. В морге. — Он усмехнулся: один уголок губ дёрнулся вверх, но глаза остались пустыми. — Его нашли через три дня. Рыбаки. В полумиле от того места, где перевернулась лодка. Меня не хотели пускать в морг, но я пролез через окно туалета. Запах формалина ударил в лицо, и тела лежали на каталках — синие, с открытыми ртами.

— Я нашёл его по родимому пятну на левой руке. — Его пальцы сжали мои. — Лицо рыбы успели обглодать, отсутствовали. Жуткое зрелище для шкета.

— Боже...

— Я понял в восемь лет: океан не прощает слабости. И люди тоже. — Он резко подсек удочку — его леска взвизгнула, выгнулась дугой. На крючке билась серебристая макрель. Аким вытащил её, сжал пальцами за жабры — рыба хрипела, открывая рот в беззвучном крике, и капля крови потекла по его запястью, смешиваясь с солёной водой.

— Отпусти её, — попросила я.

Он посмотрел на меня, потом на макрель. Подержал секунду — и бросил обратно в океан.

— Ты довольна?

— Признательна, — сомневаясь, но всё же добавила: — И благодарю за то, что поделился частью своего детства.

— Но запомни, Василина: в моём мире чаще глотают, чем отпускают, — таким образом заключил разговор.

Затем он потянулся за клубникой. Поднос стоял между нами на тиковом столике — горой алых, глянцевых ягод с зелёными хвостиками.

Аким взял самую крупную, с тугим бочком, и поднёс к моим губам, но не дал — замер в сантиметре. Я инстинктивно подалась вперёд, и он отвёл руку, усмехнувшись.

— Сначала ты — мне, — сказал он хрипло.

Я замешкалась, но всё же взяла ягоду и поднесла к его рту. Он не взял её губами — открыл рот чуть шире, и я осторожно положила клубнику ему на язык. Он сомкнул губы на моих пальцах — мягко, но влажно, — и я почувствовала, как его язык скользнул по подушечкам, собирая сок, отчего перехватило дыхание.

Теперь он кормил меня. Придерживая за подбородок, чтобы я не отвернулась, вдавливал ягоду в мои губы — так, что сок брызнул и потёк по подбородку, по шее, в ложбинку между ключицами. Я попыталась вытереть его тыльной стороной ладони, но мужчина перехватил мою руку.

— Не надо, — прошептал он. И вместо салфетки провёл языком по моей шее — от яремной ямки до подбородка, медленно, с нажимом, вылизывая сладкую дорожку.

— Сладкая, — сказал он, отрываясь, и синие глаза источали голод.

— Ягода? — еле выговорила я.

— Речь о тебе.

Я хотела отвернуться — не смогла. Словно находилась в трансе, полностью под его властью.

— Перестань, — попросила тихо. Губы пересохли, язык прилип к нёбу.

— Перестать что?

— Смотреть так.

— Как?

— Словно тебе невыносимо находиться рядом со мной.

Он наклонился ближе. Губы почти касались моих — на тонкой грани.

— А кто сказал, что это не так?

Я толкнула его в грудь — легонько, без злости, скорее от отчаяния. Аким мгновенно среагировал, поймав мою руку, будто ждал этого, — и неожиданно прижал к своим губам. Поцеловал с нежностью каждый палец: и их подушечки, пока я завороженно следила за движениями.

— Ты вкусно пахнешь, Василина, — оборвал хрипотцой вязкую тишину. — Твой запах тела особенный.

— Какой? — еле слышно спросила.

— Провокационный. — Он втянул воздух носом, скользя им по моему запястью, где билась жилка. — Такой, который толкает на грех, от которого теряешь голову.

Он отпустил мою ладонь, но отстранился не сразу. Встал, потянулся, и край его футболки задрался, обнажив полоску живота — загорелую, с твёрдыми кубиками пресса и тонкой дорожкой тёмных волос, уходящей за пояс брюк.

— Пошли купаться, — бросил он резко, разрывая момент. — Вода остыла.

Но сдвинуться с места не выходило, меня парализовало. Так как пришло осознание, сопоставимое с ледяным ушатом, — впервые я не вспомнила про отца. После — конечно, да, но во время диалога я не думала, а жила моментом — рядом с Акимом.