ГЛАВА 25

Солнце плавило воздух над виллой. Он стекал по террасам тягучим сиропом, а тени от пальм казались чёткими, как выжженные на бетоне чертежи.

Я лежала на шезлонге у бассейна, вода которого уходила в океан, сливаясь с ним в идеальную линию горизонта.

На мне только бикини. Белое и минималистичное. Оставляющее больше кожи открытой для загара — и для всего остального, о чём я пока предпочитала не думать.

Я надела его полчаса назад, выходя из комнаты, и на лестнице поймала взгляд Акима.

Всего лишь одна секунда, только её хватило, чтобы воздух между нами нагрелся на десятки градусов, превратив обычный спуск в медленное падение в зрачковую бездну.

Сейчас он стоял в нескольких метрах. Говорил по телефону как всегда с самым непроницаемым лицом.

Деловой костюм сменился на легкие бежевые брюки и белую льняную рубашку, распахнутую на две пуговицы. Рукава закатаны небрежно, с подчёркнутой расслабленностью, которая только подчёркивала напряжение предплечий. Вены на них выступали выпуклыми линиями — спокойно реагировать на кричащую мужскую брутальность практически невозможно.

Всякий раз я ловила себя на том, что провожаю каждый изгиб скульптурного тела дотошным взглядом.

— Я сказал, меня не интересует их предложение. — Голос Акима — жёсткий, рубленый, тот самый, которым он, наверное, разрушал рынки и жизни. — Переговоры закончены. Пусть ищут другого инвестора.

Он стоял спиной ко мне, чуть повернув голову к океану. И не догадывался, что я за ним наблюдаю.

За эти дни это вошло в привычку. Смотрела по-новому. Изучая, как изучают сложный механизм, чья мощь пугает, но завораживает. Восхищаясь масштабом ответственности, лежащей на этих плечах, и не замечая, как восхищение перетекает в нечто иное.

Рядом с Сатаровым я жила в постоянном диссонансе. Днём — оборотень в человеческой ипостаси: магнат, держащий под ногтем половину страны, переговорщик, чьё «нет» звучало приговором.

Ночью — страстный любовник, чьи пальцы и губы запоминали каждую клетку моего тела с терпением одержимого.

Вчера. И позавчера. В машине на аэродроме. В душе, где я пропитывалась грехом, а не водой. В гардеробной у зеркала он доводит меня ласками до исступления.

Всё настолько казалось нереалистичным и кардинально странным. Не вписывающийся в мой мир. Но я не хотела впускаться в самоанализ, всё же это мой медовый месяц. Пусть и липовый.

Только от мысли, что Аким умел собирать мои стоны с особой тщательностью и непривычной жадностью, кровь пузырилась.

А потом уходил. Молча. Ничего не прося взамен.

Я ненавидела его за это. Потому что хотела продолжения. Хотела большего, вопреки здравомыслию.

Солнце жгло плечи. Я перевернулась на живот, развязав верх бикини — чтобы не осталось белых полос. Жар ложился на спину тяжёлой лаской, проникал под кожу, плавил кости до состояния жидкого свинца. Я закрыла глаза, вдыхая соль, хлор и цветущий жасмин, чей запах свивался в плотные, дурманящие узлы над террасой.

— Нет, чёрт возьми. — Аким сделал шаг ближе к бассейну, и я услышала, как его голос стал острее. — В течение суток вы должны решить этот вопрос самостоятельно. У вас имеются все полномочия.

Пауза. Он слушал собеседника. Я открыла глаза, чуть повернула голову, чтобы продолжить наблюдение.

Меня поймали с поличным.

Аким прищурился и включил свое фирменное сканирование. Его глаза — обычно насыщенного голубого — образовали густоту, которая давила на солнечное сплетение и мгновенно внутри всё сжалось в пружину.

Рубашка на нём чуть натянулась на плечах, обрисовывая мышцы спины с почти анатомической точностью. Солнце высвечивало в тёмных волосах золотистые искры, которые никак не вязались с жёсткостью скул. Челюсть сжата: то ли от разговора, то ли от того, что он видел перед собой.

А видел он меня. Полуголую. С развязанным лифчиком. Под взглядом, который шёл от него, каждая клетка моего тела наливалась жаром, не имеющим никакого отношения к светилу.

— Жду отчёт вечером. — Сатаров нажал отбой, и на его телефон тут же пришло уведомление. Мельком он бросил взгляд на экран, читая сообщение, и у виска запульсировала вена — я успела заметить перед тем, как разорвать зрительный контакт, как правая рука сжала аппарат до белых костяшек.

Неторопливо. Нарочито лениво я провела рукой по спине, стряхивая несуществующую пылинку. Пальцы скользнули по пояснице, задержались на границе бикини, чуть оттянули ткань вниз.

Воздух практически зазвенел физически ощутимым звуком.

— Василина. — Его голос сел, охрип на одной гласной.

— М-м? — Я повернула лицо, щека касалась тёплого шезлонга, ресницы отбрасывали паутинные тени на скулы.

— Мне нужно отъехать.

— Окей. — Я закрыла глаза, делая вид, что возвращаюсь к загару. Но под веками маячила тьма, и в ней — его четкий силуэт. — Передавай инвесторам привет. И передай им, что я также отвергла их, даже не взглянув на предложение.

— Остроумно.

После минутной тишины донеслись шаги, обходящие бассейн по периметру. Шорох ткани — он снял рубашку?

Частота ритма в висках стремительно разогналась, обжигая лицо кровью.

Я не открывала глаз, но слышала, как ткань скользнула по коже, как ремень глухо стукнул о дерево. Моё воображение дорисовывало каждую деталь: широкие плечи, которые солнце уже тронуло загаром, тёмные волосы на груди, дорожку, уходящую вниз, туда, где пульсировало напряжение.

Исходящий от Акима голод я чувствовала даже на расстоянии. Дыхание — сбитое, словно после пробежки.

Запах моря, солнца и того, что я уже научилась различать среди тысячи других: его запах, терпкий, мужской, сводящий с ума.

Я открыла глаза и перевернулась на спину.

Не думая о том, что верх развязан. Не думая о том, как это выглядит. Просто перевернулась — и ткань соскользнула, обнажив грудь целиком.

— Что ты делаешь?

Цепкий взгляд упал на мои соски — уже затвердевшие, предательски выдав возбуждение, которое я даже не пыталась скрыть. Потом ниже — по животу, по треугольнику бикини, по бёдрам, блестящим от масла.

— Просто загораю, Аким, — ответила, склонив голову.

— Разве?

— Ну да. Усердно выполняю твоё напутствие: отдыхаю, расслабляюсь, пользуюсь всеми благами виллы. Что не так?

— Ты знаешь, о чём я. Твой купальник...

— Ах, это?! Так это случайность, — но не рефлексирую, не прикрываюсь. — Или мне нужно спросить разрешение, чтобы загорать топлес?

Он наклонился, сокращая расстояние до опасного минимума, и всё происходило настолько медленно, что я успела рассмотреть каждую морщинку вокруг его глаз, каждый микросдвиг зрачка, каждую прожилку в радужке. Он давал мне время отстраниться. Я не хотела. Я ждала. Всё внутри вибрировало в предвкушении, как струна перед самим выстрелом.

— Спрашивать разрешения тебе не нужно. Но думать о последствиях не помешало бы.

— Звучит угрожающе.

— Потому что только ты умудряешься превращать все наши разговоры в испытание на прочность.

— О, у меня талант, — выдохнула я, чувствуя, как его прикосновение выжигает всё, кроме желания. — Рада, что ты это заметил. Но как я и сказала, это всего лишь случайность.

По-мужски красивое лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Дыхание коснулось губ — горячее, с ноткой мяты и кофе.

— Я знаю разницу между случайностью и провокацией.

— Правда? — и улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна. — А я думала, ты только в цифрах разбираешься. Оказывается, ещё и в женских хитростях. Выходит, ты эксперт широкого профиля.

— Не паясничай.

— А то что? Накажешь меня?

— Я бы с удовольствием, — взгляд фактически черный, подобно пучине, в которую затягивает без надежды на всплытие. — Только обстоятельства складываются, что вынужден отъехать. А я предпочитаю всё делать тщательно, не спеша, дабы не упустить мельчайшую деталь и растянуть кайф от процесса. — Я заерзала пятой точкой от столь прозрачного намёка и такого многообещающего посыла, чувствуя, как влага собирается между ног. — Ведь именно глубокий подход напрямую зависит от продуктивности метода.

— Всё придерживаешься образа железного магната. Тогда поспеши, не заставляй людей ждать… — Я провела пальцами от бедра по впалому животу, коснулась груди, погладила шею — смакуя каждое движение, как танец, поставленный только для одного зрителя.

Реакция Сатарова, вернее его парализующий и проникновенный взгляд, от которого раньше ноги подкашивались, теперь действовал бальзамом.

Он хотел меня. Вновь. И что последует, я прекрасно понимала.

Я тоже хотела Акима. В полную силу. Мне нравилось, как он раскрывал мою женственность, распаляя мое либидо.

Мне нравилось гореть от его прикосновений и ласк. И это не фигура речи — я чувствовала, как разрастается черный огонь, он пожирал изнутри и давал власть. В этом я давно себе призналась.

— Маленькая чертовка. — Его палец прошёлся по моей скуле, спустился к шее, к ключице, остановился на груди, обводя сосок. Один круг. Второй. Я выгнулась, ловя мимолетное прикосновение, как наркоманка — дозу, как утопающая — глоток воздуха. — Василина, не скрою, твой призыв работает буквально, по одному щелчку пальцев, полагаю, тебе это известно. И так открыто… так нагло этим пользоваться…

— Ты о чём? — выдохнула я, наслаждаясь тяжестью нависшего тела, от которого исходил жар, плавящий остатки стыда.

— Думаю, всё же не стоит откладывать воспитательную профилактику. Ибо в будущем ты должна понимать, как может сработать провокация или случайность, как ты выразилась.

Аким более не медлил.

Стоило мужской ладони лечь на мою талию — широкой, горячей, с шершавыми подушечками пальцев, — внешнее окружение перестало существовать.

Он поцеловал меня. Целовал долго и глубоко. Его язык встречался с моим, и я таяла, текла, растворялась, забывая, где мы, кто мы, почему я должна его ненавидеть.

В этом поцелуе не было спешки — только всепоглощающая, первобытная жадность.

Его руки путешествовали по плечам, по груди, по животу, по бёдрам. Везде, где проходили пальцы, кожа загоралась, требуя продолжения. Я прижималась, ловила каждое касание, как откровение. Шум океана стал в такт сердцу. Жасминовый запах сгустился до физической духоты.

— Я хочу тебя, — слова упали в раскалённый воздух, как капли расплавленного металла. — Здесь, и прямо сейчас.

— Тебе вроде ехать нужно.

— Пока не услышу, как ты выкрикиваешь мое имя, я никуда не поеду.

Вместо ответа я сама развязала низ бикини. Бесстыдно. Глядя ему в глаза. Стянула ткань и отбросила в сторону.

Полностью обнажённая, я лежала перед ним, и ветер с океана касался самых сокровенных мест, а давящий взгляд мужчины печатал по мне невидимыми, но ощутимыми следами.

Он выдохнул сдавленно, будто у него перехватило дыхание. Опустился на колени перед шезлонгом.

— Роскошная, — прохрипел по слогам, отчего у меня заломило в груди.

И опустил голову между моих ног.

Поцелуй туда — и я забыла, как дышать. Уши накрыло белым шумом от влажного и настойчивого языка.

Аким не спешил. Он изучал меня, будто в первый раз, будто заново открывал каждую складочку, каждую деталь, которую до этого упустил.

Я вцепилась в его волосы, зарываясь пальцами в тёмные пряди, притягивая ближе, требуя больше. Волосы оказались мягкими, но жёсткими у корней — я чувствовала эту текстуру подушечками пальцев, и это добавляло новое измерение к происходящему.

Он подчинился. Язык проникал внутрь, ласкал нежные стенки, дразнил чувствительные точки, то приближаясь, то отступая, создавая ритм, от которого мышцы живота начинали сокращаться в предвкушении. Его пальцы сжали мои бёдра, разводя шире, открывая для солнца и его губам — безжалостно, властно, что я почувствовала себя одновременно уязвимой и всесильной.

— Аким… — простонала я, не сдерживая низких хрипов, сломленных наслаждением.

Он зарычал в ответ. Вибрация прошла через всё тело, концентрируясь внизу живота обжигающей пульсацией, заставляя меня выгибаться навстречу этому звуку.

Сосредоточившись на клиторе, мужчина обводил языком, втягивал, посасывал, надавливал — в ритме, который сводил с ума, стирая границы между болью и удовольствием.

Я чувствовала, как нарастает напряжение, как мышцы сжимаются в преддверии взрыва, как где-то глубоко внутри зарождается тот самый толчок, который вот-вот разрушит всё.

— Ещё… — выдохнула я. — Пожалуйста, ещё…

Он ввёл пальцы — два сразу, глубоко, до упора. Я вскрикнула от неожиданности и наслаждения, ощутив, как они заполняют меня, растягивают, подготавливают. Он двигал ими в такт языку, создавая идеальный, убийственный ритм.

Я перестала контролировать себя. Стонала в голос, выгибаясь дугой, так что казалось, позвоночник сейчас сломается.

Аким беспощадно продолжал пить меня, он ласкал, брал то, что я так долго не решалась дать, и в каждом его движении читалась непоколебимая уверенность.

Несмотря на оральную ласку, даже сейчас он демонстрировал власть над моим телом.

Затем ускорился. Язык работал жёстче, пальцы глубже, ритм интенсивнее.

Я ощущала, как время летело, как плавилось пространство, как мир сужается до точки соприкосновения его рта и моего тела. Все клетки в унисон звенели, и каждая мышца натянулась тетивой.

А когда оргазм накрыл — дробящей на молекулы, всепоглощающей, сметающей волной, — я смотрела ему в глаза, пропуская гулкие удары сердца.

Я видела, как в них вспыхивает торжество и нежность. И что-то ещё — тёмное, пугающее.

Не стесняясь, не сдерживаясь, забыв, где мы, я вскрикнула его имя, вцепившись в его волосы. В крике смешивались боль и облегчение, ярость и благодарность, всё, что копилось дни, недели.

Только он не думал останавливаться. Продлевал каждую судорогу, собирал губами каждую каплю, пока последние спазмы не отпустили меня, оставив лежать обессиленной, мокрой и разбитой. Но такой живой.

Рухнув на шезлонг, и рвано дыша, я чувствовала, как солнце впивается в кожу, как пот смешивается с маслом для загара, как воздух кажется слишком плотным, чтобы его вдыхать. Он поднялся, навис сверху, опираясь на руки.

— Как ты?

— Нет... У меня нет подходящих слов.

— Ещё одна провокация, Василина, и я перейду к более радикальным методам.

— Это угроза? Обещание? — прямая речь давалась с трудом, и чтобы отдышаться требовалось время.

— И то и другое.

Сатаров лёг рядом, притянул меня к себе, перекрывая мощным телом от ультрафиолета.

Мне в бедро уперлась внушительная эрекция, и я слишком хорошо помнила, какое в действительности мужское достоинство Акима — твёрдое, пульсирующее.

Он не делал попыток продолжить. Просто держал меня, гладил по спине, целовал в висок. Пальцы его скользили по влажной коже, очерчивая позвонки, спускаясь к пояснице и снова поднимаясь.

— Мне пора, — прошептал он, мазнув губами по виску, после короткой передышки но такой наполняющей.

— Когда ты вернешься?

— Не имею понятия, — но так и не сдвинулся с места. — Однако думаю, соскучиться не успеешь.