Глава 15. Танец двух шаманов

Я уставилась на него, забывая моргать. Слышала рассказ о духах, но никогда бы не подумала, что местная хозяйка тайги выставит мне счет.

— А взятку вечнозелеными она возьмет? Безнал принимает?

Да, я не горела желанием расставаться с десятью годами жизни, что я потратила, отращивая волосы, ухаживая за ними в салоне и расчесывая их каждый день прядка к прядке. Они спускались почти до бедер, были идеального красного цвета и так, на минуточку, очень мне нравились.

Изга сжал мои руки крепче. Настроился уговаривать долго и красноречиво, я уже догадалась. Когда призрачная зараза успела ему мозги промыть?

— Нет, — жестко сказала я, чтобы оба шамана слышали. — Она манипулирует вами, разве не понятно? Я обрежу волосы, она скажет: «Мало. Давай переодевайся в рубище, мажь лицо сажей, сбривай брови, выщипывай ресницы». Эта мертвая стерва…

— Тише, — осадил Азыкгай, — она слышит.

— Да плевать. У нее помощи попросили, она выделываться начала. Причем задним числом, до места же все-таки довела.

— Ира! — Изга обнял за плечи и прижал к себе так, что дышать стало тяжело. Голос не повысил, наоборот, тихо заговорил над самым ухом. — Пусть получит, что хочет. Так даже лучше, что ты без волос останешься. Ты связана через них с родом своего отца. С убийцей. Я проведу обряд. Мы попробуем если не разорвать связь, то значительно её уменьшить. Посмотрим, как отреагирует метка.

— А если получится, тогда что? Дружок Олега прямо в дороге развернется и поедет обратно?

— Не исключено, — прошептал Изга. — Но может произойти и десяток других неслучайных случайностей. Вплоть до падения метеорита на снегоход преследователей. Любое проклятие — программа. Если разгадать принцип ее действия и взломать код, она начнет менять реальность уже в другую сторону.

Бред какой-то. Я вздохнула тяжело, но из объятий Изги даже не попыталась вырваться. Вопрос верить ему или нет не стоял, я просто не понимала.

— Объясни, пожалуйста, я дурой себя чувствую. То есть ты проводишь обряд, отрезаешь мои волосы, относишь их под какой-нибудь камень, чтобы Оюна приняла, и убийцы летят домой?

— Ты умница, — улыбнулся Изга и прижался лбом к моему лбу. — Все верно, только в цепочку нужно добавить звеньев. Я провожу обряд, твоя связь с убийцей ослабевает, гигантское красное облако, питающее проклятие, теряет энергию. Тот посыл, что оно давало преследователям, тоже гаснет и они уже не прут напролом. Мысли появляются всякие. «Да ну его в баню, скажем, что не нашли никого. Лучше уж кинуть заказчика, чем замерзнуть в тайге насмерть». Нет, они, конечно, попытаются нас найти, но если Оюна не будет им помогать, удовлетворившись откупом, то преследователи быстро заблудятся. И тогда тем более скажут: «Да идет оно все, пляшет».

Как он виртуозно заменял маты на цензурные выражения, я заслушалась. И залюбовалась заодно. Мне нравилась идея. Принцип «нет энергии — все разваливается» я понимала и без знания шаманских тонкостей. И оценила, кажется, не только я.

— А ты дерзким стал, Георгий, — покачал головой Азыкгай. — Всегда таким был, но сейчас… Я хочу на это посмотреть. Разреши мне самому подношение Оюне сделать. Заодно я посмотрю строго на строптивицу, если она вздумает не принять откуп.

— Хорошо, — кивнул Изга.

Обрядов получалось два, как мне позже объяснили. Если бы Изга один пошел с бубном к месту силы, то совершал бы их по очереди. Но с помощью Азыкгая мы экономили время. Не очень сильно, если честно. Я молчала, но, по-моему, учитель просто захотел посмотреть на возмужавшего ученика. Вдруг уже переплюнул его в мастерстве?

Мои сборы были минимальными. Я корячилась возле крошечного зеркала, заплетая косу. Сердце кровью обливалось при виде красного шелка, струящегося между пальцами. Я душу из стилиста вынула, добиваясь такого оттенка. «Волосы тонкие, сожжем. — Нет, я хочу!» Теперь долго буду ходить с короткой стрижкой. Ничего страшного, наверное. Голову мыть легче.

— Ножницы нужны острые, — громко сказал Изга. — Точильный камень есть? Попробую хотя бы.

Они с Азыкгаем все ящики в его комоде вывернули. Ножи у шамана были старые, кухонные. Как пилить ими мою косищу я не представляла. Особенно, если Изга в трансе будет.

— Подожди, у меня тут другое, — Азыкгай придвинул табурет и, кряхтя, полез на него, чтобы дотянуться до стопки коробок на комоде.

— Ойуун, давай я.

— Да все уже, держу. Вот, смотри.

Он рукавом стер толстый слой пыли с невзрачной коробки из желтого картона. Изга бережно её принял и откинул крышку. Я тянула шею, но все равно долго не могла разглядеть, что там внутри. Деревянный чехол с орнаментом.

— Бронзовый нож, — объяснил Азыкгай. — Я думал, что потерял свой. Заказал мастеру новый. А пока он до меня добирался, нашелся старый. Лежит вот без дела. Заберешь?

Солнце зимой низкое, окна в избе маленькие, но рыжее лезвие поймало ослепительный блик. Огонь вспыхнул на черточках и завитках. Мастер украсил каждый миллиметр ритуального ножа.

— Тонкая работа, — восхищенно выдохнул Изга. — Спасибо за подарок, ойуун.

— Владей, — махнул он рукой и отвернулся.

* * *

С остальными обязательными предметами вышло проще. Как я поняла, есть строго индивидуальные вещи, вроде бубна и шаманского облачения. Их делают под конкретного шамана, к ним больше никто не может прикасаться. Зато нож, зеркало или перья со скрипом, но можно одолжить на время. А коврики и чаши для подношений духам Изга вообще бросал в рюкзак не глядя.

— Облачение твое где? — проворчал Азыкгай.

— Дома оставил. Все, что на мне было — унес, а шкуру пришлось поменять на горнолыжный комбинезон. Бубен Ирина привезла.

Старый шаман покосился на меня, но ничего не сказал. Да, я трогала бубен руками. Изга так высоко его ценил, что не захотел расставаться даже под угрозой смерти. Надеюсь, тонкая настройка не сбилась. Я не хотела вредить.

Как только зашли в избу учителя, Изга его забрал и старался держать на видном месте. Главный инструмент. Без него он — не шаман. Зато у Азыкгая бубнов было аж пять штук. Три рабочих и два «пустых». Подаренных мастерами, не настроенных и не связанных с духами. Все пятеро, тем не менее, висели рядом, как картины на стене в сенцах.

— Проводка, — ворчал старый шаман, зажигая свечу и показывая мне свои сокровища. — Георгий, вернемся из места силы — займешься.

— Хорошо.

— Это волк? — я не удержалась и потянулась к огромному, по сравнению с другими, бубну. На светлой коже из черных и темно-коричневых мазков собиралась голова волка. По краю бубна шел орнамент, напоминающий кружевные мандалы из инстаграм-профилей художников, которые мне показывал Изга. — Очень красиво.

— Очень, — согласился Азыкгай. — Но мой дух-хранитель черный медведь, а не волк. Тот, кто преподнес подарок, не подумал об этом. Поэтому бубен пустой.

— А у тебя какой дух? — с восторгом обернулась я к Изге.

— Орел, — ответил вместо него Азыкгай. Впору было стукнуть себя по лбу. Маска! Там же голова орла в обрамлении перьев. Изга помнил об этом и улыбался. Ну, сглупила я, невнимательная была. — Я знаю, о чем ты спросишь дальше, — снова заговорил его учитель. — Кто сильнее?

Ох, мужчины никогда не перестанут меряться длиной органа. Даже если она оба шаманы и говорят о духах-хранителях.

— И кто же? — я чуть не рассмеялась.

— Он, — учитель уверенно ткнул пальцем в ученика. — Родился таким, а не потому что дух орла его выбрал. Шаманы с подобным даром сейчас редкость. Последний из тех, кто мог встать рядом с богами умер двадцать лет назад. Изга один остался. Но он молод и его тянет все время не туда. Прогуляешь свой дар, Георгий. Сколько я тебе могу об этом говорить?

— Нормально все, — рассмеялся Изга. — Бери бубен, ойуун. Пойдем камлать.

* * *

Узкая тропинка шагов вела к месту силы. Азыкгай тяжело ступал по своим же следам, а за ним порхала, почти не проваливаясь в снег Ирина. Красивый фокус, Изга давно им восхищался. Нигде больше легкость женской поступи не ощущалась острее, чем на зимней дороге. Особенно, если долго светило солнце и снег, как сейчас, покрылся коркой наста. Он пружинил и не давал Ирине проваливаться глубоко. Но стоило наступить на ее след, как тяжелая мужская нога уходила вниз по колено. Изга тихо смеялся, вытаскивая себя, и возвращался на тропинку учителя.

Скоро стемнеет, им нужно торопиться. Требуя плату за помощь, духи не ждут дольше, чем до следующего утра. А ведь еще костер разводить, чтобы тот, кто не будет плясать с бубном, не замерз. На морозе огонь разгорается долго. На морозе все делается долго, природа спит.

— И часто вы так страдаете? — спросила Ирина, убрав красную косу за спину. — Это же вредно для здоровья. Ладно, сейчас безвыходная ситуация, но неужели в обычной жизни вот так каждый день на мороз ходите?

— Зимой боги отдыхают, — со стоном вытаскивая ногу из сугроба, ответил Азыкгай. — Аккурат от обряда закрытия небесных врат осенью до обряда открытия поздней весной. Но хоть богов никто просьбами и не тревожит, а люди болеют.

— Ага. Особенно в зимние каникулы и на Новый Год.

— Не надо о грустном, — вздохнул Изга. — Я часто на праздники дежурил. Приемник всегда до отказа забит. Как будто специально.

Ирина не прекращала улыбаться. Поднимала голову и щурилась на солнце, блестящее в прорехах густого переплетения крон. Тайга здесь как нигде напоминала сказочный лес. На пушистых ветках сосен до самых макушек лежало снежное серебро. Ветер сдувал его в воздух, и он искрился. Изга подумал, что Ирине идет эта звездная пыль. От нее она становилась свободнее и светлее. Словно душного красного облака над головой уже не существовало.

— Немного осталось, — пообещал Азыкгай. — Почти пришли.

В распадке между холмами стояли огромные камни. Жилище духов, место силы, точка наивысшей концентрации энергии. Здесь грань между мирами была чуть тоньше, чем везде.

Костер развели на маленьком утоптанном пятачке. Ирину посадили на шкуру, рядом с ней выложили подношения духам. Припрятанное Азыкгаем в комоде печение, зефир с шоколадной глазурью и мед.

— Моей косы ей будет недостаточно? — нахмурилась Ирина.

— Я буду звать и других духов, — ответил Изга. — Их тоже нужно отблагодарить.

Взгляд у его женщины стал голодным. Шаман вспомнил, что она просила шоколадку в первый день, как проснулась, и ему стало стыдно. Лучше бы чаем со сладостями напоили, чем водкой.

— В избе еще остались пряники, мы обязательно поужинаем, а сейчас это трогать нельзя.

— Давайте тогда начинать, — расстроенно пробормотала Ирина. — Раньше сядем, раньше выйдем.

Косу она теребила красными от холода пальцами, варежки лежали рядом. Шаману казалось, она именно так решила попрощаться.

— Жалеешь?

— Это важно?

— Да. Если не хочешь отдавать, обмен не состоится.

— Я думала, Оюне плевать на мое желание. Захотела — вынь да положь.

— Она упряма и своенравна, но дело в другом. Хорошо, что ты отдаешь нечто чрезвычайно для себя ценное. Это уравновешивает то, что мы надеемся получить…

— Я не за волосы переживаю, — оборвала его Ирина и опустила взгляд. — Я боюсь потерять отца. У нас и так отношения не слишком теплые. Что будет после обряда? Что я почувствую? Пустоту? Ненависть?

* * *

«Облегчение», — хотел ответить Изга и осекся. Без долгих объяснений это слово прозвучит издевкой. Родителей нужно уважать, любить и ставить превыше всего. Так вбито в голову еще с детства. Потому и тяжело чрезвычайно, если любить отца или мать особо-то не за что. Одного факта, что они подарили тебе жизнь — недостаточно. Её можно так испортить, что будешь не рад ходить и дышать.

— А чего бы тебе хотелось? — спросил шаман и сел рядом с Ириной на шкуру.

— Завязывай с дурной привычкой отвечать вопросом на вопрос, — нахмурилась она. — Если бы я знала ответ, я бы не спрашивала.

— Ты его знаешь, — улыбнулся Изга. — Просто хочешь, чтобы он прозвучал от другого человека, иначе чувство вины тебя загрызет. А ты его раскормила до размеров кабана.

— Мы замерзнем здесь, если увлечемся психоанализом.

— Мы здесь ради тебя. Ради твоих ответов на вопросы. Сейчас самое время их получать.

Ирина вцепилась в резинку на косе так, что красные пальцы побелели. Изга боялся давить, специально путал её и говорил загадками. Не его она должна слушать, а себя. Жаль, что с первого раза не получится. Ни у кого не получалось.

— Моя мать умерла, — Ирина говорила и держалась за косу, словно она и была той нитью, что связывала ее с родителями. — Отец остался единственным родным человеком. Он вырастил меня, ни в чем не отказывал. Я на машине с личным водителем в университет ездила, пока другие толкались в душном метро. За обучение тоже он заплатил, за мои первые поездки за границу. Я на квартиру заработала благодаря должности в его «Альянсе». Да все, что у меня есть — все от него. Он стар и болен, ему нужна поддержка. И тут я такая: «Прости папа, но дальше сам. Наша связь разорвана, пути-дороги разошлись. Ариведерчи». Это свинство. Самое настоящее.

Что-то такое Изга и ждал. Даже повторял некоторые фразы за Ириной. Они звучали отголосками его собственных мыслей. Чувство долга, помноженное на чувство вины, крепче любой цепи.

— Ты сказала «его Альянс», — заметил шаман. — Ни «наш Альянс», ни «мой», ни просто «Альянс». Ты сказала «его». И все, что он тебе дал, ты тоже не считаешь своим, правда?

Теперь она задумалась. Не сделала вид, что думает, не достала из памяти готовый ответ, а действительно искала его, прислушивалась к чему-то глубоко внутри. Больно было, сложно. Линия губ изменилась, взгляд стал жестким.

— Потому что он твердил мне: «Здесь нет ничего твоего». И подарки делал, будто добавлял строчку к длинному счету, который собирался выставить позже.

— Ты ему до сих пор должна, — тихо сказал Изга. — И сколько лет еще будешь?

— Всегда. Потому что я его дочь.

— Так что тебя держит: любовь или чувство вины? А если любовь, то задай себе следующий вопрос: «Ты действительно его любишь или хочешь, чтобы он тебя любил?»

Ирина молчала. В ее глазах вспыхивали и гасли белые искры снега. Азыкгай стоял у камней, стараясь не шевелиться. Ученик его спиной чувствовал. Другой связью, тонкой нитью, которую ни за что не хотелось обрывать.

— Любил, — прошептала Ирина и улыбнулась самой стылой улыбкой, какую шаман у нее видел. Значит, не ошибся.

— Это единственное, что отец был тебе по-настоящему должен и чего не дал, спрятавшись за машиной, квартирой, престижной работой. Потому и нет обмена, а есть длинный счет, который тебе выставили и который ты не хочешь оплачивать. Тебе нечем платить, ты нищая. А знаешь, почему? Родителям платят любовью, полученной в детстве. С самого первого вдоха, с первого объятия. С каждым поцелуем на ночь любовь должна копиться, копиться… Чтобы потом она просто была без всяких вопросов и счетов. У тебя же изначально ничего нет.

Холод обнимал за плечи. Сгущался вокруг Ирины, оттесняя ее от живого пламени костра, оставляя в одиночестве. И как она не старалась держать высоко голову, у нее не получалось. Сила нужна для другого. Уж точно не для того, чтобы бороться с собственным отцом.

— Режь, — выдохнула Ирина и закинула косу за спину. — Давай уже и обратно пойдем.

Азыкгай качнулся темной тенью от камня, ветер подул на ветви и с неба просыпалась снежная крупа.

— Сам справишься? — вполголоса спросил учитель.

— Да, — кивнул Изга.

* * *

Плакать на морозе — плохая идея. Вытирать слезы заскорузлой шерстяной варежкой — верх безумия. Кожа горела. Я была уверена, что расцарапала её, если не до крови, то до устойчивых пятен, похожих на ожоги или на ссадины. Хороша красавица, Оюна точно будет довольна.

— Не сиди на холодном, — проворчал Азыкгай в спину, — походи вокруг шкуры.

Ага, как же. Изга уже бил в бубен, я слышала. Один раз попыталась встать у него на пути и хорошо помнила, чем все закончилось. Дайте мне поплакать, в конце концов!

И не смотрите, пожалуйста. Это слишком личное.

Я упрямо сидела на шкуре и делала вид, что считаю искры от костра, улетающие в небо.

Отец никогда меня не любил. Мысль звенела в мозгу с кристальной чистотой и ясностью. Как воздух в тайге. Как звезды, мерцающие в ночной вышине, свободной от душного городского смога. Не знаю, что Карл Риман чувствовал к своей дочери. Наверное, его тяготило то же самое чувство долга и вины. Жена умерла, а дочь осталась. Её нужно растить, кормить, одевать. Желательно дать все самое лучшее, а как иначе? Он не знал как. Возле меня с рождения крутились няньки, потом репетиторы, наемные водители. Карл Риман превратил дочь в еще один проект, разбил его на этапы, поставил сроки и делегировал полномочия. Я — часть его империи. Не самая маленькая и дешевая, кстати. Ходячее капиталовложение, живые долгосрочные инвестиции и, отчасти, благотворительность. Он будет зол, когда я уйду. Расстроится ли? Вряд ли.

Маленькая девочка внутри меня до последнего не хотела в это верить. Ведь если меня не будет, со мной что-то случиться и я, правда, уйду, то он все поймет. Осознает, как сильно любил меня на самом деле и бросится искать.

Да-да, уже полетел. «Если не появишься завтра, я тебя уволю». Не говорят таких вещей любящие родители. Ему плевать на меня. Тридцать лет рядом с ним были чем угодно, но не настоящей семьей. Коса жгла спину. Я мечтала, чтобы Изга поскорей ее отрезал.

Грохот бубна перестал быть монотонным. Я с трудом повернула затекшую шею и увидела, что Азыкгай тоже взялся за инструмент. Помогал ученику войти в транс? Что-то пошло не так?

Страх царапнул когтями, я зябко поежилась и подумала, что молитвы и стандартные поговорки на удачу сейчас неуместны. А зря. Они придавали хоть какой-то уверенности. Если Изга снова потерял разум, то справится ли с ножом? Вдруг начнет вместе с косой резать меня? Раскромсает шею, хлынет кровь и все. Нет больше Ирины Риман, кончилась. После обряда труп найдут. Азыкгай хоть и рядом, но тоже не в себе. Мамочки, во что я ввязалась?

Грохот бубнов входил в резонанс, я дрожала вместе с мембранами. Зубы сжимала так, что боялась их раскрошить. Кровь ударила в голову. Жар от костра, до этого греющий только грудь и лицо, разошелся по всему телу. Я больше не чувствовала ледяного ветра. Темнота манила, обещая спасение. Всего-то нужно встать на ноги и сбежать.

Черт, я не могла подняться! Пересидела, ноги затекли. Резкие движения причиняли боль, а потом по коже рассыпались колючие искры. Хоть ползи по снегу, как летчик Маресьев.

Я почти решилась. Злая темнота тайги пугала меньше, чем то, что могло случиться, если все выйдет из-под контроля. Когда-нибудь Изга все-равно очнется от транса, и я вернусь, но сейчас нужно бежать. Я завалилась вперед и чуть в сторону от костра, но тут чья-то рука легла на плечо.

— Ира, — прошептал знакомый голос. — Все хорошо, я здесь. Не уходи.

Я даже не думала, что облегчение может быть таким приятным. Разом отпустило, с выдохом весь нервяк вышел. Даже ноги перестали болеть. Но глупый вопрос я все-таки задала.

— Ты в сознании?

— Да, — тихо рассмеялся шаман. Грохот бубна остался только один. — Сиди ровно, пожалуйста, я с ножом.4f7b7c

Теперь я поняла, зачем шкура. Разница в росте у нас значительная, но резать все равно удобнее, когда я сижу.

— Но как же? — обернулась я через плечо. Желтые отсветы от костра рисовали лицо Изги крупными мазками. Глаза все равно казались мутными, хоть он и говорил связно. — Как же транс?

— Я потом расскажу, если тебе интересно.

— Да, да, хорошо.

Я отвернулась и зажмурилась. Не буду его сбивать, обряд в разгаре. Об отце нужно думать, да? О нашей связи? Ох, стоило потребовать подробные инструкции, сердце бы сейчас так не стучало.

Бронзовый нож вышел из ножен с тихим шелестом. Я представляла, как он вспыхивает в свете пламени, горит. Сейчас в нем отразятся мои волосы, и голове станет легко. Азыкгай запел низкими горловыми звуками. Поляна возле места силы окончательно провалилась в другую реальность. Там светили те же звезды, тянулась долгая зимняя ночь, но все вокруг стало неуловимо иным. Магия рождалась на кончике бронзового ножа.

— Повторяй за мной, — попросил Изга. — Я отказываюсь от рода своего отца. Отныне и впредь пусть меня защищает Иннаар, дух-хранитель.

Он говорил что-то еще, я повторяла. Длинной вышла речь, но в память врезались именно две первые фразы. Коса долго не поддавалась. Изга крепко держал её у затылка и настойчиво пилил ножом. Я ничего не чувствовала, ничего не слышала, просто в какой-то миг возле шеи стало пусто. бубен затих, магия исчезла. Я сидела возле костра и переживала, что не встану на окончательно замерзшие и онемевшие ноги.

— Все?

Еще один глупый вопрос, но как же без него?

— Да, — Изга подал мне руку, а потом, не стесняясь, сгреб в охапку и попробовал поставить на ноги. Я радостно повисла у него на шее. От шамана пахло чем-то теплым. Куртку он оставил далеко за пределами пятна света от костра и вдруг начал дрожать.

— Холодно, — пробормотал, будто извиняясь. — Я оденусь, хорошо?

С другого бока меня подхватил Азыкгай. Он остался в тулупе, это ученик разделся. Сбросил с себя синтетическую ткань с таким же синтетическим наполнением, а теперь торопливо надевал обратно.

— Ненормальный. Простудишься!

— Шаманы не болеют, — проворчал Азыкгай.

— И врачи тоже, — подхватил Изга. — Мы, как деревья, умираем стоя.

— Шутки шутите?

— Я бы ему по лбу дал за такие шутки, — нахмурился старый шаман. — В баню пойдешь, Георгий. Оба пойдете греться.

Даже слово было теплым и уютным. Баня. Я улыбнулась и кое-как освободилась от хватки Азыкгая, жестами показывая, что все в порядке. Стою. Изга нахлобучил на голову вторую шапку поверх тонкой шерстяной и надел варежки поверх перчаток. Я должна была что-то у него спросить. Что-то важное.

— Кто такой Инар?

— Иннаар, — поправил шаман. — Один из моих духов-хранителей. Я подумал, что раз уж я разрываю твою связь с родом, то лишней такая защита точно не будет. Дух согласен, ты ему нравишься.

— Ну, хоть кому-то здесь я нравлюсь.

Я имела в виду Оюну, но мужчины, кажется, поняли. Азыкгай потоптался немного и поднял со снега отрезанную косу. Призрачная ревнивая соперница у меня уже есть, еще и телохранитель будет. Почему-то мысль грела не хуже костра, и любопытство дергало за язык. Как Иннаар будет меня защищать? Я его почувствую?

— Дар Оюне преподнесу, — пробормотал Азыкгай. — От тебя, Ирина, и от тебя, Георгий.

Второй обряд получился короче первого. Может, потому что старый шаман его заранее подготовил. Коса свернулась красной змеей в чаше. Я машинально провела ладонью над воротом тулупа и повертела головой. Пальцы поймали пустоту. Странное чувство, но привыкнуть можно.

— Помогло хоть?

Я имела в виду все сразу: разрыв связи, благосклонность духа-хранителя местности, реакцию метки смерти и еще десяток явных и неявных вещий, сотворенных магией.

— Да, — синхронно ответили шаманы, но продолжил один Азыкгай: — У тебя метка стала прозрачной, а у Георгия совсем исчезла.