Глава 16

Домой я влетаю. Забрасываю на вешалку платок, следом летит шубка.

— Вам звонили…

На слова не размениваюсь — отвечаю вопросительным взглядом.

— Ваш коллега, дознаватель…

Значит, Ирмис. Больше некому.

Точно откликаясь на мои умозаключения, передатчик оживает и мне остается протянуть руку, чтобы коснуться трубки.

— Мейд? — Ирмис уже спокоен — по крайней мере, голос его не звучит возбужденно, — ты где была?

— По делам ездила, — не посвящаю в подробности я, — чего хотел?

Мой тон общения грубый, почти хамский — но времени на вежливые расшаркивания у меня нет. И, хоть я пока ещё ничего не знаю, но ощущение того, что я кубарем качусь со снежной горки уже стоит за спиной.

— Я по поводу твоей просьбы, — правильно понимает меня коллега, — накопал кое-что. И… это не совсем то, что ты просила. Но тебя заинтересует.

— Не томи.

— Не могу, — тут же дает заднюю дознаватель, — я не один. Но могу извозчиком передать, хочешь?

— Спрашиваешь! — фыркаю и тут же понижаю тон, — Ирмис… только чтоб никто не видел.

— Да понял уже, — хмыкает мужчина: видать, сделал какие-то свои выводы, — ожидай, через пару часов выедет. Раньше, прости, никак.

В ожидании обещанной информации я не нахожу себе места — хожу по кухне, как заведенная. От раннего завтрака, предложенного Террой, отказываюсь и даже игнорирую печальный вздох горничной. Зелье, которым я зарядилась в ночи, продолжает действовать — и теперь чувствую тонкую ниточку обиды, потянувшуюся вдоль кухонного карниза. Это, на удивление, меня замедляет — и, присев в кресло у окна, я углубляюсь в неожиданную мысль.

Что-то в разговоре с Вальтцем не дает мне покоя. Что-то… маленькое, неуловимое, которое теряется сразу же, стоит мне начать ковыряться в подробностях. Странно как… надо бы подумать на досуге.

От затопленной печи идет приятное тепло и, понимая, что в ближайшие пару часов новостей не дождусь, я позволяю себе немного расслабиться. Руки, покрасневшие от долгого пребывания на холоде наконец-то теплеют, а ноги покалывает маленькими иголочками. Терра, наверное, чувствует мое состояние, потому что выходит из кухни и, вернувшись, накрывает меня пледом. Это срабатывает — и, глядя, как ловко девушка управляется с нарезкой овощей, я срываюсь в поверхностное забытье. Сквозь легкую дрему я слышу стук ножа о разделочную доску, непонятное бульканье и практически мгновенно замолчавший треск передатчика. Интересно, кто звонил? А, хотя… кому надо — дозвонится.

Я не отдаю отчета времени — лишь лениво ворочаюсь в кресле, устраиваясь поудобней. Ноздри щекочет соблазнительный запах выпечки, но даже это не может меня разбудить. Но спустя некоторое время в окружающем мире что-то неуловимо меняется — и запахи, и звуки отходят на второй план, уступая место кристальной тишине.

Я открываю глаза. В окно напротив бьют яркий свет и вся кухня будто пронизана солнечными лучами. Присмотревшись, я даже замечаю, как оседают на пол пылинки.

А вот привычной обстановки больше нет. Исчез крепкий стол, стоявший здесь в момент покупки, куда-то пропали стеллажи, которые я так тщательно выбирала и заказывала из Лойса. Дверь в кухню нараспашку — и через открытый проем я могу видеть незнакомую дверь в противоположной стене.

Странно…

Встав с кресла, я делаю шаг. Пол жалобно скрипит под ногами. Но меня это не волнует — куда больше изумляют произошедшие с домом метаморфозы. Шествуя по коридору, я даже не оглядываюсь по сторонам: отчего-то знаю, что там все без изменений. А вот дверь…

Её не было. Никогда — я в этом более чем уверена: лично двигала старый шкаф, закрывающий эту стену. Сейчас на его месте стоит небольшой тапчан, над которым висит картина.

Но дверь есть. Рассохшегося дерева, с цветной, будто прозрачной ручкой в форме головы медведя. Стеклянная вставка сверху заменена витражом — и сквозь разноцветные кусочки стекла в коридор проникает свет. И этот загадочный разноцветный узор на полу вырывает меня из странного состояния заторможенности.

Ручка ледяная наощупь и пальцы тут же колет острой болью. Но ладонь я не отдергиваю — проворачиваю тяжелый шар в руке и, слыша щелчок невидимого мне замка, тяну на себя.

И, уже сделав шаг за порог, вижу, как меняется мир вокруг меня.

Дома больше нет. Сада, впрочем, тоже и внезапно поднявшийся теплый ветер трепет мои волосы. Я стою на сером камне выжженной пустоши среди огромных, в несколько моих ростов валунов, тронутых тлением и… пеплом.

Мне даже оглядываться не приходится, чтобы понять, где я нахожусь.

Пустоши Шарры. Заброшенные, но не забытые. Здесь даже люди стараются не селиться, ограничиваясь Нойремштиром с одной стороны и заозерным краем — с другой. Встречаются, конечно, уникумы и любящие диковинные решения — но, как правило, они не задерживаются и возвращаются в цивилизацию намного раньше, чем планировали.

Внезапный порыв ветра почти сбивает с ног и, чтобы удержаться на ногах, я хватаюсь за ближайший валун. Ладони тут же обжигает нестерпимым жаром и я отдергиваю руки, делая шаг влево — туда, где от ветра остаются лишь воспоминания. Но ветер следует за мной — и толкает в спину, вынуждая все-таки выйти на открытую местность. Закрываясь от очередного порыва, я отгораживаюсь руками и уже не сопротивляюсь, чувствуя, как меня швыряет вперед — на потрескавшийся камень плато.

Я не падаю — меня будто аккуратно ставят на что-то твердое и ветер, будто по заказу, стихает. В попытке осознать, что это было, я отбрасываю упавшие на лицо волосы и, открыв глаза застываю, напоровшись на такой знакомый взгляд.

Риндан. Он стоит в десятке шагов и внимательно смотрит на меня. Мне почему-то очень неловко — к тому же, позвоночник тут же простреливает странной болью: как при переполненном резерве. Не понимая, что происходит, я делаю крошечный шаг назад, тут же упираясь в что-то твердое. Оглянувшись, понимаю — валун.

— Мейделин… — голос инквизитора звучит бесконечно устало.

— Риндан?..

Ответа не следует — но я чувствую, как в моей груди зарождается и начинает неприятно давить какое-то крошечное чувство обреченности. Будто мы…

— Что ты здесь делаешь? — в попытке быть услышанной я повышаю голос, но мои слова тут же уносит взявшийся из ниоткуда порыв ветра.

Максвелл не слышит ничего — и я лишь вздыхаю, глядя, как кривятся в горькой ухмылке его губы. Мне до одури сильно хочется подойти к нему, коснуться твердого подбородка, положить руку на грудь, почувствовать, как сильно бьется его сердце. Но каким-то шестым чутьем я понимаю — не сейчас.

Сейчас не время и не место. Но мне от этого не легче.

Внезапный гул, раздавшийся откуда-то слева, заставляет резко обернуться. Ничего — лишь низкая линия горизонта с догорающей алой полосой заката дает понять, что сейчас вечер. Небо начинает темнеть и мир быстро заполняется сумерками. Осознав, что ещё немного — и инквизитор исчезнет в ночном мраке, я все же предпринимаю последнюю попытку — оттолкнувшись от валуна, делаю шаг вперед и… взлетаю, в последнее мгновение замечая, как смазывается четкая картинка перед глазами.

Я резко распахиваю глаза и несколько мгновений пытаюсь прийти в себя и успокоить выскакивающее из груди сердце. Надо мной склонилась Терра и мне требуется время, чтобы понять, что я дома, в родной кухне, на старом, но таком любимом кресле.

— Что… что произошло?

— Мисс Локуэл, вы так кричали… — горничная пытается ограничиться этим объяснениям, но, повинуясь неясной причине, все же продолжает, — я решила вас разбудить.

— Спасибо, что вмешались, — голос прерывается хрипом и я откашливаюсь.

Мой кашель прерывает деликатный стук в дверь и я все же покидаю насиженное место, чтобы открыть.

Мистер Мейр (ну конечно, кто же ещё?) сдержанно улыбается, протягивая мне тонкую форменную папку:

— Вам просили передать.

Немногословность мужчины понять можно: слухами земля полнится быстро, а управление — ещё быстрее. Наверняка просветили о моей ситуации.

Я вежливо благодарю и, наблюдая, как извозчик движется к калитке, развязываю тесемки, скрепляющие края. Да, действительно негусто — пара копий фирменных бланков, стопка страниц, исписанных мелким бисерным почерком и несколько газетных вырезок — тоже копии, разумеется.

— Мисс Локуэл, может, позавтракаете? — Терра не теряет надежды меня накормить.

Но я непреклонно качаю головой и взбегаю по лестнице в спальню. Плотно притворяю за собой дверь, кладу папку на стол и, присев на краешек стула, углубляюсь в информацию.

Документов не очень много, но при этом…

Да, Ирмис был прав — действительно немного не то.

Газетная вырезка одиннадцатилетней давности почему-то радует сообщением о свадьбе инквизитора Лавджоя с некой мисс Лавинией Уилдред. Ещё одна, поменьше — о рождении первенца и… да, третья тоже свидетельствует о пополнении в семействе. Четвертая заметка совсем немногословна, но от этого не менее печальна — я ознакамливаюсь с новостью о разводе супругов и невольно морщусь — ох уж эти столичные порядки! Ладно бы только хорошие вести оглашали, а тут…

Бланки подробностями тоже не радуют — в них я с удивлением опознаю выписки о семейном положении. Свидетельство о заключении брака и такое же, но с другой печатью — о расторжении. Отдельно идут бланки с информацией о рождении детей. Двое — мальчик и… ещё мальчик. Здесь все совпадает. Мельком проглядываю оба свидетельства и хмурюсь, увидев в графе “инициатор развода” инициалы Лавинии. С чего бы ей вдруг расторгать брак? Да ещё с двумя детьми на руках?.. Нет, это что-то странное.

А вот последний документ, кажется, способен пролить свет на ситуацию. Копия отчета за печатью кардинала об установлении наблюдения за миссис Лавджой. Подробного. Пристального.

Пробегая взглядом строки, я холодею. Не знаю, на что пошел Вальтц, но инквизитор явно воспользовался служебным положением. Интересно, где Ирмис нашел этот документ? Такие обычно под семью замками держат, а ещё лучше — сжигают. От греха подальше.

Неизвестный наблюдатель хорош: сжато, но от этого не менее подробно он описал все подробности наблюдения. Встречи, случайные визиты, контакты… и отдельно, конечно же, выделил центральную фигуру наблюдения.

Риндан Масвелл, ведущий консультирующий инквизитор по особо важным делам. Да, действительно… важная шишка. Такие просто так в Лаерж не приезжают — разве что по каким-то своим делам. Выходит, что и в данном случае мужчина здесь краткосрочно.

Что не помешало ему завести со мной интрижку.

Горько усмехнувшись этой мысли, я продолжаю изучать документы. Все прилично — случайная встреча на улице, короткий разговор в летнем саду, танец на королевском приеме… да, интересная жизнь у Максвелла, не чета суровому лаержскому быту. А вот, пожалуй, и суть вопроса: три встречи в одном из кабинетов столичного управления инквизиции — каждая не более получаса.

Отложив отчет, я ещё раз тянусь за бланком расторжения брака. Я хочу сверить даты — и интуиция меня не подводит: миссис Лавджой подала на развод спустя ровно три недели с момента последней встречи с Максвеллом.

А это может означать только одно: Риндан и Лавиния…

Приступ тошноты накатывает внезапно и, оттолкнувшись от стола, я отъезжаю по полу прямо на стуле. Понимание того, чем я только что занималась, приходит сразу — и я запрокидываю голову, чувствуя, как на глазах вскипают слезы. Зачем я это делаю? Кто меня вообще просил? И, главное, почему меня так волнует прошлое инквизитора?!

Нет, так дело не пойдет.

Пихнув папку в первый попавшийся ящик, я сбегаю вниз и проворачиваю вентиль крана. Холодная вода отрезвляет — но я ещё несколько минут стою над раковиной, пытаясь пригасить мерзкое ощущение от копания в чужом белье. Мне стыдно и неприятно, что я в это влезла, но при этом необходимость понять, что происходит, кажется мне единственно правильной.

Нет, так я ничего не пойму, только запутаюсь ещё больше. К тому же, я не совсем понимаю, что побудило меня развить активную деятельность. Интерес? Нет. Странное отстранение? Тоже нет.

Я стою в ванной, кажется, вечность, прежде чем до меня доходит истина в последней инстанции. И лишь после этого я сдавленно выдыхаю и хлопаю себя по лбу, осознавая очевидное.

Вызванный дилижанс приезжает спустя полчаса. Это время я зря не теряю — наконец-то радую Терру своим аппетитом и, умяв две тарелки мясной похлебки, последние несколько минут чахну рядом с аптечкой, выжимая из флакончиков всю их чудодейственную силу. К ночному зелью я добавляю ещё пару ингредиентов и, влив в себя получившуюся жидкость, едва сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть её обратно. С учетом моих аллергий Джо не добавляет в концентраты вкусовые компоненты — и я вынуждена довольствоваться истинным положением вещей.

Вещи я собираю быстро. Теплое платье — в случае, если понадобиться задержаться, — планшет и переносное перо. Сверху в сумку летит книга, которую тоже выдал мне этот несносный исследователь: тяга к загадкам у мужчины не поддается никаким объяснениям.

Ну ничего, мне не привыкать.

Последнее, что я делаю перед выходом из дома — набираю номер дежурного кабинета. Скрываться мне не хочется, но трубку бросить придется, если её возьмет…

— Дознаватель…

— Ирмис, — прерываю я, бросая короткий взгляд на часы, — ты через час заканчиваешь?

Мужчина понимает все быстро.

— Да.

— Я заеду за тобой. Буду ждать у задних ворот, — быстро выпаливаю и кладу трубку. Передатчики вряд ли будут прослушивать — отстранив меня, Максвелл наверняка думает, что решил проблему.

Но он не учел главного — я сама по себе… та ещё проблема.

Ирмис действительно ждет меня у задних ворот — точнее, в нескольких десятках шагов от них, за углом. Густая поросль облетевшего плюща слабая защита от любопытных глаз. Спасает другое: в этой стене крепости окон совсем мало.

Извозчик послушно тормозит, повинуясь моему стуку, но дознавателю не привыкать — стоит лишь дилижансу замедлиться, а мне — приоткрыть дверцу, как Ирмис заскакивает прямо на ходу, вынуждая меня отпрянуть внутрь.

— Привет, Мейд, — он мимолетом касается моей щеки дружеским поцелуем и устраивается напротив, — о чем речь пойдет?

— О моем кабинете, — наконец трогаю животрепещущую тему я, — что там происходит?

Дознаватель фыркает:

— Цирк. Алвис и Максвелл с ночи пытаются взломать твою защиту. Я предложил, чтобы тебя, значит, позвать, но твой инквизитор на меня так зыркнул…

Я тихо смеюсь, оценив расстановку сил.

— Я не приеду. У меня допуск отозвали.

— Им никто не мешает выписать разовый.

— Это если они меня найдут, — решаюсь частично раскрыть карты.

Брови коллеги медленно ползут на лоб — аккурат под пшеничную копну вьющихся волос.

— Уезжаешь куда-то?

— Временно.

— И куда же?

— Да тут рядом.

Я не хочу сообщать подробности — и мужчина это понимает, равно как и то, что, если наша встреча перестанет быть тайной, не избежать ему допроса.

— Я смотрела твою сводку. Там много непонятного.

— Ну, что нашел… — разводит руками дознаватель, — могу ещё покопаться, да, боюсь, вызовет вопросы.

— Не стоит, — качаю головой, — этого достаточно.

— Удивлена? — уточняет мужчина и тут же добавляет, — я сам долгое время понять не мог, при чем тут Максвелл. Только когда…

— Где ты это взял?

Мой голос звучит напряженно и, как я не стараюсь, в нем все-таки проскакивают истеричные нотки.

— Попросил приятеля из закрытого архива. Он мне должен… разумеется, при моем горячем обещании, что дальше тебя это не пойдет.

— Не пойдет, — соглашаюсь, — спасибо, это многое объяснило.

— Ты про их интрижку? — уточняет коллега.

— Не только, — вспоминать прочитанное мне откровенно мерзко.

— А что еще?

Я сглатываю — не привыкла делиться насущным. Но с чего-то надо же начинать…

— Он меня отодвинул. Как табуретку, — в тишине кабины экипажа мой голос набирает громкость, — забрал все мои дела! Отстранил от службы! Не объяснил, что происходит! Решил, что я все стерплю! И… — спазм, сдавивший горло, выводит меня из строя.

Подумав, я решаю не продолжать — и так всё ясно. И Ирмис это понимает — успокаивающе дотрагивается до моей затянутой в перчатку ладони и, откинувшись на спинку сиденья, отодвигает шторку на окне.

— Мне не надо многого, — наконец решаюсь подвести итог, — я просто хочу разобраться, что происходит. Хочу истины. Если он подумал, что я бездумно приму его решение, то он ошибся! — тихо заканчиваю я и только затем замечаю, что мои руки сжаты в кулаки.

— Значит, решила не бросать начатое? — тихо интересуется Ирмис и я улыбаюсь через силу.

— Ты же знаешь, я всегда довожу дела до конца, — сообщаю очевидное и, подумав, добавляю, — особенно если меня разозлить.

— Да, ты можешь, — смеется мужчина и в этот раз я его поддерживаю.

Высадив дознавателя у дома с засыпанным снегом палисадником, я прошу возницу заложить небольшой крюк и, выскочив из дилижанса, запасаюсь газетами. Я не читаю регулярные издания, но в голове почему-то вертится разговор с Максвеллом на кухне. Ну… просмотрю, чего уж там.

Возница, видя кипу изданий, ухмыляется:

— В дорожку, мисс?

Не видя смысла поддерживать разговор, я киваю, а мужчина, будто не замечая, продолжает:

— Тоже верно. Оно в пути быстрее спорится.

От дальнейшего разговора меня спасает стена дилижанса и, радуясь, что в этот раз путешествую в тепле, я сбрасываю верхнюю одежду. Дилижанс сразу же трогается с места, минует привратную площадь и выезжает за городские ворота. Выглянув в окно, я замечаю столпотворение гвардейцев у боковой калитки и мимолетно хмурюсь: подобное у нас только в преддверии важных праздников. Но день Отца позади и в ближайшее время никаких мероприятий не планируется.

Но не мешало бы проверить.

Газеты мирно дожидаются моего внимания на сиденье и, разворачивая верхнюю, я даже успеваю полюбоваться на забавную иллюстрацию, нарисованную неизвестным художником. Мы, одаренные, не приветствуем карикатуры на начальство, но здесь, пожалуй, можно сделать исключение: мастер карандаша и ластика удивительно умело изобразил кардинала, вещающего с трибуны на фоне нашей лаержской крепости.

При воспоминании о работе, с которой меня так ловко подвинули, я заполняюсь горечью. Но грустить не время и, пролиствая страницы, мне удается погасить возникшее вновь раздражение. Все образумится — и я твержу себе это так уверенно, что и сама начинаю в это верить.

Ветви заснеженного леса проносятся мимо. На удивление, начинает теплеть — и белоснежные сугробы проседают просто на глазах. Я некоторое время бездумно гляжу в окно, а затем возвращаюсь к газетам. Пролистываю пристально, вглядываюсь в каждую страницу. Тщетно — ни ярмарок, ни каких-либо других массовых собраний. Даже мероприятия, посвященные открытию нового магазина перенесены на неделю, о чем и имеется соответствующая статья.

Тогда почему столько охраны?

Я почему-то вспоминаю нашу поездку в Нойремштир и особенно — гвардейца, остановившего экипаж перед въездом в городок. А ведь там тоже был усиленный патруль — правда, я связала это с проведением ярмарки: повышенное столпотворение требует повышенного внимания. Но… не обязательно ведь причина должна быть единственной, верно?

Эти моменты требуют осмысления и я пересаживаюсь к другому окну — туда, где нашел свое пристанище миниатюрный раздвижной стол. Планшет почти закончился — и, глядя на оставшиеся пустые страницы, я почему-то испытываю жгучую тоску.

Стены Нойремштира будто выныривают из-за бесконечного леса. Красноватый камень стен, узкие бойницы — декоративные, конечно же: никто здесь не воюет уже давно, — и красно-черные мундиры гвардейцев. Стоит мне увидеть служащих кардинала, как дилижанс, будто по сигналу, замедляет ход и останавливается аккурат у ворот. Я отдергиваю шторку и изучаю сложившуюся обстановку. Взгляд выцепляет из черно-красного водоворота мундиров золотые пуговицы — но удивиться парадному варианту формы я не успеваю: в окно заглядывает усатое лицо.

— Цель визита?

Я не тороплюсь отвечать — и рассматриваю гвардейца. Круглое лицо, красный нос картошкой и пухлые, словно обиженно надутые губы. Такому что ни скажи — будут дополнительные вопросы.

— Начальника позовите, пожалуйста, — прошу я и отворачиваюсь, чтобы парень не увидел моих вспыхнувших щек.

Мысли в голове быстро выстраиваются в логическую цепочку. Временное отстранение от службы всегда носит локальный характер. И, даже если Максвелл решит известить об этом окрестные управления, ему потребуется время. Но, судя по всему, сейчас инквизитор занят моим сейфом — а значит, у меня все шансы сыграть на опережение.

— Старший гвардеец Вествуд, — в окне появляется другое лицо.

— Дознаватель Локуэл, — я разворачиваю на ладони знак института дознания и она озаряет тусклым зеленым светом внутренности экипажа, — в местное управление.

Вествуд кивает, но отходить не спешит — вначале пристально изучает метку: изображенный в круге треугольник в обрамлении зеленоватых лучей, проводит над ней ладонью и я едва не вздрагиваю, ощущая резкую боль в ладони. Да, охрана-то явно непроста: среди гвардейцев одаренных — единицы.

Но проверка заканчивается быстро: гвардеец убирает руку и, прислушавшись к себе, едва заметно кивает:

— Проезжайте.

Ворота медленно распахиваются, пропуская нас внутрь.