Глава 26

Проходит еще несколько дней прежде, чем в веренице однообразных будней что-то меняется. Начинается все стандартно — звонком в дверь, который я уже научилась слышать даже сквозь плотно закрытую дверь. Но взволнованно-радостный голос Адель заставляет меня вслушаться в происходящее — но я только и слышу, что суету внизу и скрип лестницы.

Максвелл появляется на пороге внезапно и я не сдерживаю радостного возгласа. Риндан тоже рад — я не успеваю сказать ровным счетом ничего, как оказываюсь в теплых объятиях. От инквизитора пахнет морозом и почему-то специями и я утыкаюсь носом в свитер, с наслаждением вдыхая новые запахи.

— Я тебе книги привез, — шепчет Риндан мне прямо в ухо, — в книжную лавку новый завоз был.

Но я счастлива и без книг — и лишь обхватываю его крепче за шею.

— Еще сладостей. Твои племянники, судя по всему, счастливы.

— Ещё бы, — наконец поднимаю голову, — им прошлых на один зуб хватило.

— Обжоры, — беззлобно сетует инквизитор, — прямо как мои сестры.

Но меня уже не обмануть — я вглядываюсь в его лицо, понимая, что не все так просто.

— Ты просто приехал или…

— Или, — кивает Риндан, — мы наконец-то закончили предварительное расследование. Только документы вначале подпиши.

Но я уже и без того вижу темную папку, зажатую в руке мужчины. Кажется, ему удалось сделать невозможное — и оформить мне допуск к делу. Интересно, чего ему это стоило?

Я подписываю документы — их чертовски много и пару раз даже приходится брать передышку, чтобы перо не дрожало в пальцах. Но Максвелл терпеливо ждет рядом. Судя по всему, он не торопится и, стоит мне расправиться с последним приказом, одобрительно кивает.

— Я не думал, что так все повернется, — признается он, откладывая папку на прикроватную тумбочку, — признаться, недооценил.

— Алвиса? — я удобнее устраиваюсь на подушке.

— Все, — неопределенно машет рукой инквизитор, — хотя в первую очередь, конечно же, его. Но давай я лучше начну сначала?

— Со взрыва лаборатории?

Но Риндан качает головой.

— Намного раньше.

С минуту в комнате царит тишина и, глядя на окно, за которым крупными хлопьями падает снег, я настраиваюсь на разговор. Долгий — сомнений в этом у меня нет.

— Все началось около тридцати лет назад в одной дружной столичной семье, — тихо начинает Максвелл и я откидываюсь на подушку, прикрывая глаза и отдаваясь рассказу, — пожилая бездетная чета все-таки решилась усыновить ребенка — десятилетнего мальчика-сироту, который рос в одном из столичных приютов.

— Вальтца?

— Да. Они были рады даже такой возможности продолжить свой род. Собственно, Лавджой ни в чем не нуждался — баловали его безмерно, давая возможность делать все, что вздумается и исполняя все прихоти. Но Вальтц не наглел. К тому же, в нем открылась безмерная тяга к знаниям, которая только радовала приемных родителей. А когда выяснилось, что он еще и одаренный…

— Разве так бывает? — я приоткрываю глаза, — разве это не известно заранее?

— Бывает, — морщится Риндан, — к сожалению, в приютах зачастую не знают о прошлом детей, которые поступают к ним на воспитание. Собственно, и не хотят знать — но Лавджой и не рассказывал. Лишь в восемнадцать, когда у него пробудился дар он сообщил, что был инициирован. Говорил, что не помнил этого раньше — хотя теперь я в этом сомневаюсь, — инквизитор коротко улыбается.

— Ты… догадывался, что он… — я не договариваю: уж больно нелепо звучит вопрос.

Но меня понимают.

— Да, у меня были соображения, — кивает Максвелл, — во время командировок я был у него дома. Детских снимков у него не было — и все альбомы начинались примерно с одиннадцати лет. Но вопросов не задавал — у нас были не настолько близкие отношения. Приемных родителей Лавджоя к тому времени уже не было в живых и огромный особняк, отошедший Вальтцу, был пуст. А как ты знаешь, свято место…

— … пусто не бывает, — заканчиваю за мужчину я и тут же требовательно на него смотрю, — объясни!

Риндан смеется и легко проводит пальцами по моим растрепавшимся волосам.

— Обожаю, когда ты так задаешь вопросы!

Я хочу возразить, сказать, что ничего особенного в этом нет, но Максвелл уже продолжает:

— То ли состояние Лавджоя, то ли его знания начали притягивать различных людей. К тому времени Лавджой уже служил ведущим инквизитором и ему прочили хорошее будущее и блестящую карьеру. К моменту, когда ему исполнилось тридцать, он уже раскрыл с десяток громких дел и имел хорошее имя в определенных кругах.

Инквизитор замолкает, отбрасывает с лица волосы и глядит на окно. Я повторяю его движение, но не вижу ровным счетом ничего: прикроватный столик и стоящая на нем лампа загораживают весь обзор, поэтому я лишь вопросительно смотрю на мужчину.

— Снег, — коротко поясняет тот, беря меня за руку, — опять метет.

— Зима же, — улыбаюсь.

Мне безумно хочется спуститься вниз и ощутить снег на ладонях. Но наш семейный исследователь, кажется, взялся за меня всерьез — и от его многочисленных зелий меня даже не держат ноги.

— Лавджой, — напоминаю я, возвращая Риндана к тебе разговора.

— Да, Лавджой, — послушно соглашается он, проведя рукой по лицу, — ему прочили прекрасное будущее. Но судьба, как всегда, внесла свои коррективы.

Труба отопления, протянутая вдоль стены, протяжно гудит, принося в комнату новую порцию тепла.

— Тогда в столице поднимали голову сразу несколько запрещенных организаций. Кардинал только вступил в должность и его позиция была достаточно шаткой, — он коротко улыбается, — молодой мальчишка, как считали в народе, плохо подходил на роль королевского наместника.

— Как показало время, в народе ошибались, — констатирую я очевидное.

— Да, он действительно стал всеобщим любимцем, — кивает Риндан, — но позже. А тогда на него организовали настоящую охоту. Чего только стоят три покушения! Это сейчас я понимаю, что фанатики уже тогда видели в нем угрозу — ведь он сразу дал понять, что не намерен проявлять толерантность к инакомыслящим. И инакомыслящие это услышали.

Я вздыхаю — как иногда мало нужно для человеческой ненависти. Кардинал в свое время тоже хлебнул фунт лиха — но умудрился не только сохранить лицо, но и обрести всенародное признание.

— Я не могу утверждать наверняка, но у меня есть подозрения, что та же организация, которая стояла за взрывами, и организовала все три покушения, — будто нехотя продолжает Максвелл, — и, не достав до кардинала, они решили выразить свое мнение другими способами.

— Взрывы, — понятливо киваю я.

— Взрывы. Много, чертовски много взрывов.

Мы некоторое время молчим, а затем инквизитор снова продолжает:

— Не могу точно сказать, когда Лавджой пополнил ряды этой секты, — последнее слово он будто выплевывает, — но все сводится к тому, что семь лет назад он был уже в их числе. Тогда диверсии стали другими — более точными, выверенными. Изменился их характер. И главное — заклинания.

— Но… зачем? — я все еще не могу понять.

— Вот это самое сложное, — Максвелл усмехается, — я склонен полагать, что здесь вмешался случай. Вербовка в подобные организации мало похожа на вселенский заговор. Обычно все проще: милый разговор с такими же одаренными, как и ты сам, дружеское плечо, теплая компания… Последователи порядков темных веков редко выглядят страшными чудовищами, предпочитая быть ими по сути. В общем, Вальтц втянулся. И немалую роль в этом сыграл еще один человек.

Думать долго не приходится — ответ срывается с моих губ будто сам собой:

— Лавиния?

— Она. Они познакомились на одном из королевских приемов и есть у меня подозрение, что именно она и послужила причиной тому, что уже через мизерное время Лавджой душой и телом был предан убеждениям темных веков. Но, поскольку я обязн верить фактам, то сомнению не поддается только то, что Лавиния занималась вербовкой новых членов организации.

— Значит, любовь?

— Скорее, помешательство. Их с Вальтцем отношения развивались стремительно, уже через несколько месяцев они обвенчались, а всего через полгода на свет появился их первенец. После этого новоиспеченная миссис Лавджой засела дома и, видимо, за пару лет так истосковалась по столичной жизни и порядкам двора, что напрочь забыла, что она замужем.

— Она изменяла мужу, — утвердительно киваю.

— И список ее контактов был внушительным, — хмкрится, точно осуждая, Риндан, — и самое интересное, что Вальтц не верил в это, несмотря на то, что все происходило у него под носом. Не верил, не хотел верить — даже не знаю. Но однажды все изменилось.

Он замолкает и я даже слышу, как внизу, на первом этаже, Адель звенит посудой.

— Я тогда приехал в столицу по делу, — тихо, точно делясь сокровенным, сообщает Риндан, — видимо, привлек внимание миссис Лавджой, потому что на следующий день она пришла ко мне на прием. Говорила, что у нее есть информация по делу о взрыве лаборатории, — он выразительно хмыкает, будто вкладывая в этот хмык все свое отношение к Лавинии, — собственно, мне ничего не оставалось, кроме как допросить ее.

— Допросил? — мне стоит диких усилий сдержаться и не продемонстрировать свою осведомленность.

Но это не прокатывает.

— Да. Три раза подряд.

Говоря это, он не сводит с меня глаз и, понимая, что все тайное стало явным, я краснею, как рак. Кажется, отчет друга Ирмиса стал достоянием общественности. Ох и неудобно получилось…

— Кто тебе передал информацию обо мне? — мягко интересуется Максвелл, а его пальцы касаются моего подбородка и вынуждают посмотреть на него, — Джо? Ирмис? Вальтц? Кто?

— Я не скажу, — и, выпутавшись из крепкой хватки, я отползаю к стенке, — Риндан, ну что мне было делать? Ты ничего не рассказывал, а мне нужна была информация. Ну и копала… как могла.

Максвелл некоторое время смотрит на меня и, кажется, я вижу в его глазах отблеск восхищения.

— Потрясающие информаторы! — наконец выдает он, — подняли с такого дна, что даже я не догадывался о том, что эти документы ещё существуют!

— Значит, ты копался в моих бумагах, — решаю идти в ответную атаку я, — а мне, выходит, нельзя?

Кажется, я говорю лишнее, потому что уже в следующий момент слышу хриплый смех. Максвелл смеется — но даже сейчас я слышу легкую нотку грусти в его голосе.

— Мейделин, радость моя, — шепчет он, — мне даже в бумагах копаться не нужно — все написано у тебя на лице.

В ответ я хмурюсь, грозно фыркаю и набрасываю на ноги одеяло.

— Что там с Лавинией?

— Ничего. Сейчас ей займется королевская комиссия дознания и, если у них все получится, у нее мизерные шансы отвертеться.

— А дети? — решаю все-таки уточнить я.

— Домашний арест в любом случае никто не отменял, — поджимает губы Риндан, — но роль Лавинии на этом закончена не была, — добавляет он несколько мгновений спустя, — именно она обеспечивала Лавджою алиби во время других диверсий. А вот прикрывал Вальтца другой человек.

— Алвис.

— Бедняга Элинор не знал, что был всего лишь разменной монетах в играх Вальтца. На тот момент его вес в организации был ощутим — он получил право голоса, а благодаря своим знаниям — безграничный кредит доверия. И, я думаю, они в итоге достали бы кардинала, если бы не неверность Лавинии. После нашего с ней громкого диалога и воцарившейся вокруг него шумихи Лавджой словно с цепи сорвался — я думаю, у него просто не выдержали нервы. И он вышел из под контроля.

Вопрос задать я не успеваю — ответ на него приходит сам собой.

— По какой-то причине Вальтц решил действовать по собственной инициативе. Cледующие три взрыва можно назвать его чудовищной импровизацией. Он будто бы экспериментировал, модернизируя заклинание, которое использовал.

— Он и экспериментировал, — я тут же вспоминаю слова Лавджоя в старом хранилище, — подбирал мощность для своего “Иерихона”.

— Так или иначе, это было лишним. Своим поведением он подложил свинью всей организации, которая оказалась на грани разоблачения. Поэтому они приняли единственное возможное решение из всех — затаиться. Легли на дно и воцарилась тишина.

— Обманчивое ощущение, — я ежусь, будто от холодного ветра.

— Ты права. Но, признаюсь, им почти удалось достичь своей цели.

— Ты о чем?

— Три года от них не было ни слуху, ни душу. Ни малейшей зацепки. Расследование встало и мне все чаще предлагали — вначале мельком, а затем все настойчивее — сдать дело в архив. Но было одно “но”…

Я все-таки поворачиваюсь к нему. Риндан не смотрит на меня — его взгляд направлен в стену.

— На тот момент я смог установить тот факт, что Алвис был рядом с местами взрывов в нужное время. У меня были подозрения, но доказательств — никаких. Я сделал единственное, что мог — установил за ним наблюдение.

— И если бы дело оказалось в архиве, наблюдение бы сняли, — киваю.

— И я бы лишился последней ниточки, — подхватывает Максвелл, — я не мог так рисковать, Мейделин.

— И ты решился на провокацию?

— Именно. Правда, я не знал, кого промоцирую на самом деле.

Мужчина замолкает. У меня тоже нет желания что-то говорить — и я просто поглаживаю сухую ладонь.

— Идея пригласить кардинала принадлежала Вальтцу.

Мужской голос неожиданно резко звучит в тишине комнаты и я вздрагиваю, уставившись на инквизитора. Но тот лишь грустно улыбается.

— Ты представляешь, что было бы, если бы я действительно его вызвал?

— А почему ты его не пригласил?

— Не люблю лишних телодвижений, — и Максвелл как-то нервно дергает уголком рта, — подумал: и так много всего сделано, только этого еще не хватало. И создал видимость — благо, у меня были нужные знакомые.

— Вроде художника-карикатуриста? — фыркаю.

— Да, — и Риндан наконец-то коротко улыбается, — ну а дальше…

— Дальше я знаю.

Продолжать не хочется — и, повинуясь приглашающему жесту, я перебираюсь на мужские колени. Стул предательски скрипит и Максвелл реагирует тут же — подхватив меня, пересаживается на кровать. Теперь скрипит уже она — и мы тихо смеемся в унисон.

— Подожди, а что с Алвисом? — внезапно доходит до меня, — и с Вермейером?

Смех из комнаты как ветром уносит.

— До недавнего времени Элинор был уверен, что по просьбе Вальтца ездит передавать документы организации. Собственно, он и заговорил сразу после того, как узнал об истинной цели своих передвижений.

— Какой?

— Лавджой использовал его как ширму — наверное, чувствовал, что рано или поздно могут возникнуть вопросы. И в то время, как Алвис ездил в командировку… точнее, думал, что ездил, Вальтц прибывал в тот же город инкогнито, делал свое дело, производил необходимые расчеты и скрывался под шумок.

— И все подозрения падали на Алвиса… — тихо заканчиваю я.

— Абсолютно все. Собственно, поэтому я до последнего подозревал именно его. Да и касательно Лаержа у меня были соображения — ведь, если Лавджой действительно собрался на покой, то для благополучной и тихой жизни ему всего лишь требовалось закончить историю великого злодея, образ которого он так тщательно выстраивал.

— Что ты имеешь в виду?

Я уже знаю, что услышу. Но додумывать мне не хочется — и я с содроганием сердца жду истины.

— Всего лишь неудача при задержании. Крошечная ошибка или провокация — я не знаю, как он хотел это устроить. Но результат был бы одним…

— … и Алвис бы навсегда остался в том хранилище… — тихо заканчиваю я за мужчину.

Мне откровенно плохо и даже теплые объятия не спасают — я будто замираю, вновь оказавшись в темном хранилище рядом со статуей горгульи.

— Теперь все хорошо, — будто чувствует мое состояние Риндан, — Вальтц и Алвис заговорили. Лавджой, кроме прочего, активно называет членов организации и теперь их поимка — всего лишь вопрос времени.

Он будто успокаивает меня и под влиянием монотонного мужского голоса я расслабляюсь и закрываю глаза. В голове, будто сам по себе, возникает странный шум. Слишком много потрясений для одного разговора, пусть даже и длинного. Слишком.

— А Вермейер? — я заставляю себя открыть глаза. Наш диалог вымотал меня настолько, что я едва ворочаю языком.

— Ульрих пал жертвой собственной самоуверенности. Решил, что сможет быть нам полезен и уговорил Вальтца на встречу. Результат ты видела — Лавджой не хотел рисковать в этот раз, слишком многое стояло на кону. По прибытию в центральную тюрьму его досмотрит лекарская комиссия — у меня есть подозрения касательно его рассудка…

— Здравомыслящие такое не творят.

— Вряд ли последователей темных веков можно назвать здравомыслящими, — хмыкает Максвелл, — внешне оставаясь людьми, по сути они являются настоящими чудовищами. И я очень рад, что этих чудовищ скоро станет меньше.

Внезапный вопрос заставляет меня вынырнуть из дремы.

— Риндан, а что теперь?

Я не спрашивала его об этом раньше — но теперь, когда все осталось позади, я просто не имею права остаться безучастной.

Мужчина склоняется надо мной и я неосознанно тянусь навстречу, отвечая на поцелуй.

— Я не знаю, когда я заеду в следующий раз, — признается он, сжимая мои ладони в своих, — мне ещё нужно будет уехать в столицу по этому делу.

Вспышка грусти в груди заставляет поморщиться.

— Когда?

— Пока не знаю, — он все-таки присаживается на край кровати, — Мейделин, у меня служба.

— Понимаю, — киваю, — ты, главное, попрощайся.

Легкий поцелуй обжигает похлеще каленого железа.

— Обязательно, — улыбается Риндан, невесомо касаясь моей скулы, — ну как я могу иначе?